Паныч и работа

— Вашек, милок, бросай спину рвать. У меня для этого батраки есть, – окликнула парня Агнешка, подходя к возу. – У тебя жинка вот-вот уж от бремени разрешится. – Ещё нет пока. Пока ещё жалуется на всё на свете, – вздохнул сын бакалейщика, садясь на воз передохнуть. – Но зато па собирается нанять помощника для поездки на Брновскую осеннюю ярмарку. С тех пор, как старый Солома упал с лесов, без него туговато справляться. Сегодня кузнец Индржих приходил, спрашивал работёнку для своего соседа со Скалицы. – Для Яна-то? Какой из этой белоручки помощник! Он только кулаком справно махать могёт, вот недавно только из корчмы взашей выставляла. Рысеку всю харю разнёс, позорный столб по нему плачет, – фыркнула корчемница. – В день, когда этот зассанный мошенник, который у меня в долг наливает, вынет воображаемую золотую ложку из задницы и начнёт таскать мешки с капустой, я закрою игорный стол и начну подавать яблочный сок заместо браги!

***

– Срань Господня, до чего же холодно! – причитал Ян в своём утреннем забеге вокруг лагеря, потешно вскидывая острые коленки. Ему казалось, что они смерзлись колом, как портянки на морозе, и вот-вот захрустят. Пан кубарем ввалился обратно в землянку, которую они с Индро позаимствовали на ночь у неведомых охотников. Вжавшись ледышкой под тёплый бок кузнеца, он услышал возмущённое полусонное мычание. – Курва мать, у меня ноги совсем окоченели! – пожаловался пан, и угнездил замёрзшие пятки на вздрогнувшей мурашками пояснице Индржиха. – Что, мои блохи тебя уже не пугают? – заметил он с ехидцей, щуря медвежьи спросонья глазки. Бывалому кузнецу дождливая предосенняя прохладца ещё морозами и не казалась – почти теплынь, и его дикий кочевой сон был тих и спокоен. Но, перевернувшись животом к Яну, он принялся растирать покрытые гусиной кожей ноги паныча. Эпопея с блохами началась некоторое время назад. Когда жаркий июль догулял свои последние денёчки, август вошёл в права нравным властителем. После Ильина дня он, казалось, опустил в воду не ледень, а мудень. С середины месяца уже ночи становись некомфортно зябкими для лесных ночёвок на земле, хоть днём одумавшееся светило ещё припекало вовсю. Дока по диким привалам, Индржих, радостно привечал Барбоса в их общей постели. Несмотря на брезгливые протесты пана о вони псарни, грязи на лежанке, и непременных блохах, которые они рано или поздно заполучат от такого «третьего лишнего», кузнец продолжал согреваться мохнатой грелкой. Пока однажды он не почесал одно и то же место три раза подряд. Взгляд Яна тут же остыл, как у мертвеца, и он отсел от него с тарелкой на другое бревно. В тот же вечер Индржих был отлучен от панского тела до тех пор, пока не избавится от своих «новых соседей». Ян был неумолим, и перетащил свою лежанку подальше от Индржиховой – дескать, ему всё равно не будет одиноко в компании блохастого мешка и их общих друзей. – Ты уже столько раз намылся, что все блохи уж всяк спаслись бегством, – милосердно дал паныч доступ к своему телу, подставляя под шершавое тепло кузнечьих ладоней икры до самых бёдер. – Не, выше ничего не ищи – у меня от холода так всё скукожилось, что вышел поутру, а поссать нечем. Закончив с массажем, Индро прижал пана к себе, и накрыл шкурой, что служила вместо одеяла. – А я тебе когда говорил, что дом нужно нормальный искать, – мягко попенял он Яна. – Уж сентябрь на носу, а мы всё по лесам, да по постоялым дворам. – Да ну-у-у, я не хочу где-то оседать на одном месте. Это всё равно, что гвоздями себя приколотить, – заныл Птачек, вжимаясь в спокойное тепло своего соседа по ложу. – Ну, дождёшься до того, что на заднице нужно будет сперва корку ледяную разбивать, как на пруду, – хмыкнул Индржих. И покрылся ответными мурашками, когда прохладные руки прижали его крутой бок к себе. Время пролетело незаметно, как корова языком слизнула. Они были слишком счастливы, чтоб вести счёт утекавшим сквозь пальцы песчинкам-дням. После побега из Ратае, опьянев от вкуса свободы, Ян всё никак не мог ею наесться. Только лишь они выехали подальше из Липских земель, извращения понеслись галопом. Они хотели друг друга везде и на всех поверхностях. Так часто касались друг друга, что кожа начинала саднить. А если бы их мужицкая плоть могла народить, как у тлей, известных своим плодородием, то вокруг них уже бы бегало племя белобрысо-карих тлят. Они закупали в попутных корчмах самые вкусные деликатесы, чтоб затем лакомиться ими где-нибудь на лесных пикниках. Опробовали в глубину все попутные речки и водоемы, плескаясь до тошного, до синюшного головокружения. Загоняли коней, осваивая новые гоночные