Цыганская принцесса

Работа в «Сладком персике» встала б, кабы не сбившаяся с ног Марыська. Мотающаяся меж столиками с пивом и закусками, она то и дело обегала вставших монолитом кумушек. Те ничего на замечали окрест себя, занятые излюбленным занятием – прополаскиванием чужих косточек. – Войтек в поле работал, слыхал какие-то вопли из ихнего дома, – с горделивостью хотя бы косвенного свидетеля поделилась Мишка. – Сказал мне, нешто убивают кого, такой шум и гам стоял! – Ха! – Пренебрежительно махнула рукой Агнешка. – А я белобрысого тут видала, вчера вечером. Его ажно трясло всего. Выдул шнапса крепкого две кружки, а потом у него гроши кончились. Ох, как он бранился, требовал его величество какого-то Говноштайна немедля обслужить! – Думаешь, он и впрямь из шляхты? – Прищурилась Мишка, навострив уши. – Чем чёрт не шутит. Гонору-то у него, будто он здесь хозяин, – покачала головой Зора. – Посмотрите на его потёртую парчушку! Поди потомок какого разорившегося шляхтства. Или какой-нибудь пятый отпрыск седьмого сына. Гербовой бумажкой с таким статусом можно разве что в нужнике подтереться. Агнешка рассмеялась и одобрительно кивнула подруге. – Это ж сколько должно впереди стоящих родичей загнуться, чтоб ему крохи наследства перепали! Вот и скитаются такие «паны» по стране, играют мускулами, самоутверждаются мордобоем в тавернах, девок поганят. – Я слыхала, он вдовый, – тихонько сказала Мишка. – Может, оттого так горько ему? Жениться ему надобно. Добрая баба, авось, и выправит. – Горько ему, когда бухла в долг не наливают, – отозвалась Агнешка. – Да и кто ж пойдёт за такого? У него норов говённый, да ветер в голове. Товарищ один-единственный на деревне, и то с ним, вона, на ножах. Мишка подслеповато прищурилась и протяжно вздохнула. Постояла, приоткрыв рот, словно подзывая разбежавшиеся от тяжести прожитых лет мысли. – Ох, девоньки… Не важно, есть ли у кого «плохие» качества. Токмо появляется женщина, которая любит тебя, эти качества раз – и становятся хорошими. И ты уже не нерешительный – а просто все обдумываешь, ты не живешь мечтами – у тебя душа ребёнка, ты не копаешься в дурацких подробностях, а внимателен к деталям. Боле того, ты не терпишь неудачи – а пытаешься снова и снова. Поняли, о чём я? Старушка чуть ссутулилась, переводя дух после долгой речи. Подружки примолкли, даже скабрезная Агнешка не нашлась с ответом. Ей, волку-одиночке, неведомо было, каково это – видеть каждый день в ком-то единственном, кто остался рядом после похорон всех детей, в ком-то, к кому не гаснет огонёк души, что-то хорошее. Зора, резко обернувшись, захлопала товарок по спинам. – Всем ша! Глядьте, кого попутным ветром занесло! – Оох, воистину — помяни чёрта! А чегой-то у него за тряпка через ухо намотана? – Зашептала с присвистом корчемница, вся засучившись от предвкушения новых сплетен.

