Сталь цвета пламени

Корчма гудела, как потревоженный улей. Всегда такой наплыв посетителей сулил верную прибыль, но сегодня – особливо, поскольку весь галдящий после редкого зрелища народ всем скопом перекочевал в «Сладкий персик». Обсмаковывать пикантную тему, пока от неё одни косточки не останутся. Слухи разлетались по залу со скоростью чумы, вспыхивая то тут, то там бубонами сплетен. Все всё знали, и это публичное причащение разом делало селян чуточку ближе друг к другу. – Ох, пропащий засранец! Что ж его мать-то в нужнике не утопила, как на свет появился! А я за него ещё и доченьку, Галочку, сватала, – причитала Зора, качая большой седеющей головой. – Хорошо, Бог отвёл, свят-свят-свят! – Да, девоньки, в тихом омуте, да черти водятся, – цыкнула зубом Агнешка. – Я-то ещё всё жаловалась на его соседушку, да у того-то лишь единый грех оказался – глотку заливать без меры. – Один играет, второй пьёт, третий другой грех найдёт, – глубокомысленно произнесла впопад ли, невпопад, глуховатая Мишка. Старость поневоле превращала её в местного философа.

***

Клинок уже рдел угасающим жаром угольев, когда Индржих закончил работу. Оценив лезвие, он удовлетворённо хмыкнул и опустил двуручник в мгновенно взмывшую паром кадку. – Угадай, кто! – Звонко пропело над ухом, и прохладные тонкопалые ладони глухими шорами захлопнулись на его глазах. От неожиданности Индро охнул. И ещё от того, что на ноги смачно плеснуло горячющей водой. — Я тебе сто раз говорил – не отвлекай меня, когда я работаю с горячим железом, – мягко пожурил кузнец, чем вызвал взрыв сдавленного смеха. Только давешней ночью Ян, во время ласк его натруженными кузней руками, лукаво кивнул на свой тотем, возмывший над бёдрами, и ляпнул: «куй железо, пока горячо, кузнец!». Индржих заразился его звонким весельем, жадно вдыхая запах, который Птачек принёс с собой, точно чудный букет. От пана пахло шалфеем, размятой горечью полевых трав, осенней грустинкой палых листьев и… чем-то ещё. – Ты не поранился? – Сам не зная, почему спросил Индржих, и пристальным взглядом оценил друга на целостность. – Что? Нет, конечно, кузнечик, — отозвался Ян, расковыривая пальцем прореху над его лопаткой. Ветхая пропотелая ткань с готовностью поддалась, разверзшись до самого пояса. – Ууупс, кажется я проделал тебе бойницу. Индржих отложил свежескованный меч в сторону и, стоило ему нагнуться, разорванная рубаха с готовностью нагнулась вперёд него. Вся. – Ну и как прикажешь в этом работать? Мне ещё до вечера четыре меча надобно сковать для десятника Кройцеха. Иль ты хошь сегодня без ужина остаться? – Как прикажу, говоришь? – Лукаво прищурился Ян, кошачьим манером вышагивая подле Индржиха. – А вот так! Птачек неуловимо махнул рукой, мелькнул блик кинжала – и рубаха, сорвавшись с шеи, повисла бесполезным полотнищем на руках. – Приказываю: именем ясновельможного пана Яна Птачека с Пиркштайну, отныне работать в кузне токмо в чём мать родила! А про ужин я уже озаботился, не ссы. В руках Яна слово из воздуха, явился полотняный мешочек, который перекочевал за ремень штанов Индро. В два раза больше того, что пан принёс домой на прошлой неделе, сказав, что получил награду от благодарного купеческого воза, владельца которого он защитил от стаи волков. – Откуда? – Искренне поразился кузнец, выуживая из гульфика мешочек грошей и взвешивая на руке. – Только не говори, что своровал. – Фуй на тебя! – С видом оскорбленного достоинства вскинул ладони пан. – Всё чисто и прозрачно, как озёрная гладь! Заработал, – беззаботно дёрнул плечами Ян. – Не всё ж тебе одному кувалдой махать. – Молодец! Сегодня надобно будет отметить, – искренне похвалил Индржих, на вес переводя нежданное пополнение