трассы, удили глупых глазастых карпов, соревнуясь, кто больше наловит, и кто лучше сготовит. В первом случае зачастую одерживал победу Ян, во втором же — неизменно Индро. Рвали румяные, или ещё не очень, чьи-то яблоки, и жадно грызли их на бегу, с хулиганским холодком по спине сбегая из чужих садов. Или же, умаявшись, просто сидели подолгу бок о бок, соединившись в одно целое под большим общим одеялом. Озаряемые закатным ли заревом, или туманно-сонной дымкой рассвета. И было так легко и невесомо сидеть так, рукой к руке, кожей к коже. Не пуржа снегопадом ненужных слов, в бесконечно комфортном молчании. С молчаливого «незамечания» Индржиха Ян купил где-то на развале ореховый лук и бил дичь к обеду. Излишки тушек он попросту бросал, скармливая растолстевшему Барбосу столько остатков, что тот уже начинал смотреть мутным глазом. На предложения Индро продавать оковалки, чтоб срубить грошей, пан презрительно фыркал. Вот ещё, будет он, шляхтич, мараться торгашеством! У него и так злата хватает. Злата действительно хватало. С таким обилием, что кузнец каждую ночёвку в селе боялся, что поутру они не проснутся, раскрашенные кровавыми улыбками по горлу. С какой-то тихой грустью Индржих повертел в руке голубиное яйцо сапфира, оправленного серебром, навевавшее воспоминания о Ратаевской жизни. Другой и беззаботной, когда все проблемы пана заключались в охоте за бабьим подолом. – И ожерелье твоей прабабки тоже здесь?.. – А то! Накой оно этой тупой корове Каролинке! Она даже читать, и то не умеет. Я просто пришёл и панским велением стребовал его назад, делов-то. Индржих поправил застёжку купленной паном ему от щедрот куртки. И подумал, что стребуй он и её назад, что ему в ней делать-то – попросту утонет. Индро казалось, что его жизнь замерла на кончике меча перед ударом. Тот самый словно замедленный, невыносимо быстрый момент перед выпадом. Перед ударом, что всё изменит. Он до сих пор не мог поверить, что Ян мог выкинуть такой фортель с побегом. Даже если гадкий издевательский голосок подсознания с привкусом Иштвана Тота зудел, что цели паныча были чисто эгоистичные (опять, снова, всегда, да кого он обманывает?), и бежал он скорее не к «кому-то», а «от»… Просыпаться в обнимку с его телом, в сладком коконе родного запаха, иметь возможность касаться бархатной кожи в любой момент – это всё было его, хоть на краткий блаженный миг. Индржиха жизнь достаточно макнула башкой в нечистоты, чтоб изжить наивность. Такие, как Ян, не принадлежат таким, как Индржих. Ветреного пана рано или поздно схватит тоскливой жаждой перемен, что вечно толкала его на безрассудства. А вкус свободы начнёт горчить, и он, кузнец, ничем не сможет сдобрить это кушанье. Не сможет возместить того, что Ян теряет из-за него (для него, ради него?), не сможет восполнить то, от чего пан отказался. Не сумеет дать капризному шляхтичу всего, к чему тот привык. Иногда Тотовский зудень под сердцем брал верх, и внезапно даже самое изысканное вино начинало терять свой аромат. Тогда Индржих искал тепла знакомых пальцев и, получив от них горячий ответ, давил писклявый голосок сапогом. А порой в груди что-то замирало лихим восторженным холодком, будто летишь с самой маковки сосны в бурную речку. Неправдоподобие происходящего – Ян, его Ян, только его! – заставляло Индржиха любоваться его изгибистым тонким профилем, украдкой, чтоб не попасть на острый насмешливый язычок пана, будто боясь, что этот мутный призрак в самом уголке глаз однажды истает. Индржих копил пановы взгляды на потом, складывал кучкой злата поцелуи, делал запасы прикосновений на чёрный день – чёрную жизнь – без него. Считал это чем-то глубоко сентиментальным и неловким, заслуживающим насмешки. Но однажды, проснувшись поутру, он сквозь сонный прищур увидел не слепящий утренний свет из окон корчемной комнатушки, а томно изогнутый профиль уже проснувшегося Яна. Прижав румяную теплоту щеки к изгибу плеча, он с плещущей в глазах нежностью скользил взглядом по грубым чертам деревенского лица. В глазах его не отражалось ничего, кроме ласки и тихой радости обладания. Индржих отчего-то смутился, и решил притвориться спящим. Но вспламеневшие щёки предательски подвели, и созидательная тишина сменилась тихим смешком. Совершенно определённо, порой пан был невыносим. Его страстная натура не терпела препятствий и ограничений, а любой, кто вставал между ним и Индро, рисковал навлечь на себя благородный гнев. И совсем неблагородную ревность. Однажды, намытарившись в лесу, парни доехали до маленькой деревушки. Индржих, скрипя песком даже в местах столь труднодоступных, что туда мог добраться лишь Ян, спешно