***

Раздражённо плюнув на порог, Индржих вышел из корчмы. Старая любопытная дура, только и годится, что косить глазом, да сплетни растаскивать, что собака – блох. Ухо его так и ела глазами, даром, что как Барбос, лизать не начала. – Ничего нам с тобой не остаётся, как справляться самим, – вздохнул кузнец, чеша за вислым ухом Барбоса. – Ну что, пёсик, ищи Яна? Где Ян, где наш друг? Ох, как хотел бы он это знать… Всю ночь с вечера крутило его, как от несвежего, словно принял он отраву. Сколько ни вертелся шилом на осиротевшей постели – где запах был его, а самого пана не было – и глаз не сомкнул. Твердил себе, что не след ему, как паршивой собачонке, вслед за панычем нестись. Да, густо он переперчил вчера. Так торопился работу в кузне раньше срока кончить, что не отобедал, и голодуха шорами глаза заполонила. Но ведь разве Птачек ему поводу не давал? Неужто Индржих, когда в это ввязывался, ждал чего иного? Когда вообще с паном было легко! Ян чертовски ветреный и переменчивый капризуля. При этом его господин. И уж так вышло – любовник. Он поклялся защищать пана, но никак не трахать. И именно с этого начались все проблемы – с чёртовых чувств, которые Индржих никогда не мог обуздать. Со стороны казалось, что над размеренным тихоней-кузнецом с медвежьим баском и широкой крестьянской переносицей они власти не имеют. То ли дело молодой пан, помыкаемый собственными страстями, как только возможно. Но на деле ветреный пан жил со своими эмоциями в большем ладу и согласии, привыкший свободно чувствовать и выражать их. Чем вечно зажатый Индржих, который так старался всё держать под контролем, что когда чувства его сбегали из-под замка, то начисто срывали все плотины. Каждый раз, когда Индро поддавался своим эмоциям, это приводило к безрассудствам и сокрушительным последствиям. Для него и – самое страшное – для тех, кто ему дорог. Возвратившись всем наперекор в Скалицу похоронить родителей, он создаёт целый сонм проблем для других людей. Особенно для Терезы, не говоря о себе самом, едва не сложившем голову от меча разбойников на родном пепелище. Наперекор совету Яна он играет в рыцаря в сияющих доспехах, дабы спасти Катерину на пруду. По итогу получает болт в плечо, и подвергает Яна страшной опасности. Тащить его тушку через лес с бандитами на хвосте, выступить почти голышом супротив одного из них, и едва не скончаться затем от полученных ран. Наперекор здравому смыслу он твердит, что больше не побежит от врага, и принимает решение биться с паном Берговым. В результате чего замок разбивает пушечным ядром, что приводит к помутнению разума Яна – ужасу перед теснотой и темнотой. Не говоря уже о пытках, кои ему самому затем достались в Тросках. Всякий раз, стоило Индро пойти на поводу у своих пресловутых эмоций, вокруг него начинали страдать люди. Что, если он вновь попал под каблук своих чувств, и навлек на Яна очередные неприятности? Да, его возлюбленный пан всегда скакал на безуздечном коне своих нескрываемых чувств. Но для того и был приставлен к нему Индржих! Трезво оценить опасность, обдумать, и защитить. А не возглавлять. Может, и нужно было повозить пана по окрестным лесам – день, два, неделю – а затем мягко поворотить к дому? Не пьянеть от глупых чувств, что не раз его подводили, а сесть и просто спокойно поговорить. Объяснить, что он делает это ради Яна, из любви к Яну – потому что если с паном что-то случится из-за его неуемных, медвежьих, неуправляемых чувств, это убьёт Индржиха на месте, столь же верно, как вражеская стрела. Ян вчера в слезах выкрикнул, что он просто хотел получить хоть что-то для себя. Стоило ли винить Индржиха себя в том, что он хотел ровно того же самого? Пёс брал след мучительно долго, больно уж шибко была земля у корчмы ногами всякими истоптана. Отчаявшийся Индро хотел было вернуться к дому, но Барбос глухо тявкнул и замер, как натянутая тетива. Отрывисто гавкая на ходу, он повёл Индржиха мимо деревенских домов прочь из Йиглавы. Зайдя в лес, пёс отвлёкся на зайца, но капюшоном Птачека был вернут на путь истинный. Пыхтя сквозь кусты, Индржих уже знал, куда они идут. Так и есть – скошенный бережок, толпы жухнущего рогоза, чёрная выжженная рана в плоти берега от