Долгая прогулка через поля

Отирая припухшие в суставах руки о подол, в корчму заглянула Мишка. Хозяйка кивнула ей и приподняла в воздух оправдание в виде целого подноса с пенными шапками. – Сейчас, дорогая, обожди! Разнесу хмельное и присяду. – Да не стоит, рано мне с утра ещё. Я просто так, сказать зашла, – отмахнулась глуховатая Мишка. Агнешка заправила слинявшие жидкие пряди под чепец, отложила в сторону опустелый поднос, и неумолимо похлопала по лавке подле себя. – В ногах правды нет, особливо в нашем возрасте. – Приходи сегодня вечером петуха есть. Мой Войтек, дикобраз его дери, зашиб сегодня скотину сапогом. Видишь ли, кукарекать перестал – не разбудил к сенокосу. Здоровенный был, матёрый. Не выбрасывать же тушку теперь… Зору я уже позвала. – И ты чрез всю деревню шла, чтоб сказать? – Охнула Агнешка, качая седеющей головой. – Дай хоть пива кувшин дам твоему любушке! – Я тебе ещё вот что скажу, закачаешься, – заговорщицки прищурилась Мишка, и перешла на суфлерский шёпот. – Войтек позавчера застукал на сеновале Индржиха с какой-то девкой! – Да ты что! – всплеснула руками Агнешка. – С какой девкой-то? Неужто с Наткой? Её только потолок не толок. – Вот те крест, девка была! Кака – не знаю, саму блудницу он не видал, но зато вдосталь нагляделся на голую кузнецову задницу, которой тот по полю тряс, когда убёг, – ехидно осклабилась сплетница. – Ох, дела! Пойду я, мне ещё Анку нужно расспросить, была ль её дочка дома вечером того дня. И к Стефанке зайти, новость принесть. Приняв полный до края кувшин эля, Мишка поблагодарила товарку кивком. И снова запричитала: – Ох, а петух, петух-то! Дюже жалко! Вот старый дурак бесполезный, а! – Который? Петух или Войтек? – Да оба!

***

Индржих закрыл шкаф, пошарил в сундуке. Заглянул в корзину с грязным бельём. С шорохом почесал щетину. – Ян! Ты не видал, случаем, мою голубую рубаху? Птачек, принимавший во дворе солнечные ванны бабьего лета с книжкой баллад наперевес, внезапно замёрзшим тоном отозвался: – Которая с мадьярским шитьем, с рукавами-буфами? И оборкой по подолу? Не имею ни малейшего понятия. – Но… мне кажется, ты ж волок её в стирку пару часов назад? – Неуверенно спросил Индро, роняя широкую тень на пожелтелую бумагу. – Тебе кажется, – с нажимом повторил Ян, демонстративно углубляясь в «захватывающий батальный эпос XV века, доп. издание». – Я в ней ещё в базарный день ходил, помнишь? Ян помнил. Даже слишком хорошо. Поэтому, прикрываясь томиком эпоса, украдкой поглядывал на кузнеца, с видом потерянного дитяти слонявшегося по двору. Пока тот не дослонялся до компостной кучи. – Это что такое? Ты совсем с глызду съехал? Это ж твой подарок был! Птачек приподнял отстранённый взгляд на вымоченный в помоях, обожженный до рассыпчатого серого пепла, кус сине-голубой материи, шлепнувшийся ему на колено. – Поздравляю, мой друг! Ты её нашёл, тайна раскрыта. – Но нахера? – Прям-таки с осязамым недоумением в озёрных глазах спросил Индржих. – Чего с тобой творится? Ян с тяжким вздохом прикрыл глаза. Эту рубаху он опрометчиво презентовал Индржиху, задохнувшись от его неземной красоты в этой парчовой тряпке. Которую, к сожалению, заметил не только он один. Кузнец непременно захотел выгулять обнову в базарный день. И поймал столько пленительных бабьих взглядов, как рыбак плотвичек мелкой сетью. А затем и вовсе, к ним подскочила эта чокнутая сорока Зора, и намертво вцепилась в Индржиха. Дескать, коню подкову поменять, вот прям сейчас – а то копыто отсохнет/дождь из лягух хлынет/мор на поля нападёт. Источала елеем, зазывала «всего на пять минуточек, туда-обратно». Но, как только его нога ступила на подворье, стало очевидно, что Зорка хочет с помощью Индро прочистить туда-обратно свою рябую крестьянскую дочку. Лошадь оказалась в полном порядке – даже подкову менять было не надобно, только подменить выпавший гвоздик. А дырка из-под него была настолько свежерасколочена шипцами, что гвоздь пришлось вбивать в новое место. Зато после плёвой работы бакалейщица заголосила, как индюшка, и поволокла дорогих гостей в дом, «отведать благодарственных яств, иначе я прям тут замертво паду от огорчения». Жаль, подумал Ян, со вздохом садясь за стол – проблема сразу бы решилась сама собой. По левую руку от Индржиха уселась толстощекая Галка и знай себе подливала ему в кубок эля «из особых запасов для Брновской ярмарки». Птачек чуть не вывернул шею, сверля её глазами. Было