отправился в купальни. После заезда «имени леди Годивы» верный оруженосец был весь чёрный от синяков и грязи. Парень в душе не имел, что это за Годива такая, но поминал её исключительно тихим злым словом. В её честь пан удумал воссесть на лошадях без седел, и в чём мать родила. Все вещи они оставили в лагере, который потом битый час искали под стеной внезапно начавшегося проливного дождя. Вдобавок Индржих не усидел на превратившейся в мыло под дождём спине Сивки, и на крутом повороте с диким воплем улетел в кусты. Разгоняя мурашки на согревающейся в бадье коже, Индржих лениво слушал бессильный стук грозы по крепко срубленной крыше. Вторая гроза разразилась, когда разыскавший корчму Ян вернулся в бани с непременно добрым вином, а не «той мочой, коей здесь потчуют». Взгляду пана предстала пасторальная картина: по-матерински вжав его голову в свои отборные дыньки, мыльшица в полупрозрачно-мокром платьице, присогнувшись, с плеском шуровала обеими руками в бадье. От такого зрелища мех с вином рухнул на пол, а кулаки паныча взметнулись вверх. С животным рыком «ах ты, лярва подзаборная! Лапы прочь, он занят!», Птачек отшвырнул девку в сторону. С щенячьим писком повалившись в свободную бадью, она вынырнула назад мокрой крысой, тщетно стискивая разбежавшиеся прочь из разорванного исподнего титьки. Шокированный и выходкой пана, и его публичностью, Индржих тщетно пытался объяснить, что девка обрабатывала дыру в его боку, коим он напоролся на валежник, когда улетел в кустари. Затем на шум пришёл хозяин купальни, и стало совсем брутально весело. Даром уже с сединами, мужик он был жилистый, и быстренько прописал агрессору ижицу. Булькая разбитым носом, Ян замахал кулаками, и в бадью брызнула юшка второго бойца. Индржих, знамо дело, не остался в стороне. И кончилось дело тем, что парни наперегонки удирали от приставов и колодок, холодя встречным ветерком натруженные кулаком хари. А кузнецу ещё – холодило и всё остальное, первородно-голое и недомытое. Парни уже слишком хорошо знали, чем кончается мордобоище в публичных местах, ежели ты в меньшинстве. Индро потом пришлось ночью, натянув одежу пана, прокрасться мышью в село, дабы забрать лошадей и оставленные на втором этаже корчмы пожитки. Позже, под сенью мокрых липок, Ян целовал ссадины на скуле Индржиха. А тот, в свою очередь, наградил паныча смачным щелбаном по лбу. «Ты когда-нибудь прекратишь втягивать нас в неприятности?!». Вместо извинений Птачек супился и ворчал, что-де эти долбаные крестьяне окончательно чокнулись, и их всех выпороть надобно. Выросший в замке, Ян привык смотреть на окружающих свысока, что на мусор под окном. И отношению к простолюдинам, как к людям, он не был обучен, и учиться не желал. «Вот как с таким сбродом можно рядом жить, как?» Как только слезливая осень турнула август прочь, их охотничьи эскапады с каждым днём становились всё менее и менее комфортными. Потребность в доме встала совсем остро, когда пан однажды ранним сентябрьским утром после очередной лесной ночёвки захныкал, что у него больно в спине повыше Тальмбергского шрама. – Вот нигде не бился, синяка даже нет, а так и крутит, зараза. Осмотрев Яна, Индржих напоил его горячим травяным отваром, замотал поясницу кафтаном из чесаной шерсти, и усадил на лошадь до ближайшего постоялого двора. После трёх ночей в тепле Птачековы почки успокоились, и беззаботный пан вновь защебетал об охоте. Но Индржих, уже успевший на Сивке обскакать все близлежащие деревни, пока Ян со скорбным видом хворал с книжкой баллад, сообщил о свободном местечке на кузне в Йиглаве. И ничейном домике, который они могли бы там занять. На вопрос, почему именно в кузне, Индржих не сразу нашёлся с ответом. Оттого, что это было то немногое, что он умел? Но также он мог бы и махать мечом за деньги, передавая желторотым пажам знания войны, тяжким урокам которой его научила жизнь. Но, возможно, отняв столько жизней, и пролив столько крови, он хотел наконец заняться не разрушением, а созиданием? Кажется, он начинал только сейчас понимать отца, который после целой жизни приключений уехал из Кутна-Горы, и осел в маленькой холмистой Скалице. Потому что пресытился болью и непрестанным боем, искал покоя, и покоя же хотел и для своего сына, который слишком рано схватил меч в свои ручонки – не для того, чтобы ковать, а для того, чтоб им махать. Но понять его Индржих смог лишь сейчас, обернувшись со своего грязного рыцарского пути, коий считают романтичным лишь впечатлительные, одетые в парчу, барышни. И Птачек. Думавший, что отошёл от учения Мартина на долгие, невозвратные мили, Индржих вновь брел по его пути. Выбирал