в количество мечей/в час. Как ни крути, выходило больше, чем весь его заработок за целую декаду. – А где нынче столько плотят? – В ратуше для рихтаржа редкие манускрипты переписывал, – без заминки отрапортовал Ян. – Пригодилось моё виршеплётство и знание грамоты. Я же шляхтич, а не какой хер с горы. Стоя в одной руке с грошами и с обрывком рубахи через плечо, Индржих внезапно гулко расхохотался. Ян завороженно, как кот на сметанку, уставился на его прыгавшие вместе с размашистыми мышцами соски. Капельки пота, больше не сдерживаемые ветхой тканью, наперегонки сбегали в пояс штанов. – Я с этой мокрой тряпкой и грошами смахиваю на бесстыжую девку из купален! – Обожди вечера, и твоя мечта станет явью, – причмокнул языком Ян, протягивая руку. – Давай сюда рванину, она тебе только мешать будет. Ты работай, а я тебе тут подсоблю, чем скажешь. – Подсобишь? – Выдохнул Индро с неподдельным изумлением. – Ты, который мешки таскать отказывался, будешь пачкаться углем и взопревать в кузне?! – Нууу… великие свершения я оставлю тебе, – волнообразно повёл плечиком пан, и одним скачком взгромоздился на стол. – Но по мелочам можешь меня спрашивать. – Принеси тогда пива кувшин из корчмы, а? Холодненького, – спросил Индржих, особо не рассчитывая на успех. – Шибко пить хочется. Щедрыми глотками наслаждаясь щекочущим нос хмельным напитком, Индро всё ещё не мог поверить в этот морок. Чтобы его шляхтное величество смоталось за пивом в корчму? Да и без гневливой отповеди про беллаторе, которого вместо «меча в руки» так и норовят использовать в хвост и в гриву? Ян, разомлев от жара горнила и ядрености собственных щёк, сидел на стойке и любовался мерно вздрагивающим адамовым яблоком кузнеца. Янтарные струйки пива сбегали с его уголков рта и, точно локоны златовласки, очерчивали шею и выпяченную мраморным монолитом грудь. Высвеченный вечерне порыжелым солнцем, стройный и внушительный, как языческий обелиск, Индржих был похож на гравюру из древнего свитка. Из тех, что детишкам не показывают. И вообще, никому не показывают. Со святой инквизицией на кострах жгут. – Может, чего ещё надобно? – Спросил Ян, мечтая получить повод послоняться по кузне вокруг мастера, не рискуя быть припечатанным размашистым молотом или крепким локтем. – В качестве подмастерья можешь меня попользовать. Немножко. У меня ещё вечером служба. – Даже не знаю… Ежели не обучен, в кузне опасно – металл шибко горячий, может единым махом мясо до кости прожечь, – предостерёг Индржих, щурясь от пышущего кузнечного меха. Ян позади него щурился от бьющих в глаз лучей солнца, мешавших любоваться работой диких мужицких мышц. – Служба, говоришь? У рихтаржа что ль? Не надрывайся ты так, опосля допишешь. – Ммм… нет, кой-где ещё. Не могу сказать, это большой-большой секрет. Но, так уж и быть, с тобой поделюсь, – кокетливо проворковал Ян. Ударяющий по заготовке Индржих лопатками чуял, даже не глядя, как пан стреляет глазками и вертит шейкой, словно прехорошенькая птичка. – Всё дело в одном герое войны. Он, знаешь ли, хоть и юн, но не по годам жуткий развратник. И по совместительству тоже кузнец, какое совпадение! Своим молотком он развальцовывает страшные вещи. А своими исполинскими руками может одним движением согнуть человека. Сразу в дугу! Ох, кажется я тут распинаюсь не по адресу. Не знаешь, церковь ещё сейчас открыта? Мне нужно срочно исповедоваться во всех грехах! Боюсь только, это займёт немало времени, к ужину не жди. Индржих сипло выдохнул и с размаху, с колокольным звоном, саданул по наковальне мимо меча. Медленно выпрямился, рассылая блестящих влажных гонцов по широкой спине. Одним резким движением стукнул в стену кулаком рядом с ухом паныча, каменной кладкой