явно, что простодушного кузнеца склеивают – настолько же очевидно, как в жопе дырка. Всем, кроме самого объекта склейки – тот вежливо улыбался, налегал на халявный эль, и с аппетитом рвал зубами курьи бёдрышки. Ян в тот вечер умер дважды – от испепеляющей ревности, и от того, что на его вельможную особу обращали ровно столько же внимания, как на дырку от бублика. Всю дорогу до дому пан донимал Индржиха, как ему пришлась Галка и видал ли он, что взгляд еёный аккурат на его лице поселился. Кузнец отмахивался «ерундой», а на прямой вопрос ответил, что она не в его вкусе. На ещё более прямой и логично последующий – посоветовал сходить к пруду, али к луже какой, и над водой нагнуться-полюбоваться. Но панычу не давала покоя улыбка, с которой Индржих брал куль домашнего печенья из рук этой профурсетки из коровника. Слишком вежливая, слишком открытая, слишком… Индржиховская. Стоит ли говорить о том, что печенье улетело в нужник, предварительно размолотое каблуками до состояния муравьиной прикормки. — Уголёк на неё случайно упал, – невозмутимо отозвался Ян, с похоронным видом поглаживая лоскутик. – Уголёк? Так заштопать же было можно! Это моя единственная выходная рубаха была, остальные все рабочие, для кузни. – Очень сильно упал. А мне было неловко, потому что это подарок, – выкрутился Ян. – Ерунда! Пойдём тебе новую купим! Прямо сейчас! Собирайся. Заскочив в свою комнату, Ян придирчиво сменил рубаху на чистую, и обильно сдобрился «Минтой». «Я тебе покажу, как на хуторянок заглядываться. И больше никакого мадьярского шитья. Полезет портной со своими бусинками по вороту, я ему его бусинки оборву».

***

Он напал внезапно. Словно из ниоткуда, с клокочущим рыком, вцепляясь мёртвым хватом в плечи под рубашкой. Индржих не сдержался на ногах от неожиданности, и покатился по пшенице плотным клубком вместе с нападавшим. Тяжёлые колосья плётками стегали по щекам, срывали с губ задыхающиеся крики. Уверенно оседлав кузнеца, агрессор крепко прижал его бёдрами, ловким жестом фиксируя его челюсти. Затем, клокоча от беззвучного смеха, коснулся жаркими губами раскрытого рта Индржиха. Медленно, дразня, притупляя внимание, а затем – жадным выпадом впиваясь до последнего глотка воздуха. – Ян! Мы же шли за новой рубашкой, – попытался отстраниться Индро, что было не так-то просто, лёжа макухой на земле. – А не в прятки играть. – А так ли уж она нужна, прямо сегодня, – усмехнулся лукавым лисом пан, метя торопливыми поцелуями щёки и лоб любовника, игриво игнорируя при этом губы. – Не будь монахом, у меня закончилась мирра для помазания. – Давай не здесь, вдруг тут кто шастает? – Встревожился Индро, но не успел продолжить. Нахальный острый язычок шляхтича без спросу ворвался в его рот, наводя внутри свои порядки. – Умм… Ты самый наглый и невыносимый развратник! Захватчик почище Сигизмунда – Всё, как тебе нравится! – Захихикал Ян, ненасытно потираясь пахом о стучавшееся навстречу возбуждение. – Давай послужим Венере, прямо здесь и сейчас. – Ась? – Нахмурился Индржих, чем вызвал взрыв заливистого хохота. – Вот почему у крестьян так много детей! Они слишком мало говорят о сексе, и слишком много чпокаются! Опошляют таинство коитуса до первобытной случки, – закатил глаза Птачек, атакуя шнурочки кузнечьего гульфика. – Но если хочешь, давай по-крестьянски, пшеница как раз подходит в качестве пасторального пейзажа. Индржих выскользнул из-под него, тщетно пытаясь ухватить за упавший гульфик, но ловил рукой только собственное явно растущее желание. – Я так не могу в чистом поле, – пожаловался кузнец, выворачивая шею над пшеничными стенами. – Сдаётся мне, ты и твоя кувалда разошлись во мнениях, – хмыкнул Ян, ловя Индржиха за бедро. – Давай хотя б до куч сена дойдём, а? – О да, в сене тоже достаточно по-крестьянски! Ей-ей, давай, бежи, селяночка на мой кочерыжка! Да пошибше! Птачек восторженно заухал, вытаптывая пшеницу до уже серьёзной проплешины. – Крестьяне так не говорят, – задыхаясь от смеха, выдал справку Индржих, убегая при этом от растопыренных панских ладошек. Спелые колосья на бегу так и норовили отхлестать незадачливых голубков. Ян, поднаторевший на охоте, догнал удиравшего зайку, и припечатал тому хлопок по попе. – Так сексуально, ты хотел сказать? А если половецкие крестьяне? Судя по тому, каким скопом они напали на Богемию, ебутся они там у себя как кролики. Дикий гогот разлетелся над полем, возносясь