кострища. Но ни следа Яна. Барбос подбежал к самой воде, и гулко залаял, эхом разносясь над бегущей водой. Индржих привстал на цыпочки, заглядывая в дупло, где они с Яном хранили удочки и снасти для рыбалки. Из дупла только шибануло трухой старого дуба и гулкой пустотой. – Барбос, где Ян? Ищи! – Тревожно повторил Индржих, глядя на продолжавшего лаять на воду пса. Барбос запрокинул башу и протяжно завыл, словно волк. «Как по покойнику», скрутило внутренности кузнеца. Затем пёс бросился в воду, растерянно побарахтался, и вылез на берег, бешено отряхивая холодную воду. В нос ударило запахом мокрой псины, забивая тинную зелёную затхлость пруда. Ослабев ногами, Индржих опустился на испещренный следами их вечеров берег. Не может же быть… Ян ведь хорошо плавает! Да и не сезон уж, после Ильина дня месяц с гаком как канул. Неужто он, как Алёнушка?.. Да нет же, его паныч слишком для этого эгоист! Или Индро снова кажется, что он знает Яна так хорошо, чтоб судить и объяснять все его поступки? Отняв лицо из чаши рук, он заметил дымки ниже по реке. Чёрные нити, стелящиеся в ленивом безветрии. Явно их раньше не было, и это точно чадили не трубы деревень – ниже по течению на многие мили тянулся лес, в котором никого, кроме дичекрадов и углежогов не водилось. И то, ближе к белокаменному Брно. Отряхнувшись от сырых крупок земли, кузнец пошёл навстречу дымкам. Может, раз там люди, так хоть что-то видали? Узкая пунктирная тропинка от реки привела его к разноцветному хороводу шатров. Штопаные-перештопанные, линялые от непогоды, залатанные яркой пестротой заплат – только одно племя в целом мире селилось в таких хлипких жилищах. Погладив чёрную лошадку, привязанную к берёзке у разобранных телег, парень громко окликнул кого живого. – Kon san tu? Sostar avilan? – спросил его вынырнувший из деревьев чёрный, как галчонок, мальчишка. — Я человека одного ищу. Понимаешь? Позови взрослого кого, а? – Me na xatărav tut, не понимат, – прощебетал паренёк, но поманил грязной рукой за собой. Индржих протолкался меж разложенных кибиток и черноглазых людей на вытоптанную площадку, на которой, стреляя искрами, горел очаг с большой кастрюлей острого супа. Кузнец начал повторять было вопрос женщине у котла, но его окликнул радостный, смутно знакомый голос. – Индржих! Amala! Иди сюда! – Тибор со своим раскатистым акцентом и колкой бородкой радушно обнял растерявшегося гостя. – Какими судьбами? Ох, что это у тебя с ухом, вражеская рана? – И ты здрав будь, Тибор! Да нет… дружеская, случайная. Я тут человека одного ищу, вдруг вы видали. —Подожди, сейчас. Марика, аv kate phenja, Индржих пришёл! Дочь Барона вынырнула из-за шатров с такой же радушной улыбкой, и расцеловала воздух у щёк Индржиха. От неё пахло розовым маслом и корицей, заплетенные в косы тяжёлые космы лоснились вороновым крылом. – Ты всегда дорогой гост здес, Индржих, – слишком чётким цыганским говором отозвалась она, смягчая жёсткость речи широтой улыбки. – Я рада, что наши destinura снова пересеклис. – Я ищу одного человека, он… – начал Индро и замялся. — Мы давно знакомы, и много всякого разного пережили. Мы поссорились, и он вроде как к речке убежал. Может, вы его видели? – Может быт. Как он выглядит? – Волосом светлый, на лицо капризный. Ведёт себя, как избалованный, вконец испорченный малец. С людьми разговаривает, будто на нём корона золотая, а все остальные говном помазаны. И шибко до выпивки охоч, что сухой сизаль с плетня. Марика безудержно расхохоталась, обхватив себя за бока руками. – Ну и пошто тебе такой frùkto нужен? Грошей задолжал, или счёты личные свести? – хмылясь в усы, поинтересовался Тибор. – Нет, я… дорог он мне, – смутился Индржих, косясь на бурную реакцию Марики. И скраснелся от осознанной абсурдности ситуации. – Это друг мой. – Ох, уморил! Не в бров, а в глаз. Есть тут такой garjo, волос светлый, лицо барское. Только вот выглядит худо, будто сам говном помазан, и кислый, что прошлогодний кизил. Лица просто на нём нет. Вынули из речки, как щенка мокрого, топитса что ли собралса. Сейчас в купальнях отогреваетса. – Что? – ахнул Индржих, не поверя ушам своим. – Как топиться? – Не знаю, он не говорит про это, – пожала узкими плечиками цыганка, ведя