навис над его опрокинутой зубастой ухмылкой. – Ну, чего ты творишь? – Мерцая яблочно спелыми щеками, прошипел Индржих. Даже громче раскаленной заготовки на песчаном полу, бойко обрамлявшей себя в свежее стекло собственного изготовления. — Вдруг кто рядом ошивается? Мы же рядышком будем на позорном столбе болтаться, что твои бубенчики! Да и работать мне ещё надобно. Хитро сощурив глаза-рыбки, Ян лукаво улыбнулся. Пощекотал взглядом ёжик мокрых волос и вздувшиеся на висках канаты венок. – Полностью с тобой согласен, работать над этим надобно, – елейным голоском сказал Птачек, острой коленкой упираясь в недвусмысленную твёрдость под гульфиком. – И ни в коем разе не откладывая. – Курва! Ян, что ты со мной делаешь, – выдохнул Индржих, чувствуя нарастающую тесноту в паху. Не из-за колена. Пан изогнулся к нему навстречу, подставляя в раскрасневшиеся ладони свой неприступный пурпурэн. Все эти безумные пугвочки, когда дело доходило до самой жары, доводили Индржиха и его огрубелые пальцы до исступления. – То, что тебе нравится, – подмигнул Ян, и кошкой проскользнул под его руками. – Накройся фартуком, кузнечик. Не то на деревне катаклизм случится: бабы челюсти порастеряют. Жду тебя через пять минут в нашей исповедальне. Будем отпускать грехи и творить новые. Перпетуум мобиле, как грится. Горнило, так и не дождавшись новой подачки угля, обиженно потухло в одиночестве, долго умирая мерцающими в сумерках искрами. Перед Кройцехом Индржих извинился, когда сдал работу на день позднее. Посетовал, что на него напала зараза. Липучая, что осенний кашель, ноющая, что чирей на заду, и неостановимая, как медвежья болезнь.

***

– Извиняй, что отвлекаю, но потолковать надобно. Индржих утёр пот со лба и разогнул спину. Незваных гостей было сразу четверо. Или трое, ежели не считать собаку. – Что стряслось, Кройцех? — Спросил он, не откладывая молота в сторону. – Говори быстрей, у меня работа стынет. Неужто жалоба на мечи, что я недавно сковал? – Мечи прекрасные, благодарствую, – покачал головой десятник. В его глазах Индро увидал странное выражение. Или это просто жар от горнила шутки шутил со зрением. – Туши кузню, пройтись кой-куда надобно. Остановив работу, недоумевающий Индро повесил кожаный фартук на гвоздь. Под ним была относительно новая рубаха, которую Ян когда-то подарил ему – кузнец надел её в наивной надежде, что это остановит пана от повторения рубахой судьбы своей предшественницы. – И далече идти? – Спросил Индржих, следуя за стражей. Его напрягло, что служивые ненавязчиво взяли его в полукольцо. Нехорошее ощущение тошнотой наваливалось на него. Ему никто не ответил. А сворачивали они на поле… К ближайшим их соседям, Войтеку с Мишкой? Ежели нет, то всё это начинало совсем дурно пахнуть. Индржих, уже сам не зная зачем, повторил свой вопрос. – Нет, совсем нет, – отозвался Кройцех и махнул рукой, приглашая Индро зайти в его же собственную калитку. Барбос, завидев чужого пса, тут же шумно облаял наглого вторженца. Тот не остался внакладе, и свару пришлось растаскивать за загривки. – Нельзя, Барбос! Фу! – Попенял Индржих, удерживая скалившего клыки пса. – А что вас сюда привело? – Ищем кой-чего, – размыто отозвался десятник, толкая дверь. – Надеемся, конечно, не найти. Но тут уж как карта ляжет… Индржих горячо понадеялся, что голожопый Ян уже успел убраться из его постели. Именно в таком виде он его и оставил дома – с румяными булочками кверху и прощальным поцелуем на лбу. У пана бывали порой приступы похмельной меланхолии, с которыми он залеживался в постели до самого обеда. Ежели петушок всё ещё в неположенном гнезде, придётся наврать, что он-де так вчерась надрался, что перепутал комнаты. А Индржих… ну… тоже