over and over again

      Сынмин... становится лучше. Даже произносить это страшно, словно можно спугнуть удачу, но, несмотря на то что он чувствует себя особенно трудным ребёнком, которого передают из рук в руки его опекуны, в его жизни постепенно начинает появляться что-то похожее на нормальность.       Хёнджин и Чонин всё ещё словно призраки, исчезающие на ветру, и Сынмин почти ничего о них не слышит — остальные удивительно молчаливы насчёт своих визитов.       Единственные, кто не сменяет друг друга бесконечной чередой, — Феликс и Чан. Чан редко бывает дома. Теперь всё немного лучше, но он до мозга костей привык избегать проблем, а внутри банды всё ещё неспокойно.       Похоже, многие так и не смирились с предательством Сынмина и тем, что его простили. И это было справедливо.       Оставить Сынмина рядом — огромный риск для положения Чана. Эта мысль тяжёлым грузом лежит на его плечах.       А Феликс... Феликс остаётся потому, что Хёнджин держится в стороне. Они до сих пор не помирились, и, похоже, этого не случится, пока Хёнджин и Сынмин не разберутся между собой. А это вряд ли произойдёт в ближайшее время.       Но Сынмин действительно становится лучше. Медленно, постепенно.       Таблетки заставляют его спать как убитого, поэтому ночи уже не наполнены бесконечными кошмарами. С наступлением сумерек он всё ещё начинает теряться, но теперь ему легче цепляться за реальность.       Крепко держаться за руку Феликса, когда жужжание мух начинает заглушать звук телевизора.       Извиняться перед Минхо, когда он не может есть, потому что еда в его глазах превращается во что-то совсем другое.

Просить остальных подтвердить, что реально, а что — нет.

      Чанбин и Джисон остаются его неизменными защитниками — немного бесполезными, но искренними в своих попытках отбиться от его собственного разума.       У Феликса есть врождённый талант заглушать этот шум бесконечным потоком слов. Это одновременно перегружает и успокаивает, но почему-то работает идеально.       А Минхо словно слишком хорошо знает, как ему помочь. Под его внимательным, изучающим взглядом Сынмин чувствует себя обнажённым до самой души.       Каждый день Минхо мужественно терпит ярость кошек Сынмина, деля опеку над ними с Чонином. И каждый день Сынмин немного расстраивается, что идёт не он.       Но в конце концов это даже не его решение.

***

      Он один — теперь такое случается редко, но всё же бывает, — когда входная дверь тихо открывается.       Сынмин уже привык, что люди приходят и уходят, поэтому даже не поднимает головы.       Он сидит на полу с Джиджи, позволяя чёрному дьяволёнку играть с его пальцами, то хватая их лапами, то слегка покусывая, будто никак не может решить, хочет ли поиграть или чтобы ему просто почесали ушки.       Он разочарованно вздыхает, когда Джиджи убегает встречать вошедшего. Сынмин падает обратно на пол, раскинувшись на спине, и вдруг кошка прыгает ему прямо на грудь. — Тебя здесь быть не должно, — тихо бормочет он, с трудом переводя дыхание.       Он садится, гладя Дайджин по ушкам, пока та чирикает своим привычным кошачьим голосом, шершавым языком облизывая его ладонь. — Сегодня ведь день твоего абоджи.       Минхо должен был забрать Джиджи только через несколько часов и большую часть дня отсутствовал. — Джисон? — окликает Сынмин, даже не вставая. Он уверен, что это его проделки. — Ты же знаешь правила. Нельзя... — Это... эм... вообще-то моя вина, хён, — раздаётся голос Чонина.       Сынмин вздрагивает и тут же вскакивает на ноги. — Нет-нет, не вставай. Я просто... ну... она сегодня очень беспокойная. Думаю, они скучают друг по другу. Несправедливо всё время держать их порознь, понимаешь? Поэтому я... ну... ладно. Мне лучше вернуться, пока Хёнджин не проснулся. — Подожди... не уходи... пожалуйста.       Чонин выглядит измученным. Он избегает взгляда Сынмина, лицо опухло так, как бывает у человека, который долго плакал. От этого сердце Сынмина болезненно сжимается.