к седым облакам. Они давно плыли по небу, они видали всякое. Но даже они призависли над полем, наблюдая возню двух чешских придурков на сене. Ян настиг его, развернул к себе – как Индржих, когда сбирался нанести врагу решающий удар. И ненасытно вжался в его губы, вдавливая в стог сена, дыша щекочущей родной теплотой и душистым парфюмом сухих трав. Сено лезло в уши, щекотало шею, ловкие руки охотника – в ширинку, довершая начатое на поле. В брюшине сжалось голодной судорогой, сладко и остро. Оставшиеся дюймы между ними занялись так жарко, что, казалось, сено вот-вот вспыхнет факелом. Индржих несдержанно рванул сильными руками Яновы портки, и к шуршанию сена добавился краткий сухой треск. – Фигня, всё равно завтра к портному опять идти, – простонал Ян в сено и подался всем своим юношеским задором навстречу. – Опять через поле? – Поинтересовался Индржих, не отнимая губ от мягких панских плечей. – Так ведь не дойдём. – Можно ходить хоть каждый день. Покрывая его дробинками смешков, Индржих по второму разу нацеловывал его шею, уверенно спускаясь к лопаткам. Колкая щетина скоблила по спине, и Яну казалось, что его по кругу обгладывает дикая собака. Рваные в поясе портки завлекающе опали к самым коленям, и кузнец, внимательно их осмотрев, галантно приподнял поочерёдно пятки паныча, чтоб со спокойной совестью отложить предмет гардероба в сторону. Им ещё домой идти. И желательно не в таком виде, чтоб потом вся деревня шарахалась из дому выйти в страхе перед жестокими разбойниками. Птачек с готовностью выгнулся навстречу его жёстким рукам, как сучка в гоне. Тяжело и дробно задышал, когда Индржих принялся неспешно изучать его чёрный вход. Горячо, топко, скользко. Как жирная грязь на болоте. – Курва! – Шумно выдохнул Индржих, протягивая ладонью по вельможной спине. – Так ты с самого начала не к портному шёл? Под лошадиный гогот пана Индро понял, что его тупо совратили, как незрелую хуторянку. – Чего медлишь, жарь скорей, пока не остыло, – подначил Ян, доверчиво пятясь в его большие красные ладони. И Индржих не медлил. Всё вошло как по маслу, ножны даже не скрипнули. Горячо выдохнув в сено, Ян набил рот короткими остинками и сухо закашлялся, стискиваясь от напряга и даря любовнику на выходе незабываемые ощущения. Обдавая кузнечным жаром его шею, Индржих ритмично прохаживал молотом по наковальне, страстно вжимал его руками за плечи, словно хотя растворить без остатка в своем горячем конопатом теле. Покрытые изобильным маслом пальцы скользили по телу пана, насыщая его одуряющим запахом трав. Ян подумал в следующий раз не добавлять вытяжку из тимьяна, а то больно уж он себе напоминал готовую к запеканию индюшку. Седые облака над ними собирались в молчаливую толпу. И, казалось, были единственными соглядатаями вечернего греха. Пока над полем не раздался зычный хриплый окрик, плёткой раскидавший парней друг от друга. – Пошто жито топчете, черти похотливые! Ох, поймаю – бирюльку оторву! – Курва мать, – устрашился Ян, мгновенно сходя с лица румянцем. Индржих среагировал бодрее и, цапанув пана за скользкое запястье, впригибку поволок за собой в глубь стогов. Затерявшись среди сенных великанов, кузнец прислушался, с какой стороны ломятся сердитые сапоги. – Нам хана, – всхлипнул Ян, упираясь в колени и давясь воздухом. – Ежели нас вместе увидят… – Раньше надо было думать, соблазнитель, – шикнул Индро, заталкивая паныча в стог. – Тут схоронись, и чтоб не звука. Когда этот дрын уберётся, я за тобой вернусь. – Я погибаю за любовь! – Жалобно скривил мордашку Птачек, одним носом и ртом торча наружу из сена. – Так и напишут на моей могиле. Индржих поцеловал говорящий стог на прощание, и закидал сеном торчащий рот. Он не стал огорчать пана тем, что попадись они сейчас, на его могиле напишут совсем другое… если вообще будет она, могила внутри кладбищенских стен. – Я забыл портки, – сдавленно пробурчал стог. – Ничего, они тебе сейчас не понадобятся, – успокоил Индро. И не преминул вставить шпильку. – Маслом намазал, в душистых травах обвалял, осталось помариновать пару часиков – и можно дожаривать. Убегал Индржих под сдавленный мат первого в мире говорящего стога-сквернослова. Сам того не ожидая и не желая, кузнец оказался прав: мариновать паныча пришлось долго. Сжимая штаны в руках, Индржих схоронился в придорожном леске. Обзор оттуда был так себе, но казать носа он не мог из-за обходящего поле с матюками