его за собой. – Много говорил про бол и обиду, жаловалса много на кого-то. Оказалос, на тебя, выходит. Видишь, сама destinura тебя сюда привела, потому что поговорит вам шибко надобно. Индржих отдернул полотняный полог, и в лицо ему пыхнуло влажным теплом. Единственный гость бань в широкой бадье горестно охнул, и булькнул вниз, только пузырики над головой побежали. Марика сделала знак девке из купален, и та, отпустив ведро с подогретой водой, вышла вслед за дочкой Барона. – Ян? – Неуверенно окликнул Индро, кончиками пальцев касаясь бледного ссутуленного плеча. Которое тут же стряхнуло его, как говённую муху. – Слава Всевышнему, ты в порядке! Я… извиниться пришёл. Русая макушка всплыла мокрой кочкой. Ровно настолько, чтобы оторваться носом от воды. – Уйди отсюда, — пробулькал в воду пан, так и не подымая глаз. – Я сделал свой выбор послать тебя на хер. – А я сделал выбор, что тоже хочу сполоснуться, – сказал Индржих, зорко осматриваясь по сторонам, дабы убедиться в полном их одиночестве. – И меня очень, очень интересует твоя волосатая задница. Резво скинув одежду, он подплеснул горяченькой из ковша с угольев, затем проскользнул в воду. Съёжившийся Ян отодвинулся от него, холодный даже в тёплой бадье. – Не надо, уйди, – тихо сказал он. — Я тебе ухо отрубил. – Что? Глупости! – Ухнул своим басом Индро. – Вот, смотри, всё на месте. Просто рассек кожу, но это ерунда, заживёт. Птачек наконец поднял на него потускневший взгляд своих голубых глаз, окруженных розовым припухшим кантом. Ухо под спавшей повязкой было всё в ореоле побурелой крови, но совершенно точно – на своём законном месте. Ян коротко коснулся раны пальцами, будто не веря одним глазам. Индржих поймал его руку, прижал к шершавой от щетины щеке. — Я не то сказал, что думал. Это зло во мне говорило. Зло, усталость, и голодуха, – повинился Индро, ловя его взгляд. – Я не считаю тебя трусом, и думаю, что ты многого для своих лет добился. Извини. Ян перестал вырываться, и прохладным ужиком обвил рукой шею кузнеца. – Да ничего я не добился. И всё потерял. За что не возьмусь – проёб за проёбом, – тихо отозвался пан, пальцами перебирая волоски на затылке Индро. – Я готов был ради тебя на безумие, но… с тобой я тоже облажался. Так что… извини, что твою жизнь опоганил. – Нет, нет! Не облажался, не опоганил! – Торопливо заверил его Индржих, хватая пана под водой за руку. – Мы всё поправим, всё будет хорошо! Ты только… не топись больше. Птачек хрюкнул, и очень странно посмотрел на друга. Затем затрясся в приступе беззвучного смеха. – Топиться? Кто тебе такой бред сказал? Ох, Индро, ты как дитя малое, в чепуху веришь… Я сома выуживал, попался здоровенный. И утащил меня скотина усатая, на глубину! Я только – фьють! – на берегу стоял, и нету. Нахлебался тины, а потом меня уже за шкирку эти бродяги на берег тянут. Сам, как рыбина, попался. – Правда? – Отлегло у Индржиха. – Вот те крест! Здоровенный сукин сын был, спину из воды воооот такую казал! Ян раскинул руки в характерном рыбацком жесте на все времена, едва в тесной бадье не врезав кузнецу по скуле. – Вот курва! А я подумал, что ты того, собой рыбок пошёл кормить. Или в Ратае возвратился. – Я? В Ратае? – Притворно ужаснулся пан. – Что б ты делал без меня, кузнечик! Глядя на него, такого блестящего от воды, с дурашливой улыбкой, с торчащими щёточками бровей и розовым от пара носом-морковкой, Индржих почувствовал, как внутри что-то вспыхнуло. Быстро, безудержно, мощно, как выстрел из ручницы. Схватив Яна за распаренные щёки, он жадно впился в сочный плод его губ. Замычав, тот с готовностью запустил пальцы в его затылок, вжимая в себя его как можно крепче, до последней молекулы воздуха. Пан приподнялся в кадке, с готовностью подаваясь навстречу, вода загуляла волной, угрожая потопом. Индржих вцепился раскрасневшимися руками в его плавные изгибы спины, опуская ласки ниже, щекоча лунку шрама от Тальмбергской стрелы. Именно в таком положении их и застукала Марика. — Вам ещё воды подогр… Oh, miro devlo, – выдохнула она, оглушенная заполошным криком, плеском, и девятым валом, столбом взмывшем над кадкой. – Это не, то ты подумала! – Тебе показалось, мы не… Парни загалдели одновременно, как в церковном