перепутал, стал быть. С ледяным камнем внизу живота Индро переступил порог собственного дома. А что, если они пришли именно по их душу? По Янову душу? Вдруг кто чего увидел, или услышал, или додумал? Да та же Агнешка, у которой язык без костей и нос длинней, чем у лисицы. Поэтому и пришли их брать целым эскортом. Ибо за мужеложество суровое наказание предусматривается. Индржих мучительно сглотнул, словно шею уже придушило жёсткой верёвкой. – Ян!! У нас гости! Стража пришла, – во всю глотку орнул Индржих, надеясь выгадать фору своему господину. В рот затекла солёная, с горечью, капля. Он и не заметил, что взмок как свинья перед закланием. Кройцех с подозрением зыркнул на него. Тёмные омуты глаз прищурились до ручейков. – Ну, я в смысле зову потолковать его, ежели чего нужно, – оправдался Индро, стараясь вести себя естественно. Яна дома не отказалось, и тугой узел внутри немного ослабился. Оставалось надеяться, что его мальчику хватит ума притаиться, как мышь под веником. И не мстить. Даже если он его увидит на главной площади, насквозь иссеченного. Или того хуже – качающегося на шибенице, что конский хвост. Приставы перелопатили все сундуки в доме, вытрясли кажную корзину. На полу валялись рубашки, морковь, шоссы, мыло, колбаса, вперемешку с раздавленными поздними яблоками и выложенной на просушку репой. На вопросы о том, что же они ищут, Кройцех, стоящий рядом, упорно не давал ответа. Индржих должен был быть в панике, но от него странным образом потихоньку отлегало. Содомитов не ищут по кофрам с верхним платьем, и не хранят в подполе с квашеной капустой. Угольный пёс, беспокойно бродивший по дому, внезапно зарычал у комнаты Птачека. Быстро обнюхал тумбочку, сунул мокрый нос под кровать, подошёл к шкафу. И прямиком упёрся в приставную лесенку на чердак, заливисто залаял в потолок. Пристав взобрался наверх. Заскрипели тяжёлые, подбитые металлом, шаги. Зашуршала солома, голодно клацнула крышка сундука. Раздался торжествующий крик. Солдат возвратился вниз, сжимая огромный охотничий лук из ясеня, покрытый причудливой вязью. – Ах ты, сукин сын! Попался! Правы были батраки, которые говорили, что паршивец в эту сторону побежал! – Рявкнул Кройцех, заламывая руки за спину растерянно охнувшему Индржиху. Вся благожелательность, с коей он когда-то принимал мечи из кузнечьих рук, разом испарилась.

***

Ян возвратился раньше обычного. День случился неудачным. Ногу нещадно пекло под штаниной, шаркающие следы на тракте за ним стелились, как у пьяного. Выпрямившись на подходе к деревне, пан натянул на себя ленивую полуулыбку. Надо было что-нибудь сочинить… После переписи пыльных бумажек с рассеченными рульками домой не приходят. – Курва, – пробормотал Птачек, осматривая заполненную в равной пропорции головами и задницами главную площадь. Сегодня было особенно многолюдно, придётся потолкаться. Должно быть, зрелище творилось изрядно завлекательное. Вздрогнув, Ян замер, как подстреленный. А потом ринулся сквозь толпу, отчаянно работая локтями, и напрочь позабыв про хромоту. Этот голос он узнал бы из тысячи. В бреду, во сне, на смертном одре, да хоть в самом пеклище. Индржих стоял, привязанный за руки к позорному столбу, как жертвенный поросёнок на вертеле. Голый по пояс, только сегодня Птачек совершенно не заметил ни его округлостей мышц, ни градом сбегавших капелек пота по напряжённым плечам. Только светящиеся животным обречённым ужасом глаза. – Пожалуйста, выслушайте! Это не я, – уже охрипшим голосом выкрикивал парень, извиваясь под рукой пристава, как угорь. – Я ничего не делал! Рядом в пышущей жаровне раздувал уголья палач, нагревая до закатно-алого цвета клеймо. Индро, в панике разевавший рот, остановил