наперевес Войтека, старого придурочного пастуха, с такой же тугой на ухо и на мозги женушкой. В один из витков Индро заприметил уныло свисавшие из заскорузлого кулака синие штанины, и тоже приуныл. Оставалось радоваться, что Ян поленился осуществить свою давнюю угрозу – подписывать одежду, после того, как очередные расшитые портки треснули по шву на крепкой кузнечьей заднице. Вынужденно ретировавшись домой, Индржих возвратился с запасными штанами и рубахой. И уже по прохладной сентябрьской темноте. Боясь зажечь факел и громко окликать, он шуршал по стогам в шпионской тишине. Стогов было много, а память – молодая, поэтому ритуал ощупывания крепко затянулся. Пока он, наконец, не ткнул пальцем во что-то влажное. От дикого вопля стая ворон всколыхнулась над лесом, и пролетела тревожным серпом раза два. – Ух, сссука, чтоб тебя! – Вывалилось мохнатое от сена нечто, нянча ладонями пострадавший глаз. – Ты бы ещё дольше ходил, я тут уже врастать начал. – Извини. Этот паршивещ тут до темноты бродил, – сообщил Индржих, протягивая одежду. – Пастух Войтек, чтоб его рябую харю! – Вот недотрах! Сам не трахается, и другим не даёт! Что ты мне суёшь, как я сейчас оденусь? Сено хорошо для коров, а не для портков. Пошли, тут ручей рядом, сполоснусь. Ухая в студеной водичке, Ян в ручье по колено пытался отмыться весь. Беснуясь, как бобёр в запруде, он обрызгал даже отошедшего в деревья Индржиха. — На тебе ещё масло осталось, — подмигнул кузнец, оглаживая пана по сморщенной, щербатой от холода, булочке. – Повторим, извращенец? Ей-ей, шибшеее! – Ах ты бирюк крестьянский!.. – задохнулся Ян, кидаясь на не покрывающего зубов Индржиха. Схватил его в охапку, повалил на землю. Завязалась шуточная потасовка, победителем из которой вышел кузнец, защекотав голое пузико соперника до булькающего хохота. Птачек нахохотался до икоты, которую не помогли унять никакие ухищрения. Ни задержка дыхания до шуму в ушах, ни пара горстей студеной воды, ни попытки попрыгать на правой ноге, задрав в воздух левую. Индржих потешно комментировал попытки унять икоту, только вызывая тем самым новые припадки хохота. А потом, румянясь от нежности, сгреб Яна в объятьях, крепко-накрепко – во всю свою великанскую силу кузнечьих рук. И пан притих, зарывшись холодной сосулькой носа в его короткостриженый висок. – Я хочу отомстить этой падле, – доверительно поделился пан с завитком каштановых волос, лезущим в рот. – Сделать хоть какую-нить гадость этому щербатому недоноску. — Гадость, говоришь? Есть кой-какая идея на этот счёт. Прокравшись в полной темноте по полю, парни перемахнули через низенький плетень. Индржих пробрался в птичник и, попросив Яна подсветить ему лучинкой, схватил самого крупного петуха. Всхрюкивая от смеха, он щедро намазал ему под хвостом густым свиным жиром. Встретив недоумевающий взгляд Птачека, Индро поманил его за собой в сарайчик с неплотно закрывающейся дверкой. – Давай подождём здесь до рассвета. Уже маленько осталось, пока мы туда-сюда валандались. Советую тебе отлить заранее, или ты просто обоссышься со смеху. Уютно устроившись на соломе, они прикорнули друг к дружке головами, и едва не проспали всё зрелище. Разбудило их натужное, свербящее клокотание неподалёку. Закусив рукава рубашек, парни с красными от задушенного хохота лицами наблюдали за тщетно пытавшимся кукарекнуть петухом. Ничего не подозревая, птиц взлетал на плетень, намереваясь в очередной раз сотрясть округу торжествующим криком, набирал воздуху, но неизменно терпел провал за провалом. Не встретив сопротивления, воздух беспрепятственно высвистывал через задний проход, обрывая в зародыше все «кукареку». Натрудившись вхолостую, петух мешком свалился с частокола и, скособоченной поступью, как после гулянки, ушагал прочь. – Индро, ты сущее зло! – Между смешками слабым голосом простонал Ян. – Когда ты его под хвостом намаслил, я было подумал… ххха! Что ты его приходовать решил! – Как ты мог подумать, что я променяю тебя на какую-то петушиную дырку? – Притворно ужаснулся Индржих. – К тому же, такую узкую! А теперь валим отсюда, пока нам не всыпали по первое число. Перескочив через плетень в обратную сторону, парни наперегонки бросились по искрящейся росой траве, сминая поникшие влажные ковылины. Продрогнув на рассветном ветру, они вдоволь напились подогретого вина и упали в постель – догонять потерянный сон. Кузню в тот день так никто и не разжигал.