хоре. Не зная, какую часть тела закрывать руками – хотелось лицо, а стоило бы – воспрявшие от водных ласк причиндалы. Их вспыхнувшими лицами можно было бы вскипятить остатки воды. Даже сразу лёд, минуя состояние жидкости. – Ćhave… Мальчики, успокойтес, – вскинула руки Марика, старательно отводя глаз от готовых умереть от смущения парней. – Конечно, я видела, что вы добрые друзья, и как туго меж вами тетива натянута, что на арбалете. Этого я немного не ожидала, но… – Сколько тебе заплатить, чтобы ты всё забыла? Я велю прислать денег! – тонко пискнул пан. – Пожалуйста, не говори ничего никому, ради нашей дружбы, – пробасил вконец смущённый кузнец. Марика тихонько покачала головой. – Я не собираюс вас срамит, я не inkvizicia. Индржиха я знаю как верного друга, который мне много помог. Я знаю, как для него много значит любов и famìlia. Так что… я могу только порадоватса за тебя, garjo, что destinura свела тебя с человеком чести. Только больше не топис. – Да не собирался я топиться! – Простонал Ян, роняя горящее лицо в ладони. – Хотя теперь-то уж точно утоплюсь… – Марика, пожалуйста, давай ты сделаешь вид, что ничего не видела? – Медленно произнёс Индржих, ловя взгляд её тёмных, цвета крепкого кваса, глаз. – Видела что? – Хмыкнула она, поводя изящными плечиками. – Вы тут… заканчивайте, а я одежду вам принесу. Ту, которая не выжми будет. Парни очень нескоро появились из купален. Не оттого, что яростно увлеклись продолжением – просто ждали, пока лица остынут до нормального человеческого цвета, а глаза станут способны смотреть на посторонних людей без жгучего перцем стыда. Но когда они всё же вышли… Ян и Индржих сполна узнали, как выглядит гостеприимство по-цыгански. Вроде бы ничего не имущие кочевники оказались щедрее шляхтных господ. Обоих парней одели в тёплую, согретую на костре кочевую одежду, с дымными нотками можжевельника и конской шерсти. Подсадили к костру в центре пёстрого табора, посреди галдящих на своём птичьем наречии, звенящих монистами цыган. – Помирилис, значит? Хорошо! – Обратился к ним Барон, наливая каждому по миске густого горячего супа. Тот ароматно пах незнакомыми травами, ухой, и лесом. – А тепер жмите друг другу руки. Ян отмахнулся – мол, мы что, дети малые, но цыганский голова был непреклонен. – Рана, нанесённая другом, долго болит, – кивнул Барон на опухшее багровое ухо Индржиха. – Коли не помиритес. Под гам и радостное улюлюканье кочевников пан и его оруженосец с пафосом военных батальных фресок пожали друг другу руки. И принялись за суп. Рыжий, плотный, невероятно острый, с кусочками рачков и угрей, похожих на капельки застывшей еловой смолы на зубах. Он выбивал слезу из глаз и подымал огонь во рту, заставляя хлебать студеную воду наперегонки, до ломоты в зубах. Оголодавший от осеннего купания Ян первым отставил миску в сторону. —Ладно, спасибо за гостеприимство, люди добрые. И за спасение тоже. Я ещё тому сому отмщу, так что не сымайтесь лагерем пока. На всякий пожарный. – А вы вместе, вместе приходите, – сказал Барон. – И больше не ссорьтес. Цыганская моя душа видит, что ваши тропки судеб вместе сплетены. Пока вы вместе, никакая беда вас не одолеет. – Нам правда пора, спасибо за всё, – тоже заторопился Индро. Марика кошкой поймала его ладонь, развернула осенним листом, расправила. – И вправду, линия судьбы твоя из двух половинок сострочена, словно две в одной, – нараспев произнесла она. – А ссоритес вы потому, что вы неправильно живёте, не по закону, ничем не связаны, как ковылины в поле на ветру. Вместе, но каждый о себе думает наперво, как дети малые. Индржих, покраснев как рак из супа, выдернул мгновенно заскользившую ладонь. Попятился, натолкнулся на такого же побагровевшего пана. – Индро, ну что она несёт! – Я же просил, ни одной душе!.. — Hei, что вы от цыган сокрыть хотите! – Добродушно рассмеялся Барон. — Наше племя всё видит, читает судьбы, точно раскрытую книгу, от нашего народа ничто не скроется. Мы люди свободные, и любовь наша свободна. – Нет такого Христова закона, что нам вместе быть позволит, – глядя в примятую траву полянки, тихо сказал Индржих. — Мы кочевники, до нас Богу недогляд. У нас свой Бог, кочевой, живём мы по своим правилам, – отозвалась