Это ведь он довёл до такого мальчика, которого когда-то обещал защищать.

— Прости меня, — говорит Сынмин.       Чонин удивлённо поднимает голову. — Прости, что винил тебя во всём. Это не твоя вина. Правда... Мы были детьми, а тот ублюдок использовал нас, чтобы развлекаться. Взял наши самые страшные страхи и столкнул нас друг с другом. Я просто хотел, чтобы ты это услышал. Прости.       Он репетировал эти слова много дней. Продумывал, как их скажет. Как справится с чувствами. Но теперь всё кажется таким жалким. — Нет... тебе не за что извиняться, — отвечает Чонин и всхлипывает. Кажется, ещё немного – и он снова расплачется. — Я знаю, что тебе плохо, но всё нормально. Не нужно просить у меня прощения только ради того, чтобы остальные перестали тебя ненавидеть. Я уже сказал Хёнджину отпустить это. Чтобы перестал использовать меня как повод продолжать свою вендетту против тебя.       У Сынмина всё внутри опускается.

Хуже, чем он ожидал.

— Это не так, — резко отвечает он.       Чонин вздрагивает, но всё же смотрит ему в глаза. Они покрасневшие от слёз. — Я был неправ. Я... был не в себе. Да... ты сделал мне больно. Не буду врать. Но мы... мы...

Он теряется.

      Он никогда не умел говорить о таком. Когда он зол — мысли становятся ясными. Но стоит ярости исчезнуть, язык словно прилипает к нёбу. — П-прости... — тихо выдыхает он, опуская голову. Шея начинает гореть от смущения. — Я больше не хочу делать тебе больно. Не хочу продолжать наказывать тебя. Просто... я не мог наказать его.       Только когда прохладные пальцы Чонина осторожно разжимают его стиснутые кулаки, Сынмин понимает, насколько сильно был напряжён. — Всё хорошо... всё хорошо, — тихо говорит Чонин.       Когда Сынмин поднимает взгляд, тот снова плачет. Во время слёз он кажется невероятно юным. Сынмин снова видит того маленького мальчика.

Испуганного. Замкнутого.

      Дрожащего, когда тот рассказывал ему о своих страхах. Когда-то Сынмин называл это своей «силой старшего брата».       Стоило Чонину испугаться чего-то, как сам Сынмин вдруг переставал бояться. Спорить, защищаться, драться — всё это было страшно... пока Чонин не начинал бояться сильнее.

Тогда Сынмину казалось, что он способен справиться с чем угодно.

— Послушай, — мягко говорит он, осторожно стирая слёзы с его щёк. — У нас впереди целая жизнь. Я расскажу тебе всё, что ты захочешь узнать. Прости, что столько скрывал. Я знаю, как тяжело ничего не помнить о своём прошлом. — Да... — дрожащим голосом отвечает Чонин. — Это... всегда было ужасно. Не знать. Но знать... кажется, ещё хуже. Будто моё тело кто-то украл. Будто другой человек жил в нём, а я ничего не мог сделать. Я всё время представляю, как всё могло происходить. Это не настоящие воспоминания, я понимаю... но иногда почти убеждаю себя, что они настоящие. Я вижу, как делаю всё это. Вижу тот день, когда ушёл от тебя... и меня тошнит. Я даже представить не могу, каково было тебе...       Сынмину тоже становится дурно. Боль больше не принадлежит только ему. Он передал её дальше.

Как болезнь.