***

Ставень спросонья грохнул, словно залп ручницы. Ян замычал, глубже вбиваясь головой в подушку. – Пора вставать, мой пан! С добрым утром, – позвал Индржих, и мясистым паучком пробежал рукой по его голому плечу. – Мммф… ещё пять минуточек, – невнятно пробормотал Птачек. – Где мой завтрак в постель? Индржих за спиной разразился кратким смешком и заговорщики предложил: – Закрой глаза и скажи «ааа»! Будет тебе завтрак. – Ага, знаю я тебя, – только и хмыкнул Ян. – Сейчас писю в рот мне сунешь. – Сладок плод греховный, знай – шире ротик открывай? Ай-яй-яй, не судите всех по себе, вельможный пан! – Развеселился Индро. Кровать под поясницей Яна примялась, и он легонько покатился в ямку, к колену кузнеца. – Ты же мне доверяешь? – Всегда, – отозвался Ян, распахнув губы фигуристым «О». Готовый даже и к кожаному завтраку – шут с ним, выходные можно начинать и с десерта – но в рот ему ткнулся тёплый, обсыпанный мукой и ванилью кус. – М-м-м, мои любимые! – Простонал Птачек, спешно пережевывая бейгл. – Ещё тёплый! Ты что, уже в деревне побывал в такую рань? – Ну да, что-то вот подумал, – Индржих пожал плечами и почесал затылок под взглядом Яна, полным восторга настолько, будто он с утреца сбегал не в пекарню, а захватить крепостицу-другую для разминки. Кузнец улыбался своей простяцкой, широкой, крестьянской улыбкой. Подрумяненные торопливым шагом щёки и торчащий дыбком хохолок завершали эту дивную картину утреннего Индржиха. – Обожаю тебя! – С нежностью выдохнул Ян и полез обнимать его прохладное, тугое, овеянное сентябрём тело. – Ты мой рыцарь в сияющих доспехах. – Да ладно, чего уж там, – пренебрежительно отмахнулся Индржих между поцелуями, мелкими дождинками кроющими его лицо. – Просто встал отлить с утра, да чего-то разгулялся. И подумал, что уж, наверно, Пышная Марта тесто для лепешек замесила… – Нет, нет, больше ни слова! – Горестно простонал Ян, зажимая рукой широкий, расползающийся улыбкой рот. – Ты просто убивец романтики, вот ты кто! Ты должен был сказать мне ответный комплимент, Индро. Когда ж ты уже научишься? – Эээ… Ты как древний манускрипт, потому что половину времени я не могу тебя понять, но я до сих пор тобою очарован, – продекламировал кузнец, стекленея глазами. Видно было, как он выуживает из недр памяти заученную Бог знает где фразочку. – Сражен наповал! – Ахнул Ян, картинно оседая в его широких ладонях. Уже куда лучше, чем его последние перлы. «Ты горячий и узкий внутри, как овечьи кишки». «Твой член твёрже, чем копчёная колбаса, и выше шпилей Йиглавской ратуши». – Одним словом сражен, и даже без меча? – Посетовал Индржих, губами медленно изучая шею пана на предмет ран. Тот мягкой судорогой выгнулся в его руках, подставляя под вездесущие губы нежные заушные ямки. По телу запуржили мошки, разбегающиеся от жара его щетинистых поцелуев. – Никак не можно без меча. Рыцарь всегда должен быть при мече! Дай-ка, проверю… Узкая ладонь пана юркой куницей скользнула на передок Индржиха, чуя с бурной готовностью поприветствовавший его кузнечный молот. – Уже? – Поразился Ян, наглаживая недвусмысленный бугор одной рукой, второй спешно разоблачая от портков. – Ты что, передо мной вручную правил? – Ни к чему мне руками править, когда тут у меня такой ладный точильный камень лежит, – отозвался Индржих, сдёргивая рубаху и ровняя себя до голого, в одном одеяле, пана. Одеяло поползло в сторону, и вместо него на Птачека опустилось плотное, горячее покрывало с ещё холодными с улицы рульками бёдер. – Ты такой тяжёлый, Индро! – Спасибо, – кивнул кузнец, скользя руками к ямке пупка, и зарослям с одиноким дубом при двух орешках под ним. – Это не комплимент, кузнечик… Шершавые до щекотного руки Индржиха уже прогулялись по Тальмбергской метке, и неспешно спускались с холмов. Кратко вздохнув, пан почувствовал вторжение. Вкрадчивое, нежное, словно коварный троянский конь. Гость заглянул внутрь, медленно обошёл кругом, исследовал пещеру, и позвал друзей. Ян натужно запыхтел. Казалось, пальцы Индржиха раз от разу становились только крепче и шире от работ с мечами. В кузне. И… в постели тоже. – Что ты там хочешь найти, алмаз? – Простонал Ян, изгибая поясницу. – Не стесняйся