but they cradled me, yes?

— Смотри, Сынмин, это дерево! — восклицает Джисон, наверное, уже в пятидесятый раз. — Ты помнишь, как выглядят деревья?       Сынмин глубоко стонет, сползая на сиденье в машине Джисона. Тот превратил это в игру, делая вид, будто Сынмин годами не видел внешнего мира, и Сынмин ненавидит признавать, что находит это трогательным.       Также Джисон по-прежнему водит как ненормальный, что только усиливает общий дискомфорт от поездки в казино.       Странно, что Чан отвёз Феликса прямо в казино, а не домой, — но если он действительно настолько избегает этого места, Сынмин вполне может это представить.       Если честно, Сынмин ценит заземляющее присутствие Джисона. Его галлюцинации постепенно становятся менее тяжёлыми, но приятно знать, что Джисон не станет с ним играть. Только искренняя честность.       Он наблюдает, как Джисон замолкает, пару раз поглядывая на Сынмина, пока тот наконец не издаёт раздражённый вздох. — Спроси уже, что хочешь спросить, — требует Сынмин, и Джисон тут же отводит взгляд, подтягивая плечи к ушам. — Я вообще ничего не собирался говорить! — защищается он, а затем смотрит на Сынмина широко раскрытыми глазами, слегка виновато. — Но раз ты сам сказал...       Сынмин закатывает глаза. — Что?! Ты сказал... ладно, слушай. — Джисон опасно наклоняется к Сынмину, и тот хватает его за подбородок, разворачивая лицо обратно к дороге. — Следи за дорогой и разговаривай, Джисон-и.       Ласковое обращение срывается с губ совершенно без его разрешения. — Хорошо, хорошо, — говорит Джисон. — Ты сказал, что он называл себя богом смерти. Его имя буквально было Яма, да? Этот твой старик. Ты когда-нибудь выяснял, было ли у него настоящее имя? — Не мой, — быстро перебивает Сынмин. — И нет, никогда. В нашем мире настоящие имена обладают силой. Ту женщину, которую мы убили, мы знали только как Би. Она, эм... была довольно важной фигурой в этом мире. Это было одно из моих самых первых заданий. И просто чтобы ты знал, я не врал насчёт того, что раньше у меня была зависимость. Это было частью работы — погрузиться в этот мир.       Признание вырывается само собой, но Сынмин замечает реакцию Джисона — и явно испытывает облегчение. — Хорошо знать, — говорит тот, облизывая губы, явно всё ещё поглощённый занимавшей его мыслью. — Думаю, я бы уже никогда не смог тебе доверять, если бы ты мог соврать о чём-то подобном, когда мы... ну, когда мы прошли через всё это вместе.       Сынмин опускает взгляд на свои руки, всё равно переполненный стыдом. — Имя ведь должно быть в её списке, да? — после паузы спрашивает Джисон, будто специально подождал достаточно, прежде чем продолжить.       Он виновато косится на Сынмина, словно ожидает, что тот упрекнёт его за бестактность, но Сынмин всегда ценил прямолинейность Джисона. — Я немного знал о её делах до того, как она ушла. Когда я ещё только пытался пробиться в этой сфере, она была самым громким именем в игре. — Имя Ямы? — спрашивает Сынмин, следуя его мысли, и Джисон кивает. — Возможно. Но тот список умер вместе с ней. Глупо, правда? Так она поддерживала своё существование все эти годы. — Ты отдал ей своё, — говорит Джисон, сглатывая и глядя на дорогу. — Она узнала, кто ты на самом деле? — Не уверен, — вздыхает Сынмин. — У меня была команда. Они занимались тем, что подбрасывали нужную мне информацию. Мне нужно было избавиться от заказа на убийство. Он исходил от агентства, поэтому я заключил сделку с дьяволом. — Когда ты говоришь о нём вот так, ты даёшь ему власть над собой, — говорит Джисон настолько серьёзно, что Сынмин вздрагивает.       Они наконец останавливаются, и Сынмин совершенно не готов к тому, как Джисон переводит всё своё внимание на него. — Он умер как мужчина. Он гниёт, а ты жив. Он не победил, что бы там ни говорила тебе твоя голова. В конце концов он всего лишь какой-то мужик. Умер как последняя сволочь, и ты об этом позаботился.       Сынмин заворожён Джисоном и его агрессивной беспечностью. — Он не просто какой-то мужик, — тихо говорит Сынмин. — Он диктовал всю мою жизнь. — Он просто какой-то грёбаный мужик. Я не позволю тени ложного бога диктовать твою чёртову жизнь. Спасибо, но нам и без этого хватает, — говорит Джисон, и Сынмин понимает, что тот сравнивает его с Хёнджином. — Я тебе это докажу. Я покажу. — Как? — шепчет Сынмин, заворожённый властью, которую Джисон получает над ним одним лишь заявлением. — Это оставь мне, — отвечает Джисон, и голос его снова становится мягким, а на лице появляется улыбка, возвращая в воздух между ними привычную лёгкость. — Пойдём сразимся с ещё одним лживым богом, а? Пора хоть раз поставить этого претенциозного придурка на место. — Не думаю, что ты переживёшь это, если он услышит, как ты его называешь, — говорит Сынмин, принимая предложение Джисона таким, каким оно и было задумано.       Они выходят из машины и захлопывают дверцы за собой, создавая приятную симфонию хлопков. — Может, сегодня я и рискну выяснить, что будет, — говорит Джисон, направляясь к лифту. — А может, это сделаешь ты. Я бы с удовольствием посмотрел. — У меня и так достаточно неприятностей, — сухо отвечает Сынмин, когда они заходят внутрь. — Мне повезёт, если я вообще переживу сегодняшний день. Я подверг Феликса опасности и покинул пентхаус. — Вот о чём я говорю! — восклицает Джисон. — Ёбаный комплекс бога. Этому парню нужна хорошая взбучка. Только не от меня.       Они приближаются к казино, и воздух вокруг словно становится плотнее. В лифтах вообще есть что-то особенное. — Такое ощущение, что нам, наверное, стоит здесь потрахаться, — замечает Джисон, и Сынмин раздражённо выдыхает. — Что? Мы оба об этом подумали.