Марика, прижмуряя свои бездонные чёрные глаза на плече Богуша. – Идём вперёд за цыганской звездой, как нам того желается, и другим не мешаем. – Вы тогда ответ за друг друга держать научитес, когда вас будет что-то большее, чем торопливое слово, вместе держат. Когда одним целым станете, – вкрадчиво сказал Барон, беря парней за взмокшие ладони, и соединяя их жестом доброго дядюшки. – Коль вы этого хотите. Я за добро, что ты сделал мне и Марике, отблагодарит тебя хочу. Ибо вижу я, что ваши дорожки переплела не война, и не дядька прихотливый, а на самих небесах вас крепко одного к другому пристрочили. Индржих готов был поклясться да хоть на самой Библии, что ни словечка не говорил старому Барону ни про Гануша, ни про даже самого Яна не рассказывал. Заверить пана, что хоть он и знает этих цыган, но никак никого подговорить на что эдакое не мог. Но во рту стояла сушь, что в печи, и жар этот пышущими волнами переплёскивался на щёки. Ян, словно в пульсирующем алом тумане, поднял лихорадочно блестящие глаза на Индржиха. Его закушенная крепкими зубами губа, и шальной взгляд на мокром лице отражали пановы мысли и желания, словно он гляделся в зеркало. – Это же сумасшествие, – беспомощно пробормотал Ян, крепко сжимая пальцы своего кузнеца. – Ну, ты же хотел ради меня совершить что-то безумное, – со смущённой бравадой отозвался Индро. – Но только – и если – ты этого хочешь, Ян. Мы можем сейчас просто пойти домой. И всё. – Хотел бы, но… я задам тебе такой же вопрос, Индро. Хочешь?.. – Взять тебя в свои цыганские принцессы? – Гулко рассмеялся кузнец. – Больше всего в этом грешном мире. То, что завертелось дальше, слилось в один пестрый, шумный, неразделимый сон. Они помнили дубовые венки на головах, как им связывали ладони расшитой тряпицей, танцы до упаду с шумом сливовицы в голове и румянцем на щеках. Сплетенные влажные до дрожи пальцы и закипающие от эмоций припухшие губы. И поцелуй. Посреди всего табора, в кругу людей, кричащих какие-то непонятные слова, но – непременно добрые, без злобы и осуждения. Когда они соединились губами, всех вокруг словно смахнуло огромной кистью, в звенящей в ушах тишине они были одни-одинешеньки, в своей заблиставшей новыми красками вселенной. Затем дождь ободряющих рук захлопал по плечам, гомон развесёлых слов забарабанил по ушам, Барон с улыбкой под пышными усами поднёс каждому по чарке пряного вина. Ночью, в выделенной им палатке, Индржих млел и от шума сливовицы в ушах, и от близости панского разгоряченного тела. Этот раз был непременно особенным, эта ночь – точно была особенной, но кузнец не чувствовал сокрушающей разницы, либо какой-то особой значимости. Он принёс свои обеты Птачеку уже очень давно, и продолжал приносить их в каждом поцелуе, в каждой близости. Как сказал Барон: «любов мало выбрат один раз, её нужно кормит, как костёр, делат выбор каждый ден, тогда она не погаснет». Для Яна, привыкшего к шляхтичному символизму, зачастую формальному и безо всяких чувств, сегодняшняя ночь ощетинилась тысячей новых звёзд на небесах. Постанывая, пан двигался под его умиротворяюще тяжёлым телом, прикусывал жёсткую кожу, до сих пор пахнувшую душистыми банными травами. Его обострившийся взор отмечал огромное множество деталей, закрепляя их в памяти – капельки влаги на широком лбу Индржиха, его красивое в своей простоте запрокинутое лицо, россыпь рыжиков-веснушек на предплечьях и тонкую голубоватую вену, тянувшуюся вдоль сильного бедра. Шумно дыша, он обхватывал мускулистую, идеально слепленную спину с дикими мышцами, обросшие жестким волосом подмышки, остро пахнущие потом и молодым сильным телом. Этой ночью никто ни в кого не вошёл, они встретили этот рассвет на равных. Они терлись своими набухшими мечами о бёдра, до жарких стонов хватались руками, гладили и ласкали, сочились густым, солоноватым, щекочущим мякоть ляжек соком удовольствия. Не спеша, изучали заново друг друга в новом непривычном статусе. Утомившись, они смежили глаза, спутанные и переплетённые, что бабкина пряжа. Покрытые быстро стынущими вне их тел следами ночных страстей. Даже во сне продолжая держаться друг за друга. Под чужим шатром, на чужой земле, что они внезапно сегодня сделали родной.