уж тогда, шарь всей пятерней. – Маслице, – лукаво выдохнул Индро прямо в его лицо. С запахом сдобы, которую он не застыдился и сам поточить по дороге через поля. – Вдруг с прошлого раза осталось? – Ты дурачок, что ли? Кто второй раз-то на одном масле жарит! Уже позже, разнежено развалившись на усыпанной крошками постели, парни лениво строили планы на день. – Хорошо тут с тобой, но я, наверно, сейчас в кузню пойду, – вздохнул Индржих. Его рука, противореча словам, продолжала наглаживать мягкое плечико пана. – Работа уж который день стоит. – Который день стоит, и ты молчишь? – Ужаснулся Птачек, прихватывая ладонью как раз уже утомившийся кузнечий корень. – Как благородный властитель этого дома, я шляхтным указом запрещаю простаивание вхолостую. – Я серьёзно, Ян. Мечи и подковы сами себя не скуют. – Исключено, в выходные ты никуда не пойдёшь! Панский запрет, – пригрозил Птачек, наваливаясь всей тяжестью на грудь кузнеца. Его шустрый язычок принялся склёвывать крошки бейгла, затерявшиеся в мохнатом шерстяном подлеске. – Сегодня ты отдыхаешь. А я устраиваю тебе сюрприз! – Сюрприз? Какой? – Оживился Индржих. – Ты куда собрался? – Дурачок ты соломенный, кто ж сюрприз заранее рассказывает, – покачал головой Ян, мгновенно подскочивший с постели, и уже сующий ноги в исподнее под пытливыми взглядами любовника. – Сюрприз – это когда ты что-то эдакое втихую готовишь, чтоб потом другой человек ахнул, и заорал от избытку чувств во всю глотку! Индржих подумал, что ежели так, то вся его жизнь с паном была сплошным, беспробудным сюрпризом. Птачек моментально собрался и, часто оборачиваясь, учесал в поля. Индржих подозревал, что у паныча какие-то потайные дела – из дому тот исчезал уже третий день кряду. Точнее прикованный к кузне Индро сказать не мог, но по нетронутой за день кухонной утвари, и догонявшему его на пастбище после рабочего дня пану, он мог сделать кой-какие выводы. Индржих уж было начал думать дурное, но раз дело было всего лишь в сюрпризе… Кузнец в ожидании пана начал заниматься домашними мелочами. Портить шляхтные затеи Птачека было также чревато ором выше гор, как ломать игрушки капризного дитяти. Когда Ян возвратился, было уже далеко за полдень. Удлинявшиеся тени раскатывались тощими ковриками вслед его прыгающей походке. Паныч был донельзя доволен, и насвистывал какую-то песенку. Прищурившись, Индржих мучительное мгновение соображал, что же в Яне изменилось, кроме настроения. Кажется, одет он был как-то иначе, когда из дому уходил? Или нет? – Я гляжу, ты тут тоже сюрпризом занимаешься? К моему приходу собрался в позе хладного трупа меня встретить, – крикнул Ян с запрокинутой головой, козырьком ладони прикрывая глаза от солнца. – И что это за пакостью зелёной ты загадил всю крышу? Сивка туда отобедать не заберётся. Индржих неспеша, проверяя каждый уступ, слез с крыши на землю. – Молодило это, – неловко пояснил кузнец, обтирая покрытые землёй пятерни о задницу. Кто на неё смотрит-то, в самом деле. – Говорят, на удачу. – Чего-о-о? Выбрось эти бабкины байки из башки, и зырь сюда! – Белозубо ухмыльнулся пан, жестом фокусника извлекая из сумы кошель с грошами. Маленький, но тугой. – Вот что действительно приносит удачу! – Это у тебя откуда? – Спросил Индржих, пытаясь разглядеть внезапный заработок поближе. – Да так, продал один из старых кафтанов, который совсем опостылел, – повёл волной плеч пан. – Дарёному коню в зубы не смотрят, Индро! Беги скорей переодевайся, и айда в город кутить! Только смотри, не забудь стащить с себя этот срам, не то я. Тебя. Буду. Выбивать. От пыли! – сообщил Ян, сопровождая каждое слово шлепком по мягкому и грязному месту кузнеца. – До самого «Сладкого персика», пока твой собственный персик не разомнется в пюре. Пан настоял, чтобы Индржих надел новокупленную рубаху. Простая, тёмной зелени, с одиноким монотонным шитьем под запахнутом до подбородка горлышке. Ни тебе рукавов-буфов, ни оборок по подолу. «Не нужны тебе все эти блядские штучки, ты ж мужик. Герой! Рыцарь!», похвалил наряд Ян, самолично сводя наглухо ворот до последней пуговки. «А то, не ровен час, перепутают тебя с мыльщицей в рюшках, и приставят чужие спины