не крошить черепа булавой с зубовным скрежетом, а править серпы для крестьян и ковать плуги. Простая, честная, добрая, уважаемая работа. Нужная. Яну, он конечно же, сказал иное – дескать, потому что думаю, что сдюжу эту работёнку. Тот бы не понял. Каково это – через звон молота по наковальне чувствовать дрожащую в воздухе связь со своим отцом. Каково это – через простой мужицкий труд отдавать почесть и благодарность отцу, что всегда поощрял его желторотую восторженную возню в кузне. И то, как незримо он чуял присутствие отца за спиной, когда меха разводили жар. Словно он тут, стоит в извечной позе – руки кренделем, подпирает дубовую балку с пытливым выражением тихой гордости на лице. Но обернувшись, видел только Яна. Скучающей пичужкой снующего по кузне, сыплющего бесконечными вопросами. И с неподдельным любопытством незнакомого с ремеслом человека, восхищался повседневной магией превращения железного прута в сверкающий клинок. Ян, своим светочем разгонявший мрачные тени прошлого, что вставали по его правую руку, каждый раз, как он брался за кузнечный молот. Домик, что Индржих присмотрел для них, был далёк от резных Ратаевских хором. Одним боком потонувший в зверствующем кустарнике – пехоте атакующего деревню лесе. На отшибе, отделенный от всей Йиглавы полями и пастбищами. С трепетно проросшей на требующей ухода крыше берёзкой, и с просевшей ворчливой дверью-старушкой. Внутри же вовсе ничего, кроме кривоватого, в пятнах кухонной истории, стола, шаткой лавки, да рассохшейся кровати на втором этаже. На панский суд Индржих дом представил с пущей неуверенностью, заранее ожидая гневных вельможных отповедей. Обойдя жилище кругом, Ян хмыкнул. Ещё раз, когда заглянул за ставни, отыскав там паучье селение. Третий – поскрипев входной дверью. – Походит на охотничий домик, – вынес наконец вердикт паныч, обнимая Индро за плечо. – Настолько далече от досужих глаз, насколько возможно. «Наше убежище от остального мира», подумал кузнец, чувствуя плечом налитое тепло его руки. Пусть всё ещё было далеко от идеала, но у них пока хватало денег, чтоб обставить этот дом по своему вкусу. Свить потайное гнездышко, где хрупкий росток их любви будет тихо и спокойно процветать, укрытый от всего мира. – В деревне, если кто спросит, моя девушка пропала без вести при нападении на Скалицу, – предложил легенду Индржих. – И я, дескать, ещё надеюсь её отыскать. – А я тогда буду вдовец! Это так печально, плак-плак, – подхватил Ян. – Настолько безутешный, что в сторону бабьего передка и одним глазком смотреть не могу! – Только бабьего? – шутливо уточнил Индржих, сгребая пана в широкие объятия. – Абсолютно! Хочешь, сейчас убедишься? Там, кстати, кровать-то хоть есть? – Есть одна, но такая хлипкая, что скоро её не будет, – ответил Индро, и резким движением подхватил пана в воздух. Тот пронзительно заверещал, оказавшись лицом у кузнецовой задницы, болтая пятками в воздухе. – Ты чего, перепутал меня с мешком муки? – игриво возмутился Ян, подгоняя свою лошадку хлопками по попе. – Как можно, мой пан! Мешок с мукой гораздо легче будет, – в тон ему ответствовал Индро, шлепая широкой ладонью по лежавшему на плече панскому ореху. – Помнишь, ты говорил, что коли нас зажопят, ты дядьке скажешь, что это я тебя скрал? Вот, облегчаю тебе легенду сочными подробностями! – Да я шутил! – захохотал Ян, видя промелькнувший под собой порог. – Дядька всё равно не поверит, ты ж такой правильный. Я думал, вообще меня в дом потащишь, как новобрачную, с тебя сталось бы. Опустив свой груз впервые коснуться ногами их нового жилища, Индржих слишком нежно, для своего размера рук, притянул к себе щёки пана. – Удивил? Ян коснулся его носа своим, так близко, что черты крестьянского лица распались на одного сплошного Индржиха, широколицего и румяного. – И удивляешь каждый день, кузнечик. – Добро пожаловать домой, мой пан, – обдал его теплом улыбки Индржих, ловя приоткрытые губы своими. Позже, притиснувшись селёдками в узкой кровати, Ян чутко прислушивался к чуждым звукам ещё только на бумаге своего дома: старческому оханью прокопченных балок, держащих на своих плечах низкий потолок, скрипу деревянных створок, кошачьей возне ветра – нанесши на чердак сухих осенних листьев, он играл ими, то закручивая в круговерть, то разбрасывая по углам. К этому звуку, вкрадчиво входя в силу, подтянулся и раскатистый храп Индржиха. Пан с тяжёлым вздохом посетовал, что не успел заснуть первым, и слушать ему теперь эту лесопилку полночи, пока не сморит. Но усталость взяла своё, и вскоре к клокочущему треску присоединились кратко присвистывающие трели благородного носа.