Так и было.

— Некоторые люди обладают самоконтролем и смирением, — напряжённо отвечает Сынмин. — Представляешь, если я войду туда, воняя ёбаным сексом? — Тебе это раньше не мешало, — ухмыляется Джисон, пристраиваясь позади Сынмина. — Тебя уже засняла скрытая камера.       Он целует Сынмина в шею, а затем указывает на камеру под потолком. Сынмин чувствует, как жар поднимается к шее, но отказывается позволить себя отвлечь.       Лифт наконец приезжает, и Сынмин быстро выходит, пока не сделал что-нибудь ещё, за что его могут наказать. Внизу живота лежит тяжёлый свинцовый шар.       Охранник пытается его остановить, но Джисон выступает вперёд, и лицо его хмурится. — Ты что, блять, делаешь? — спрашивает Джисон, и в голосе звучит злость. — Босс сказал, что никому нельзя входить... — охранник не успевает договорить, потому что Джисон приставляет нож к его горлу. — Разве не забавно? — спрашивает Джисон, но по его лицу совершенно ясно, что ему ни капельки не смешно. — Ну, раз босс так сказал, думаю, нам придётся пробиться внутрь силой, а? — Нет, нет, — говорит охранник напряжённо. Под напором Джисона всё его тело словно натягивается струной. — Просто проходите. — Я так и думал, — выплёвывает Джисон, отступая. — «Босс сказал, что никому нельзя входить». О-о-о, подожди, пока я расскажу это Минхо-хёну.       Джисон с силой распахивает дверь, и Сынмин нерешительно заходит следом. — Где он? — спрашивает Джисон, а Сынмин выглядывает из-за него и видит Феликса на диване, с пледом, собравшимся вокруг талии. — Как думаешь? — тяжело отвечает Феликс. — В своём кабинете.       Джисон наклоняется вперёд и уходит, почти крадясь. Сынмин остаётся позади, не совсем понимая, зачем вообще сюда пришёл. — Ты в порядке, маленькая утка? — спрашивает Сынмин, и Феликс улыбается ему, хотя выглядит немного разбитым. — Чувствую себя ребёнком, которого поставили в угол, — пожимает плечами Феликс. — Я немного сорвался, наорал ему в лицо. А он просто сказал, что отвезёт меня домой позже.       До них доносится повышенный голос Джисона. Сынмин не слышит, что именно тот говорит, но общий смысл понимает. — Охранник снаружи сказал ему, что нам нельзя входить, — говорит Сынмин. — Он сказал, что даже разговаривать с ним не собирается.       Феликс смеётся. — Идиот, — улыбается он. — Ну, если есть что-то, что может заставить его отреагировать, так это два его любимых маленьких психопата.       Сынмин от удивления широко раскрывает глаза. — Прости, — тут же говорит Феликс. — Это было грубо? — Возможно, — отвечает Сынмин. — Не знаю. Но почему ты сказал «любимых»?       Феликс закатывает глаза, и Сынмин чувствует себя оскорблённым. — Ты издеваешься? Он от тебя без ума, — говорит Феликс так, будто это очевиднейшая вещь на свете. — Ты не видел, как он держал тебя на руках, когда принёс домой той ночью. — Держал на руках? — переспрашивает Сынмин, наблюдая, как лицо Феликса смягчается. — Я думал, он на меня злится.       Феликс прикусывает губу. — Тебе стоит самому с ним поговорить.       Этот ответ Сынмина совершенно не устраивает, и он уже собирается сказать Феликсу об этом, когда слышит, как открывается дверь кабинета Чана. — Тебе стоит пойти поговорить с ним, прежде чем я сделаю какую-нибудь глупость вроде того, что заберусь к нему на колени и позволю ему трахать меня, пока мои мозги не полезут из ушей, — запыхавшись, говорит Джисон.       Его глаза широко распахнуты. Феликс оживляется. Сынмин отворачивается, чувствуя, как его накрывает тревога.       