на Яне взгляд распахнутых голубых глаз. Как небо перед грозой. Которая вот-вот разразится, мать её. Клеймо в углях зашипело гадюкой в засаде. Ноги Птачека мгновенно ослабели, на лбу выступил хладный пот. Индро смотрел на него, не мигая. Поджав рот. Строго, как дядюшка опосля того, как паныч в очередной раз накосоёбит. – За взлом и проникновение в имение пана Пржемысла из Брно, за воровство дорогого охотничьего лука у пана Пржемысла из Брно, за нанесение тяжкого вреда здоровью его верному вассалу Фрицеку из Ратборжиц, Индржих Скалицкий приговаривается к клеймлению раскаленным железом, – зычным похоронным голосом зачитал рихтарж, и с демонстративным хрустом свернул пергамент. – Приговор осуществится немедля, в сей же день и час. Ян мучительно открыл рот. Захлопнул и снова открыл. Он должен был выступить вперёд! Тотчас же прокричать, что это ужасная ошибка, и что они сцапали невинного. Повиниться, что это его загребущие ручонки скрали ясеневый лук, и врезали подсвечником по лбу какому-то восставшему невовремя из потьмов старому хрычу. Сию секунду, прямо сейчас, пока это маленькое раскаленное солнце боли не опустилось на невинную шею Индржиха. Ян сделал шаг вперёд. А вдруг Индржих сейчас возьмёт и сказанет – дескать, это не я, и шея не моя? Вон он стоит, злодыга, хватайте его! Палач наконец перестал шевелить угли, и поднял алеющее клеймо в воздух. Сталь цвета пламени. Цвета закатного неба над их любимым прудиком. Цвета подогретого вина. Клеймо зашипело, как давешние клинки в кузне. Птачек сглотнул гигантский комок в горле и отшатнулся. Индржих смотрел на него, не отрываясь. Его гусенички бровей кратко приподнялись, словно выжидая. Или безмолвно вопрошая. Его взгляд жёг сильнее светящегося жаром клейма. И Ян зажмурил глаза. Крик, который расколол его уши и сердце пару мгновений спустя, преследовал потом пана очень долго. Наяву и, особенно, по ночам. Которые он коротал в сосущем одиночестве на ставшей внезапно огромной кровати. Тычась носом в подушку, которая ещё хранила тяжёлый дух работяги, и отчаянно тоскуя по родным раскатистым руладам.

***

– Погодь, дай осмотрю, – повторил Ян, и снова получил по рукам. – Ну скажи хоть что-нибудь, а? Индржих тяжело опустился на лавку посреди разоренной кухни. С него градом катил пот, а развязанные кисти до сих пор хранили врезавшиеся синие следы верёвок. Домой он дошёл сам, отказавшись от стыдливо предложенной помощи и плеча пана. Птачек, нервно крутя пальцами в полной тишине, наконец нашёл себе занятие. Метнувшись в кладовую, он поднёс Индржиху кубок, полный крепкого вина. – На, опрокинь хотя бы. Чуток полегчает, – сказал он, упорно не глядя другу в глаза. Индро принял кубок, и долго смотрел на него, будто забыв, что с ним люди делают. Наконец, залпом осушил. – Сказать что-нибудь? – Сипло поинтересовался он. – А может, это ты должен мне сказать чего, Ян? И не виляй, бесполезно уж. Паныч застонал, словно у него разом прогнили все зубы – Это я скрал лук, – едва слышно пробормотал он в пол. – Понял уже, что не барабашка! Но зачем?? Неужели нельзя было купить? – На базаре один мусор и шлак негодный, – повёл плечами Птачек, продолжая рассказывать земле под ногами. – А этот моравский, добрый лук. Пржемысл его б никогда не продал. А нужен он этому старому хрычу, как козе трусы – по кустам трепать! – И это повод для того, чтоб ноги ему приделать? – Заорал Индржих, и тут же зашипел от боли в потревоженной шее. Ян, уже мявшийся с мокрой тряпицей в руках, как по сигналу бросился к другу. – Прости, Индро! Не хотел, чтоб так тебя зацепило. Я думал всё по-тихому, а тут этот мудак вылез, прицепился, как клещ. Пришлось утихомирить… Поднялся вой, я едва свалить успел. В лес