— И я так сильно люблю тебя, хён... — Чонин уже рыдает в голос, слова льются без остановки. — И я знаю... ты любишь меня не так. Или ненавидишь... Я даже не знаю. Не знаю, принадлежат ли мои чувства к тебе мне... или тому другому мне. Они кажутся моими... но если мои эти чувства... тогда, может быть, и все остальные тоже его? Даже те, что заставили его причинить тебе боль. А если я всё вспомню? Или никогда не вспомню? Я так запутался... Всё это случилось из-за меня. Я не смог оставить всё как есть и подверг опасности всех... даже тебя. У меня была мать, которая любила меня... но лучше бы я никогда этого не узнал. Лучше бы можно было вырвать это любопытство из себя. — Хватит. Перестань сейчас же.       Голос Сынмина звучит почти испуганно. Он видит, как Чонин проваливается всё глубже. — Я люблю тебя, Ян Чонин. Я так отчаянно хотел тебя ненавидеть. Правда хотел. Если бы ненавидел... мне не было бы так больно все эти годы.       Чонин поднимает на него мокрые, покрасневшие глаза.

Он прекрасен.

— Я любил тебя тогда. И люблю сейчас, — тихо продолжает Сынмин. — Остальные помогают мне выздороветь. И тебе помогут, если ты позволишь. Я знаю, прошлое причиняет тебе боль. Но я хочу, чтобы мы прошли через это вместе. Мне надоело страдать. Надоело злиться. Спорю, ты тоже устал.       Чонин кивает. Но осторожно освобождается из его рук. — Я не тот человек, которого ты любишь, — хрипло говорит он. — Я другой. Ты любишь... и ненавидишь... так сильно... но я уже не он. Ты влюблён в призрака. Я не могу стать тем, кем ты хочешь меня видеть. Я ничего не помню. Я — не он.

У Сынмина в горле встаёт ком.

— Нет... нет. — Ты сам рассказывал мне, хён... каким дорогим он был для тебя. Как... будто солнце всходило и заходило вместе с ним. Но его всё ещё нет. Здесь не он. Ты... ты не можешь использовать меня вместо него.       Это было нелепо..Чонин и был тем самым Чонином. Одним человеком, которого разделила лишь трагедия.       Но эта пропасть уже настолько укоренилась в его сознании, что он не узнавал самого себя в собственном прошлом. — Ты – Ян Чонин, — твёрдо говорит Сынмин. — Ты сильный боец. Ты преданный. Ты настолько заботишься о близких, что это буквально ломает тебя. Ты всегда ставишь любимых людей выше себя. Ради них ты бы стоял на страже до самого конца вселенной. — Это не... — Я говорю не о прошлом.       Сынмин перебивает его. — Я говорю о тебе сейчас. Я влюблялся в каждую твою версию, Ян Чонин. Любил тебя, когда мы были маленькими и боялись всего на свете. Любил, когда ты стал сильнее меня и начал дерзить чаще меня. Любил даже тогда, когда ты вышел за ту дверь.       Чонин делает шаг назад. Но Сынмин берёт его за подбородок. — Я любил тебя, когда ты посмотрел мне в глаза, представился и спросил, не встречались ли мы раньше. Любил тебя даже тогда, когда моё сердце разбивалось. Я полюбил эту новую версию тебя точно так же, как любил каждую предыдущую. Потому что в самой своей сути ты всегда остаёшься одним и тем же. Добрым. Мягким. Несносным. Моим. Ты всегда был моим. И я всегда был твоим.       Глаза Чонина широко распахиваются.

В них появляется восхищение.

— Я буду влюбляться в каждую новую версию тебя. Когда ты станешь старше. Когда поседеешь. Когда кости станут хрупкими. Я всё равно буду любить тебя. В каждой жизни я снова найду тебя... и снова влюблюсь. Раз за разом. Каждый раз. Ты мой.       Чонин резко подаётся вперёд и целует его. Его губы мокрые от слёз. Сынмин вкладывает в этот поцелуй всю свою любовь.

Всю боль. Весь страх. Всё горе.

И надеется, что Чонин поймёт.

— Я тоже люблю тебя, хён, — шепчет Чонин, едва переводя дыхание. — Даже не зная тебя... я всё равно любил тебя. — Только не отпускай меня снова. Слабость наконец прорывается наружу. — Я уже говорил тебе раньше, — отвечает Чонин, касаясь губами его губ. — Я больше никогда тебя не оставлю. Никогда.