Его руки сцепляются, пальцы скручиваются, а затем снова расплетаются. — Расслабься, Сынмин, — говорит Джисон, мягко беря его за руки. Он всё ещё на взводе, но выражение его лица серьёзное и искреннее, пока он держит руки Сынмина. — Ты ведь понимаешь, что не можешь отвернуться от него? Он принял решение оставить тебя. Иди и заставь его с этим столкнуться.       Сынмин сглатывает, кивает и ни на секунду не отводит взгляда, черпая силы в бесстрашии Джисона.       Несмотря на заверения Феликса и Джисона, Сынмину всё ещё дурно от одной мысли о встрече с Чаном. Хотя последние несколько недель он больше всего на свете хотел его увидеть, осознание того, что Чан избегал его, вызывало тошноту.       Сынмин входит в кабинет Чана, чувствуя сердце в горле. — Джисон-а, я сказал тебе, что не хотел, чтобы охранники были с тобой грубы, клянусь, я... О...       Чан поворачивается в кресле и видит Сынмина, стоящего в дверях. Он выглядит растрёпанным, вокруг глаз залёгла измученная, бессонная тень.       От присутствия Сынмина на его лице появляется выражение почти благоговейного изумления. — Сынмин... что ты здесь делаешь? Ты должен быть... — Заперт? — наконец обретает голос Сынмин. Возмущение впивается ему в грудь, когда он наконец смотрит на него лицом к лицу. — Спрятан в своей стеклянной башне? Я, кажется, давно тебе сказал, что со мной это не работает, хён.       На лице Чана на мгновение появляется раздражение. — Сынмин, ты сейчас не в том состоянии, чтобы...       Но злость в животе Сынмина снова оживает. — Нет, ты прав, — горько говорит Сынмин. — Каждый день меня окружают мои провалы и тот бардак, который я устроил. Я должен быть мёртв. Ты должен был убить меня за то, что я сделал, но ты даже разговаривать со мной не хочешь?       Чан отводит взгляд, плечи напряжены. — Я не хочу сейчас проходить через это с тобой, Сынмин, — говорит Чан, не глядя на него. — Очень плохо, потому что я устал ждать, пока ты придёшь в себя, — огрызается Сынмин. — И я останусь здесь до тех пор, пока ты не скажешь мне почему! — Почему что? — спрашивает Чан, стиснув зубы. Плечи его напряжены от злости, которая буквально исходит от него. — Почему ты вернул меня! Почему я день за днём заперт в той комнате с людьми, чьи жизни я разрушил, которые каждый день страдают из-за того, что я разваливаюсь на части, хотя должен быть мёртв! Я должен быть мёртв, как все остальные монстры, которых я убил! — Ты не монстр, — тихо говорит Чан, и это только сильнее злит Сынмина. — Не монстр?! Тебя там не было! Хёнджин даже видеть меня не может! Я укусил Чанбина, потому что думал, что он чудовище у меня в голове! — кричит Сынмин. — Я монстр! И в тот день меня следовало пристрелить вместе со всеми остальными! — Ты не имеешь права умирать! — наконец срывается Чан. Он встаёт, но тут же, кажется, берёт злость под контроль и отворачивается к окну. — Ты не можешь вырезать дыру, а потом просто уйти, не заполнив её обратно. Нет. Ты останешься. Закончили. — Закончили?! — истерично кричит Сынмин. — Ты даже посмотреть на меня не можешь, да? Ты, блять, даже посмотреть на меня не можешь, но ожидаешь, что все остальные будут со мной разбираться? Ты ёбаный трус! Ты хочешь, чтобы я сделал это сам, так? Приставил пистолет к голове и облегчил тебе задачу? Ты слишком труслив, чтобы убить меня самостоятельно? — Только посмей, чёрт возьми.       Чан наконец двигается. Его глаза похожи на чёрные угли, а рука хватает Сынмина за челюсть. — Ты мой. Не трогай то, что принадлежит мне.       И Сынмин наконец коснулся её — той тьмы внутри Чана, которой прежде лишь едва касался кончиками пальцев. Настоящего, неподдельного зла внутри стоящего перед ним человека.