ночью не пошёл, решил чрез пару дней, как всё уляжется, перепрятать лук на полянке. Я облажался, по-крупному облажался, – горячо зашептал он, тычась губами в его просоленные потом лоб и щёки. Индржих отворачивался, пряча поджатые обидой губы. Но жженую рану от прохладной тряпицы убирать не спешил. – Нужно было тебя обозвать! Пусть бы твою панскую персону поставили кверху сракой и пометили, как скотину на конозаводе. Возвратил бы тебя дядюшке разукрашенного, чтоб все в Ратае видали, что ты за фрукт, – отчеканил Индро, прижимая тряпку к шее. – Ну я же извинился! – Протянул Птачек с нетерпеливой ноткой. – Прости и… за то, что я зассал, тоже. Зато ты мой самый верный друг и оруженосец, и я тебе за перенесённые из-за меня страдания пожалую целый замок! – За перенесённые из-за тебя страдания?? – Взвинтился Индржих, резким выпадом хлестнув того мокрой тряпкой. – Да ты мне целый город уже должен! С ратушей и двухэтажным костелом! Только вот, вопрос, на что? Ты, сдаётся мне, уже даже прабабкино ожерелье продал. Давным-давно. И у тебя в карманах мышь повесилась, ничего нет за душой, окромя каких-то случайных заработков. Если б не моя кузня, то сосали бы мы писю. – По очереди, – не сдержался и сострил Птачек. И осекся. Глядя на Индржиха, лицо которого стало одновременно и просветлённым, и очень мрачным. – Откуда у тебя деньги? Столько денег, Ян? – Очень медленно, чеканя слова, спросил Индржих. – Заработал, – упрямо ответил пан. – Переписью. – Не бзди, меня водили в ратушу только вот сегодня. Там тебя не было. – Ну-у, вряд ли тебя водили на обзорную экскурсию, в цепях-то… Индржих резко вскочил на ноги, и попёр на пана. – Если бы ты хоть единый раз заглянул в ратушу, то ты бы знал, что там даже библиотеки нету! – Рявкнул он прямо перед носом Яна, отчего тот пошатнулся. Ногу, которая впопыхах была позабыта, и до этого худо-бедно стояла, пронзило злой болью, и она подломилась. – Если уж ты пиздишь, как Сигизмунд дворянам, так хоть проверяй факты! Ян, ударившийся головой о стену, быстро и жалобно заморгал. В ушах зазвенело от встречи стены с затылком. Если б под задом не оказалось сундука, то он бы рухнул на пол. – Дьявол! Ну конечно же, лук! Что ты ещё умеешь! – Простонал Индржих, остро припоминая тот железисто-алый запах охоты в кузне, который он давеча не смог распознать. – Ты опять взялся за старое? – Не понимаю, о чём ты, – покачал головой стоящий до последнего пан. – О дичекрадстве, о нём, родимом! Темница, эшафот, петля на шее? Припоминаешь? – Едко начал Индржих. И внезапно тормознул. – Срань Господня, что это? Быстрее, чем Птачек успел среагировать, кузнец присел на корточки и вытянул вперёд его левую ногу. Одним махом задрал пропитанную сочащейся кровью штанину, что уже переполнила до краёв тонкую ткань, и стекала в голенище. – Эммм… да так, несчастный случай, – промямлил Ян, с интересом, словно в первый раз видя, рассматривая длинную рваную рану в пол-икры, перехваченную забуревшей насквозь, нечистой тряпицей. – Это ты несчастный случай! Слава Богу, ещё ходячий, – охнул Индржих, спешно кидаясь в сени. Вернувшись с сумой, он проворно шлёпнул её на пол подле паныча. Срезал вымокшую тряпку с раны, тихо выругался. Достал тёмный флакон и что-то вылил в расхристанную кожу. От вопля Птачека аж встрепенулся на Войтековском заборе сменщик преждевременно онемевшего петуха. – Етить-колотить, ты чего творишь! – Всхлипнул Ян, вновь обретший изъясняться цензурно после порции трёхступенчатого мата. В воздухе повис тяжёлый, крепкий дух корчмы, коий пан с большим удовольствием потребил бы вовнутрь. – Больно ж, к-курва! – Что ты вертишься, как тот пшеков сопляк! Ежели не хочешь, чтоб ногу отняли, сиди смирно, – осадил