***

Индржих опять задерживался в кузне. Он знал, что пан будет снова дуть губки и складывать руки на груди скорбным крестиком. Но при этом едать он был готов за двоих, и непременно — что повкуснее. Поэтому кузнец брал на себя больше заказов, чем вмещал в себя световой день. Бил молотком по наковальне до тех пор, пока видел, куда. С мышиным шкодным топотком в кузню вбежал чумазый мальчишка. Отпрыск семейки пшеков, живущих в Йиглаве в большом неряшливом доме. Анжей, или Онджей, как там его звали. Пацан с порога завопил на своём ломаном Комарином наречии: – Дяденька кузнец, там в тawerna сейчас твоего sąsiad jest bity! Рысек сказал, что zabije na całego! Индржих сначала завис в сложностях с переводом, затем до него дошли слова «сосед» и «бьют». И, особенно, горько выученное жизнью – «убивают». Как был, в кузнецовом фартуке, Индржих сломя голову кинулся в корчму. Уже на ходу он понял, что так и тащит с собой в руке недоделанную заготовку для меча, рдеющую алым в полутьме, как греховный Прометеев огонь. Ну и… пускай. Даже не наточенный, в сильных Индржиховых руках он был грозным орудием, способным ломать кости и калечить. Он только молил на бегу, чтоб Ян был цел, и калечить никого не пришлось. К моменту, как он вбежал в «Сладкий персик», потеха уже подходила к концу. К горькому огорчению местных поддатых мужей. Птачека с разбитой губой заломали двое мужиков, а чтоб сдержать второго, дюжего мельника Рысека, потребовалось аж четверо. При этом мельник выглядел куда плачевнее, уже начинавший привыкать видеть мир сквозь узенькие бойницы подбитых глазок. Пан червем вертелся в суровой хватке, и метко плевался порозовевшей слюной в обидчика. – Хватит! – В полный бас заорал Индржих, спиной закрывая паныча. – Что стряслось? Кто начал? – Твой дружочек и начал, – ехидно сообщила старая корчемница. – Киданулся на Рысека, яко коршун. Марыська уж за приставом побежала. Мельник был не в состоянии изъясняться без мата. Но на его кипящих юшкой разбитых губах можно было разобрать, что именно он мечтает доделать с обидчиком за дверями корчмы. – Индро, не слушай эту харю козлиную! Рысек первый начал! – Тонко взвыл позади Ян. – Кому ты веришь, мне или этому говноеду? У него уж вместо мозгов одно тесто! – Сейчас приставы и разберутся, – потерла сухими ладонями Агнешка в предвкушении продолжения истории. – Плёточкой, ииэх! – А может, мы без них всё утрясём? – предложил Индржих, пиная ногой вновь разинувшего рот пана. И достал кошель из сумы. – Сколько? Говорить с паном Индржих смог, только когда они вышли за околицу. Сверкотанье цикад и чистый запах полей, сулящих близость дома, немножко остудили его кипящую голову. Ян, всю дорогу несшийся позади в тщетной попытке догнать рассерженного кузнеца, наконец-то с ним поравнялся. – Уф! Ну ты горазд гонять, – пропыхтел Птачек. – Тебя можно на скачки безо всякой лошади выпускать. – Ты мне зубы-то не заговаривай! Что там у тебя с Рысеком стряслось? Ян тоскливо вздохнул. Помолчал. И ещё раз. – Да говна он кусок, наисмердейшего, – нехотя ответил пан. – Другого я из твоих разбитых евонным кулаком целовалок и не ждал услыхать, – хмыкнул Индржих. – За что сцепились-то, скажи? – Этот мудозвон начал про тебя напраслину заливать! – Возмутился пан. – Тявкнул, что такой картофелемордый увалень, как ты, должен не у горнила ста-аять, а турнепку ка-апать, – перябедничал чужим басом Ян. – Дескать, мать тебя заделала на мешках с картошкой, и каждый клубень по очереди её приходовал. Ну я и решил, что фингалы его тупую рожу всяк украсят, сразу кажному в деревне будет видно, что он за дебил такой. – Но… но ведь ты сам надо мной подшучиваешь, что я крестьянин, и моими руками токмо репу копать? – растерялся Индржих. – Ну, то я! А тут какая-то голытьба умаруханная! – Таким непререкаемым тоном произнёс Ян, что Индро рассмеялся. Это было так по-Птачековски, так глупо, и так… мило. Злость куда-то пшикнула и испарилась в вечереющем небе. Он сгреб своего защитничка чести в охапку, прижал жёсткой рукой шею, и клюнул губами в висок. – Ты ж мой дурачок, – с нежностью выдохнул кузнец в его перистые русые прядки. Пан отпрянул, картинно распахнул рот до предела, и дурашливо выпучил голубые глаза. – Да