Сынмин жаждал большего.

— И что теперь? Я не могу умереть, значит, просто должен вечно жить в подвешенном состоянии? — спрашивает Сынмин, чувствуя, как глаза затуманиваются слезами.       Взгляд Чана следит за дорожками слёз по его лицу, и тот словно выныривает из ярости, в которую сам себя загнал, отпуская Сынмина. — Ты ведь тоже любишь их, да? Зачем мучить их вот так? Я... я довёл Чонина до панической атаки. Я не могу себя контролировать. — Ты можешь стать лучше, прежде чем кто-нибудь вообще что-то решит, — говорит Чан, отвернувшись от Сынмина. — Ты можешь отдохнуть, восстановиться, и если они захотят, чтобы ты ушёл, тогда ты уйдёшь. — Посмотри на меня, — говорит Сынмин, и в голосе звучит раздражение.       Чан продолжает держать голову отвернутой, красивое лицо напряжено, брови сведены, пока он говорит дальше, будто Сынмин вообще ничего не сказал. — Я всё устрою. Тебе не нужно беспокоиться о деньгах, — говорит Чан, словно это сейчас самое важное. — Я не собираюсь заставлять тебя страдать ещё больше, чем ты уже страдал. Я не животное, но... — Хён, посмотри на меня! — требует Сынмин и тянется к лицу Чана, возможно, собираясь повернуть его к себе, но не успевает. Рука Чана перехватывает его ладонь в воздухе, останавливая.       Но, независимо от того, куда направлялось движение, Сынмин добился своего. Чан смотрит на него.       Его взгляд плавится, а в глазах есть что-то неразгадываемое, от чего душа Сынмина начинает тосковать. Хватка Чана на его запястье смягчается. — Я... — пытается заговорить Чан, но, кажется, не может собрать мысли в порядок. — Я не...       Он пытается снова отвести взгляд, но Сынмин возвращает его к себе, на этот раз беспрепятственно касаясь челюсти Чана. Нужно попробовать что-то другое, потому что Чан снова закрывается. — Поговори со мной, — тихо приказывает Сынмин. — Хён. — Я не вижу выхода из этого, — признаётся Чан. — Моя работа – защищать, но...       Сердце Сынмина замирает, когда он наконец понимает настоящую проблему Чана. Тот всё ещё считает Сынмина своей ответственностью. Частью своей коллекции.       Он не отпустил Сынмина. Тот всё ещё принадлежал ему. — Я не могу всё исправить, — безнадёжно говорит Чан. — Мне нужно сохранить нас вместе, но куда бы я ни посмотрел, я теряю что-то ещё.       Сынмину почти хочется облегчить ему задачу. Вычеркнуть всех остальных прямо здесь и сейчас, чтобы Чану не пришлось выбирать.

Но тогда это всё равно не стало бы концом?

      Сынмин всё ещё чувствует собственническую силу метки, которую Джисон оставил на его груди. Силу неумолимого прощения Феликса. Веру Минхо в его искупление. — Если я смогу стать лучше, если смогу всё исправить, ты вернёшься? — тихо спрашивает Сынмин. — Ты всё ещё нужен им. Посмотри, на что сегодня пошёл Феликс, лишь бы добиться от тебя реакции.       Чан смотрит на него, положив руку поверх руки Сынмина. — Я не уверен, что это можно исправить, Сынмин-а, — мягко шепчет Чан, подтверждая ужасную мысль, которая уже давно скручивается внутри груди Сынмина. — Нет, это неправильно, — отвечает Сынмин немного отчаянно. — Я видел это. Думаю, я могу...       В глазах Чана тонет безнадёжность, но Сынмин всегда преуспевал в том, чтобы доказывать людям их неправоту.       Возможно, Сынмин был не так уж далёк от истины, когда обвинял Чонина в том, что тот бежит к Чану за решениями, но Сынмин знает, что сам может быть в этом виноват — в этой тоске, в этой болезненной потребности всё исправить.       Единственное хорошее, что когда-либо было у Сынмина, существовало в этой чёртовой группировке.       Если Сынмину не позволено умереть, значит, ему придётся бороться за своё место здесь, разве нет?       Для начала ему нужно было помириться с Чонином. В конце концов, именно он был бьющимся сердцем всего этого.