драить». Индржих не то что бы возражал. Он вообще смотрел на вещи, лишь как на способ прикрыть наготу и согреться. Или от вражьего меча защититься. Это Ян всегда одержимый собою, чванливым петушком прихорашивался до последнего. И гроша, и момента. «Видать, хочет на моём образинном примере покрасивше выглядеть», спокойно подумал Индржих, следуя за паном. Тот, уже не затыкаясь, взахлёб рассказывал про свой сюрприз. – Приехали в Йиглаву всего на пару дней, проездом! Знаменитые странствующие менестрели! – Случаем, звать их не Стас и Михайло? – Поморщился Индро, усомнившись в уместности эпитета о знаменитости. – Матерь Божья, кого ты слушаешь... Деревня! Да нет же, известные во всея Богемии Дитриш и Дмитриш! Весь город уже гудит который день. В корчме, небось, будет не продохнуть. – А я никакого гудения не слыхал, – удивлённо пожал плечами Индржих. – Вообще впервой о каких-то менестрелях от тебя слышу. – Ох, Индро! Ты сидишь бирюком в своей огненной яме, и носа оттуда не кажешь. Где тебе о музе, о томлении духа, о силе искусства узнать. «Зато я поболе твоего о заработке грошей знаю. А не распродаю кафтаны до тех пор, как нагишом расхаживать придётся». Индржих проглотил колкие слова безвестными, невыпущенными. Глядя на горящие солнцами глаза пана, на его танцующие весёлый пляс ноги… Он просто не стал рубить с плеча хрупкий росток панского восторга. В корчме и впрямь было не протолкнуться. Подёрнутые тяжким винным духом затянувшегося ожидания, посетители «Сладкого персика» уже начинали обращать свое подточенное обидой внимание на собеседников. Ещё немного – и в корчму либо таки явятся блудные менестрели, либо роем полетят кружки. И зубы. В зале они сели за самым дальним столиком. Пускай подальше от импровизированной сцены, зато странным образом, спокойней. Хотя парни и не делали ничего предосудительного. Но Индро будто казалось, что у него на спине саженными буквами поступило «содомит», и он боялся к кому тылом поворотиться, чтоб не увидали. Ян действительно исполнил угрозу во всей красе – вино в кружке Индржиха не переводилось. Сыпя звонкой монетой, он зычным голосом подзывал бегавшую с конца зала на конец растрепанную Агнешку, подлавливая момент, когда она непременно была в наибольшем отдалении от их столика. – Ты чего злой такой? Оставь каргу в покое, – заметил эту странную особенность Индржих, силясь нетрезвым взглядом понять, откуда Ян всё таскает и таскает деньги. По его подсчётам, они пропили уже не один кафтан, а небольшой гардероб. Хотя своим подсчётам он сейчас не доверил бы даже счёт пальцев перед глазами. – Пусть поскочет, старая ведьма, – с внезапно хищным лицом ответил пан. – Раз отказывает мне, шляхтичу уважаемому, в долг под честное слово наливать, то пусть сучит своими крестьянскими подпорками. Двери корчмы сочно бахнули, но тоже хорошенько бахнувшие гости этого не заметили. Сердитым шариком в зал вкатился короткий целеустремленный человечек, мелким топотком проследовавший к сцене. – Это что ещё за прыщ, – кажущимся себе под винными парами шёпотом поинтересовался Индржих. – Кто его сюда выдавил? – Цыц! – Впечатал в бок его острым локотком Ян. – Это же сам маэстро Мытыш… Дмытрыш… ну, тот самый. – Ааа, – уважительно протянул Индро. Силясь разглядеть, явился виршеплёт один, иль с близнецом, схожим с ним, как две капли воды. – Дорогие гости! – Хорошо поставленным голосом поприветствовал блудный певец. – Должен сообщить вам печальную весть: мой камрад и вторая лютня Дитриш сегодня не появится в этих стенах. Народ, уже смирившийся несколько кружек назад с тем, что и одного певуна в этих стенах ждать нечего, нестройно зашумел. – Мой дорогой друг с мозгами хлебушка, который в прошлой жизни был конём-дураком, что пугается любого говна, на дороге лежащего, снова нашёл приключений на свою пятую точку. Индржих горячо зааплодировал маэстро, ощущая пролегшую между ними тугую ниточку единения. – По синеве он забрался на колокольню Йиглавского собора, и свалился оттуда. Видно, пытаясь самостоятельно поставить мозги на место, но они болтались там в слишком большом пустом объёме, и только задорно прокувыркались донизу. К счастью ли, к сожалению, они пока остались при