как ты смеешь, холоп! Я тебя за такие вольности… к столбу приговорю! Вот! – Прошу прощения, мой пан, – отвесил поклон Индржих, стараясь удержать серьёзную мину, глядя на гримаску Птачека. – К столбу ты меня уже приговорил, к кожаному. А два раза повторять наказание никак не можно, ваше вели… Договорить он не успел. Пан внезапным рывком шлепнул кузнеца по мясистому месту, и тот, гогоча, ломанулся сквозь поле. Ян, с улюлюканьем – по пятам. Индро потерял преимущество на плетне, когда перекинул через него ногу, и застрял пяткой в корявых ветках. Птачек догнал его, вскочил, как на лошадь, запустил руки под кафтан, павший завязками под натиском паныча. Барбос, завидев кучу-малу, с радостным лаем бросился следом. Он молодцевато закинул передние лапы на Птачековы лопатки, и со скулящим причмокиванием принялся тыкать того своей раскрасневшейся морковкой в портки. – Эй, брысь! Ещё один по мою задницу пришёл, – ошалел Ян от такой дерзости, дёргаясь под возбужденным пёсьим весом. – Ты гляди-ка, яблоко от яблоньки недалече упало! Старые ветки оскорбленно вздохнули, и разбежались под тройным весом. Парни покатились по земле на радость Барбосу и вечерним козодоям, надрывавшимся в ближайшем лесочке. Индржих так хохотал, что не смог подняться, только булькал охрипшими смешками, и бодал лбом землю. Барбос с готовностью обратил ситуацию себе на пользу – уверенно обнял хозяина передними лапами и навязчиво принялся демонстрировать свою страсть. – Вишь, не след псину в постель было пускать! Дурной пример заразителен, — сквозь смех выдавил Ян, наблюдая за неприцельно пинавшимся пажом, не желавшим войти в историю, как первый случай собачьего человеколожества. Индржих наконец поднялся и, румяно сопя, принялся отряхиваться. – Сучку ему просто надо подыскать. – Хмм, а ты уверен, что именно сучку? – лукаво усмехнулся Ян и побарабанил пальцами по подбородку. – Кто у псины хозяин-то, ммм?.. Домой они добирались в шутливом споре, кто же теперь должен чинить поваленную изгородь. Единогласно сошлись на мнении, что Войтеку будет пользительно иногда горлышко бутылочное изо рта вынуть, и поработать ручками.

***

Индржих вначале узнал его по шагам – лёгким, по птичьи припрыгивающим, а затем уж разобрал нараспев мурлыкающие слова. – Мягким в пламени он стал, нужно много так сноровки, чтоб сковать любой металл, молотом работать ловко, – напевно тянул Птачек, вплывая всем своим великолепием в дымные чертоги Индржиха. – В кузне этот молодец, а при нём – его… конец. Последнее слово он щекотнул шепотком в ухо Индро, привстав на цыпочки. – Решил попробовать себя в поэзии, как тебе? – непринуждённо поинтересовался Ян, отступая назад. Через плечо пана была перекинута связка толстых форелей, нанизанных в последнем хороводе смерти на бечевку. – Первый же мой литературный опус, и сразу о тебе! Только смотри не загордись, кузнечик. – Очень необычно, у тебя талант, – похвально кивнул Индро. – Только, боюсь, подобный эпос ты сможешь зачитывать только одному слушателю, – кузнец сделал паузу, заранее наслаждаясь эффектом. – Барбосу. Птачек махнул с плеча, и гогочущий Индржих получил леща форелью. Утирая мгновенно провонявшее рыбой лицо, кузнец с шипением пара окунул меч в забурлившую кадушку. – На сегодня всё, – отрапортовал Индро, стаскивая фартук и рукавицы. – Ух ты! Так рано! – прощебетал Ян, пританцовывая с форелями. – Нужно, видать, почаще приходить тебе свои вирши зачитывать. – Нет, не потому. Дело кой-какое… есть, – чуть запнулся Индржих, окидывая взглядом разящего рыбой и тиной пана. – Только сперва нужно сходить домой переодеться. – Сюрприз? Для меня? Ммм, начало мне уже нравится! Ян задорно подмигнул кузнецу, ускакивая вперёд. Тот без улыбки пошёл следом, по дороге даже пару раз вздохнув. Дома, бросив рыбин на кухне, Ян долго топтался наверху. Индржих слышал скрип половиц под его суетливым шагом, и ещё до того, как пан показался на лестнице, знал, что тот расфуфырился. – Мы так редко теперь выбираемся вместе! Только не забудь хорошенько отмыться от своего чернушного ремесла, я не хочу, чтоб у меня сажа на зубах скрипела. – Ян… Мы не на свиданку идём, – отчего-то виноватым тоном начал Индржих. – Я работу тебе нашёл, сейчас туда