его Индржих с суровым вздохом. Как Барбоса, вновь напавшего на след скотомогильника. Кузнец достал разящую горькими травами мазь, и принялся натирать ею ногу Птачека. Тот уж было подумал, что грозовые тучи пролетели мимо. Пока не грянул гром. – Колись, откудова это безобразие. На меч не похоже. – Это секач, – вздохнул Ян, зажмурившись от боли, которую подняли пальцы Индржиха, орудующие в ране. Или от предчувствия надвигавшегося шторма. – Зацепил меня малесик, свинья пархатая, но я его всё-таки уложил. В глазах Индржиха можно было прочитать всю толпу фраз, которые в очереди застряли во рту и рвались наружу. Пан поставил бы оставшиеся гроши на «я же говорил!». И проиграл бы все. – Ты… ты идиот! – С чувством выдохнул Индро. – Мало того, что ты дичекрадствуешь – опять! – так ты ещё и ходишь на кабанов с одним луком – опять таки, опять! Раны Христовы, сколько жизнь тебя должна макнуть мордой в дерьмо, чтоб ты учиться начал! Тебя же могло убить… Индржих дрожащими руками полез за остатками мази, и всё уронил. Ян среагировал шустрее, словил флакон, и в свою очередь, успел зачерпнуть комочек мази для шеи друга. – Это всего лишь мелкий секачик, так, недоразумение. Меня такой мелкаш не уложил бы! Даже со старым, слабеньким луком. А новый я добуду подальше отсюда, хоть в том же Брно. Куплю, вот те крест, куплю, — успокоил он, сдабривая лекарством сморщенную, алеющую кожу на веснушчатой шее. – У меня всё на мази, поток уже налажен. Кузнец отшатнулся от его касаний и замахал руками, что ветряная мельница. – Вынь пробки из ушей! Я тебе о том толкую, что за дичекрадство вешают. Ты сейчас не ясновельможный пан, а такой же мужик, как я. Если зажопят – дядюшка твой доехать успеет только твою просохшую тушку с погоста снять. – Не ссы, капусткин. Я с тех пор здорово поднаторел. Шхерюсь, как только можно. Окровавленную одёжку в речке стираю, дома не храню. Вся жиловка и нутровка в лагере посреди леса, выношу только готовый товар, – торопливо зачастил Ян, словно бродячий коробейник, которого из дому взашей выставляют. – А мясо есть мясо, оно не рычит и не хрюкает. Сбываю его прикормленному мяснику подальше от Йиглавы. И всё хорошечно! Недаром же меня «призраком» кликали, помнишь? – Помню хорошечно, что ты едва первым призраком, болтающимся в петле, не стал, – проворчал Индро. – Ежели ты так хорош в охоте, отчего не идёшь ловчим? Получал бы денег за ремесло, и ничего б не боялся. – Ремесло? Мне? Яну Птачеку из Пиркштайна? – Воскликнул пан. – Я не собираюсь горбатититься на какого-то чёрта лысого! Охотиться по заказу и опошлять чистый азарт и удовольствие. Мне надобна свобода, а не какие-то там постылые рамки. Индржих ничего не ответил. Как-то опал плечами, ссохся будто, уменьшился в размере. Так же молча закончил перевязку и уселся на пол, положив руки на холмики коленей. – Э-эй, Индро? – Потормошил его плечо Ян. Ожидая взрыва, но под рукой ощутил словно мешок с клёклой от сырости мукой. – Ты чего, всё в порядке? – Я устал, – честно ответил кузнец, упершись лбом в перекрещенные руки. Голос вышел особенно глухим и бесцветным. – Может, пойдёшь отдохнёшь? Приподняв голову, Индржих увидел перед носом растопыренную доверчивую ладонь. Мягкую, сливочную, незнакомую с крестьянским трудом, изученную до последней чёрточки ладонь. Он уцепился за неё, и его вздернули на ноги и неметко клюнули губами в щёку. – Я правда устал, – тихо ответил Индржих, смотря куда-то сквозь него, в разорённый незваными захватчиками угол дома. – Хочу лечь. Один. – Как скажешь, – отстранился Ян. Не зная, победил он в споре или нет. Глядя на ссутулившуюся спину своего кузнечика, победителем он почему-то себя не чуял. Впрочем, и побеждённым — тоже.