нём, так что мой дорогой коллега присоединится ко мне где-то к Биланам. А пока что, дамы и господа, я осиротел. Вторая лютня пустует, и репертуар мой будет не таким цветистым, как обыкновенно. – Вон, твой звёздный час, виршеплёт. Не хочешь выйти, встряхнуть народец? – Насмешливо поддел Яна Индржих, с долей ужаса наблюдая, как он и впрямь подымается из-за стола. – Отличная идея, Индро! Знал, что ты меня поддержишь. – Стой! Я пошутил, – театрально зашипел Индржих, пытаясь словить пана за ускользающий рукав. Один из трёх… или четырёх точно принадлежал ему. Но вот какой именно? – Ты же не собираешься при всём честном народе вещать про конец… тьфу, кузнец? – Я полон сюрпризов, друг мой, – ослепительно улыбнулся Птачек, выдавая чистую правду. И поспешил к сцене, размахивая руками. – Эй, пробил твой счастливый час, холоп! Мои золотые пальчики и горлышко спешат на помощь! А ведь действительно золотые, мечтательно подумал Индржих, опуская шумящую вином голову на руку. Знал бы этот блёклый коротышка, чего он никогда не получит… Удивившись внезапной огневой поддержке, маэстро воспрял. Ян плюхнулся на соседний стул, и царственно махнул рукой: – Лютню мне! О, благодарствую, мой цветик! Последние слова предназначались помощнице Марыське, которая поднесла пану с поклоном бесстыдно оголенной груди инструмент. Индржиху внезапно страсть как захотелось залепить кружкой по её и так приплюснутому жизнью носу. Дмитриш затянул песенку про Маньку и розочку, зорким глазом оценив кондицию аудитории. Ян неохотно последовал за ним, щипля струны лютни с таким кислым видом, будто она ему денег задолжала. После окончания номера поддатая публика потребовала «бис», но пан живо вскинул руки в воздухе. С лютней вместе, размахивая деревянным снарядом в самой угрожающей манере. – Придержи коней, скоморох! Довольно с меня твоей дуры набитой Маньки. Пришло время послушать кой-чего стоящего. Ну-ка, подыгрывай мне. Пан тряхнул головой, томно прикрыл глаза, и положил руку на струны. Медленно перебирая пальцами, он начал петь протяжным, переливчатым голосом: Давным-давно, на свете белом, В эпоху магии седой, Жил рыцарь безрассудно смелый – Сэр Ланселот, лихой герой. Он был велик своей душою, Заступник слабых и детей, Прославлен сотни раз молвою, Но славы не искал своей. В сверкавших латах он нередко На бой с врагами выступал. Сражался за любовь, и главы метко Он недругам своим срубал. И ясный взор – немой угрозой Несправедливости сверкал. Был щит его украшен розой, А меч, кулак как сталь, сжимал. Рука Индржиха всё ещё держала кружку, которая давным-давно укатилась незамеченной на пол. Он был слишком очарован, чтоб отвести глаз, чтоб заметить, что в таверне полным-полно народу. Сейчас, в этот момент, в этот день, в эту жизнь, существовал только пан, его тонкие чувственные пальцы, и стелящийся золотым рассветным туманом вокруг него голос. Индржих не был уверен, что он сам, или кто-то из Йиглавцев ранее слыхал эту песню. Скорей всего, никто в этом мире. Ошалело рдея щеками, Индржих внимал бесстыдному и невинному одновременно зашифрованному посланию, что изливалось для всех, но было предназначено одному-единственному слушателю. Он был готов провести так целую вечность, впитывая всем своим естеством эти стопки кратких строчек, слетавших с множественно зацелованных им губ. Блажен, кто верит чуть дыша Ещё в чужое благородство – Своя душа чужой равна И ищет, и находит сходство. Кто не забыл и не пропал, Не утащил с собой другого, Кто в ночь в лесу не заплутал, И верил в сказанное слово. И ждет его любовь, запретна в этом мире, Во имя справедливости святой. Живёт душа, что не воспета в лире, И грезит им. И потеряв покой, Мечтает лишь его однажды встретить. Не видя больше под собой земли, И за его рукой по жизни слепо, Влекома страстью, наугад идти. Очарованный магией вечера, Индржих, не отрываясь, ловил взгляд сиявших только для него со сцены глаз. Подперев щёку ладонью, наслаждался беспробудным сюрпризом, в который превратилась вся его жизнь. Под ласковыми струями тёплого голоса так легко было поверить, что их "навсегда" будет длиться вечно, а тёмная полоса перед рассветом наконец-то осталась позади.