и двинем. Договариваться. Пан издал невнятный писк, и спал с лица. Кузнец подумал, что так, наверно, выглядели первые ангелы, павшие на грешную землю. Ошарашенные, с враз поблекшей и посеревшей красой. – Какую, к чёрту, работу? – с истеричным смешком сказал Ян, будто Индро предложил ему раздеться донага и сигануть сквозь костёр. Хотя, наверно, даже это предложение вызвало бы в нём куда больше энтузиазма. – У бакалейщика Матуша. Его помощником для осенней ярмарки в Брно, – ответил парень максимально спокойным голосом. – Нужно будет сопроводить его на повозке, и там подсобить, с чем скажет… – У бакалейщика?! – Резаным поросем взвизгнул Ян. – Ты… ты сейчас издеваешься? Это шутка такая, да? – Нифига не шутка, я сегодня с утра с ним перетёр за тебя, и он согласился потолковать. Если сейчас не пойдём, то непременно опоздаем. – За меня? А ты спросил меня? – ударил себя кулаком в грудь Ян, аж до скакнувшего козлом тона. – Срать мне камнями размером с твою голову, я никуда не пойду. Пан с размаху рухнул на охнувшую лавку. Индржих устало засопел. Он ожидал чего-то подобного, поэтому заранее поработал над сбором аргументов. – Ян, у нас очень плохо с деньгами. «Потому что ты их все просадил на бухло и вкусняшки» – Ты знаешь, что ремонт дома сожрал почти все гроши, и я верчусь белкой в кузне, чтоб нам было на что жить. «Чтоб тебе было на что и дальше баловаться» – Я один не справляюсь, и если ты не подсобишь, нам будет просто нечего есть. «Уже нечего есть, после твоего откупа от Рысека. Дома осталась только чечевица, мука, репа, и десяток грошей» Индржих старательно обошёл все подводные камни, максимально избегая всего, что могло бы хоть отдалённо напоминать обвинения и попрёки. Но пан всё равно полыхнул. – Хочешь сказать, я ничего не делаю? А это, блять, что? – Рявкнул Ян, сошвыривая со стола связку речных мертвецов. – Этого недостаточно, пойми. Мы уже живём не в лесу, а среди людей. – Так нехер было из лесу уходить! С этого всё говно и стартануло! Пока мы не завели эту хибару, всё было замечательно, – крикнул Птачек, раскидывая руки. – Это ты хотел врасти в землю, как гнилой столб! – Я подумал наперёд, – ткнул пальцем в грудь Индржих. – Потому что бродяжничать – это не жизнь! Я хотел для нас стабильности. Хотел, как лучше, для тебя. – Ну охереть! Теперь у нас стабильно дерьмо и ругань! Ежели ты как лучше хотел, так какого же рожна подкладываешь меня под этого грязноноса Матуша? Оскорбить хочешь? Браво, вышло! Что, на большее я не гожусь, как на козлах трястись и корзинки раскладывать? – Потому что это просто работа, и не хуже других, – выкрикнул Индржих. – Это не углежог с чёрными по локоть руками, не прачка, заскорузлая от заусениц, и не могильщик, вонью пропаскудевший. Просто съездить туда-обратно до Брно, и получить гроши! А шелка и парчу трогать, да простит меня ваше шляхтное величество, вы не обучены, дабы в портные идти! – Индро, разговор окончен. Я не буду горбатиться на какого-то полуграмотного бакалейщика, – чётко, как для юродивого, произнёс Птачек. – Мой покойный па в гробу бы завертелся, ежели узнал, что его вельможный отпрыск таскает картошку для какого-то ухаря-торгаша! Bellatores машут мечом и защищают чернь, а laboratores – навоз в поля таскают, а никак не наоборот! — Ну, тогда поди помаши мечом, авось он тебе кашей с молоком на обед замироточит, – съехидничал Индржих. – Вопрос закрыт, кузнечик! – сухо отбрил его пан. – Предлагать мне такое? Ты запамятовал, никак, что я шляхтич! Да это просто оскорбительно! – В шелках родиться – это полдела, доброе имя ещё заработать надобно. Брать на себя ответственность, и принимать последствия, ежели накосячил. Птачек вхолостую дёрнул ртом, будто задыхаясь на суше. Затем выпучил голубые глаза, которые превратились из рыбок в стеклянные шарики, и завопил: – И ты считаешь, что я себе доброго имени не заработал? Я прошёл Небаков, Малешов, варил суп из собственных башмаков в ёбаном Сухдоле! А когда проломили ворота замка, сражался наравне со всеми, и был ранен, а не прятал свою панскую задницу на верхушке башни! – Да, потому что пражаки у стен стояли, и был вариант либо биться, либо позорно подохнуть с поднятыми кверху лапками, – осенним шмелем загудел Индро. – Но недостаточно быть храбрым в бою, для повседневной жизни тоже нужно мужество. А в жизни ты обосрался по полной. – Чегооо? – взвизгнул Ян, и аж подскочил на месте. – Да как ты смеешь? Я, Ян Птачек из Пирк… – Был им, – махнул рукой кузнец, точно отгоняя настырную муху. – В том-то и дело, что был. Ты зассал взять на себя ответственность. Капризный мелкий засранец, которому купили платье не по его нраву, а он возьми – и закати истерику. Хотел сорвать свадьбу, а как не вышло – хлопнул дверью и убежал! – Не смей называть меня мелким засранцем! – Дрожащим от гнева голосом воскликнул Ян. Его красивое породистое лицо перекосилось, зубы торчали оскалом бешеной собаки. – Я уже взрослый, а не какой-то там недоросль! – Да, ты не недоросль, — согласился Индржих. – Уже взрослый бараний лоб, поэтому лажаешь тоже по-крупному. И хлопаешь не дверью в свою комнату, а целой замковой дверью. Когда скрал дядины деньги и сбежал к чёрту на рога. – Я взял своё! То, что мне принадлежит по праву! Индржих вздернул указательный палец и, словно кинжалом, ткнул в Птачека. Его голос уже хрип от перекрикивания, и требовалась отчаянная помощь выразительных жестов. — Принадлежало бы. Если б тебе хватило духу повзрослеть. Половина Богемии пользует брак, как политический инструмент, и никак не по любви! Один ты психанул и убег! Так что теперь, Ян из Скалицы, придётся тебе чистить сральник и таскать картошку, ежели живот к ужину с голодухи подведёт. Потому что теперь ты такой же балбаторес, как и я. Ян мелко задрожал, будто на него напала жестокая лихорадка. Вскинул руки, сжатые в кулаки но, вместо того, чтоб сцепиться в драке, исступленно потёр ими лицо. – Ты бы хоть на минуточку подумал, ты, долбаторес, почему я так сделал? Что я бежал не откуда-то, а к кому-то? – надтреснутым, внезапно стихшим голосом выдавил Птачек. – Что моя жизнь целиком состояла из того, чего я не хочу. Всю жизнь дядя решал за меня, говорил мне, что делать, теперь ещё – на ком жениться. У меня медленно отбирали всё, что мне любо. Я просто хотел хоть что-то оставить себе, хоть что-то выбрать сам. Понимаешь?? Даже если меня за это потом в ад вперёд ногами утащут. Глаза пана замутились ледком слез. Гневные, горячие, отчаянные, они странным образом охладили Индржиха, словно на макуху ушат воды плеснули. Он сделал шаг навстречу, протянул руку сквозь разделяющую их яму обиды. Но Птачек ощерился, как бешеный лис, и треснул его по запястью. – Ради тебя я терпел унижения, стоял в колодках, умылся навозом, спал на голой земле, и живу теперь, как сельский босяк, – сломавшимся голосом прошептал он. — Я похерил своё панство, потому что хотел быть только с тобой. Впервые в жизни решил что-то сам. Выбрал тебя. Потому что думал, что ты тоже… что ты также меня… Срань! Голос Яна сорвался к подножию горы и разбился на тысячу осколков. Его лицо съёжилось, как персиковая косточка, плечи задрожали. Индржих бросился к нему, желая облапить крепко-крепко, прижать к себе, не дать распасться на части. Чтоб не видеть больше его слез, каждая из которых резала ножом. Но пан отшвырнул его, так сильно, что кузнец налетел спиной на очаг, и сшиб на пол котёл с извечной – нищенской, крестьянской, жидкой – чечевичной похлёбкой. — Не трогай меня! Не прикасайся! – завопил Ян, хватая миску из свежей, уже удачной партии, выставленной на просушку. Шваркнул о пол, схватил её соседку. – Я никогда не был *бацц* достаточно хорош *дзыннннь* для тебя! Никогда! *звеньк* Глина разлеталась вдребезги, рыдая черепками. Осколки летали по кухне, как злые осы. Взмывали от пола, рикошетом дроби отскакивали от стен. Вжавшись спиной в основание очага, Индржих сидел в тёплой луже обнимающей его похлебки, прикрываясь руками, как при обстреле из ручниц. Внезапно к грохоту гибнущих горшков присоединился хриплый вскрик. Индро дёрнулся, резко хватаясь за ухо. Внезапно тугим и багряным ручьём хлыванула кровь, боевыми пятнами разрисовывая рубаху. Ян разжал руки, роняя глухо вздохнувший трещиной снаряд под ноги. Попятился. Он не метил в Индро горшком. Тот не метил в него злым словом. Но оба попали. Рикошетом. Наскочив впопыхах на сундук, Ян толкнул от себя дверь, и пушечным ядром вылетел из дома.