Вдох и выдох

Как только Мишка ступила через порог узловатой от старости ногой, подружки тут же бросились к ней. – Ну что? Чего видала? Говори, не томи! – Вторые сутки в корчму не ходит! Он хоть живой тама? Старушка вскинула ладони вверх, сдаваясь перед возрастом. Агнешка, видя, как товарка пытается отдышаться, протянула ей кружку эля. Мишка, глотнув тёмного напитка, с благодарностью кивнула. – Нету там никого. Дверь не заперта, в доме пусто. Вещи все на месте, просто хозяев у них больше нету. – Сбёг! – Ахнула Агнешка. – Не стерпел позору? – Сколько дней уж минуло, как тот, первый-то… того? – Нашаривая чего-то рукой в воздухе, видно, слова, спросила Мишка. – Три, нет, четыре! Ну никак не больше пяти, – наморщила носик Зора, уверенная по жизни лишь в количестве своих собственных детей. – Неделя ровно. Вчерась была, – покачала головой Агнешка. Она знала цену цифрам и счёту, оттого и столько лет успешно держала корчму. – Но в доме уж давно никого, – припомнила Мишка. – Листьев вовнутрь нанесло жухлых. Зора закатила глаза, притопнула на месте. – Ты же наш разведчик! Хоть чего ещё было странного? Мишка пожевала губами, вороша горку угасающих воспоминаний. – Бумажек ворох на столе, исчирканных и заскорузлых, мокрых что ли? Но от окна далече, откуда б дождь на них тогда попал?

***

Индржих уверенно шёл по стопам своей матери: трахался со своим господином. И точно так же подозревал, что ни к чему хорошему это не приведёт. Наверняка его мать тоже не раз верила, надеялась, жертвовала всем. Пока в конечном счёте не выплакала всю боль из души, и не остановилась на верном и простом кузнеце Мартине. И любила его, хоть он и никогда не был родным отцом Индро, и даже всю жизнь знал это. Может, не зря говорят, что по Сеньке и шапка? А любовь искать нужно средь своего сословия? Может, его мать тоже в минуты слабости хотела избавления, хотела сбежать от злой шутки судьбы, что заставляла страдать её и рядом со своей неравной любовью, и вдали от неё? Снизу отчётливо потянуло щекочущим желудок ароматом жареной дичи. Стеснявшийся петь при нём в полный голос до тех пор, пока не ужрётся в слюни, Ян насвистывал какую-то застольную мелодию. Индржих не мог поверить, что тот так быстро отошёл от страха. И пары часов не прошло! Хотя… не его же шею пекло сейчас адским пламенем. Вот ежели б его так загнули и прижарили по живому, авось бы кое-где и отложилось. Индржих ещё на площади прочёл вину в его глазах так же чётко, как собственное отражение в пруду. Но, несмотря на мелькавшие сейчас дурные мысли, он бы никогда не поставил шею паныча (а также все остальные столь любимые части) под удар. Сев на кровати, он потёр лицо руками. Сон не шёл, хоть ты тресни. Свист снизу прекратился, и в ход пошёл полный голос. Звонкий и беззаботный, как и всегда. Сколько он себя помнил подле него, Индржих всегда был готов на всё, чтобы защитить сначала своего пана, а затем и своего тайного любовника. И чем сильнее он привязывался к этому светловолосому мальчишке, тем сильнее вскипало в нём стремление сберечь Яна любой ценой. Но сегодня… да, он принял удар на себя. Опять и снова. Но не любую беду можно отвести. Так больше не могло продолжаться. Всё, о чем Индржих сегодня думал, когда приставы ввалились в их дом – о картине полуголого Птачека, которого грубо стаскивают по ступенькам, и с криками «смерть содомиту!» головой вперёд суют в петлю. Ежели успеют. Сельский самосуд бывает гораздо страшней и разрушительней любой казни. Знать, что ты являешься причиной смерти самого близкого на свете человека – да после такого он бы сам на коленях умолял палача, чтоб тот развесил его осиротевшую тушку рядом с любовником. Если повезёт – очень повезёт, то Яна могли бы просто поколотить и выгнать из деревни, как того травника-мужеложца. Сделать изгоем и чудищем, коим детей пугают. Он даже не думал, что идя одной тропой, они разделят и один свист плетки на двоих. Для Индржиха всегда боль и страдания Яна были на первом месте. Наверно, рань каждого из них, так он бы почуял боль пана первей своей собственной. Они уже слишком давно танцевали при лунном свете на тонком лезвии ножа, и луна со звездами были их единственными молчаливыми свидетелями, что никогда не осудят. Индржих с самого начала знал в глубине души, что всё когда-нибудь закончится. Чуял той военной косточкой, что отросла в нём после смерти родителей, проклюнулась в щедро удобренной пеплом Скалицы душе. У таких, как он, жизнь только отнимает, и никогда – даёт. Знал же, что Ян здесь надолго не задержится. Ровно настолько, чтоб успеть разбить его сердце окончательно. В тот месяц поврозь, что он не получил ни единой весточки от пана, Индржих уже прошёл все ступени по эмоциональной лестнице, от ожидания до обиды, от тоски до смирения. Почти сумел убедить себя, что Птачеку, идущему проторённым дядей путём к наследству и богатству, будет и впрямь лучше без порочащей его богохульной связи. А ему самому – без ложных надежд, что стоило крепко упаковать и схоронить в омуте души, рядом с трепетными воспоминаниями их послесухдольской недели. Как о дивном сне, как о чуде, что сбывается лишь раз в жизни. Но… чудо догнало его, и поворотило к себе, поманило за собой. Дало поверить, что он, жертва войны, неприкаянный мститель, сможет когда-нибудь узнать, каково это – иметь настоящий дом, а не просто место жительства. Но даже сейчас, сглатывая жгущую недра горечь обиды, Индржих в первую очередь думал о Птачеке. О том, как ему будет лучше. Ведь кузнец не был слепым, чтобы под капризами, ссорами и бравадой, под сведенными бровями и поджатым ртом, не разглядеть истины. Не приспособленный к суровой и холодной крестьянской жизни, Ян тоже был несчастлив. Ежели выдернуть розовый куст из замкового двора и высадить в чисто поле, он тоже сначала будет продолжать радовать пышным цветом. А затем чуждое окружение возьмёт своё, и лепестки омертвеют, хлынут дождём один за другим, изумрудные листья окажутся слишком хрупкими для самостоятельной жизни, а колкие шипы – недостаточной защитой от невиданных за стенами замка опасностей. Наверняка Ян хоть раз да просыпался посреди ночи, и под аккомпанемент кузнечьего храпа и дряхлого стона балок, с изумлением и тоской раздумывал, как же его сюда занесло. Но пан из гордости не мог признать, что его решение было ошибочным. Та же слепая гордость подстегнула его и покинуть Ратае. Она же, родимая, заставляла его давиться пустой водянистой овсянкой на его стезе дичекрадства в Тросках. И собирать продажей оленины гроши на то, чтоб попасть на свадьбу первей Индро, доказать, что он тоже чего-то стоит. Ян всю сознательную жизнь из кожи вон лез, чтобы что-то доказать. Опекуну, панскому совету, затем Радцигу, Дивишу, и наконец – Индржиху. Которому он хотел доказать столь многое, и который от него не требовал абсолютно ничего. Принимал, хоть порой с бесконечным ворчанием, пана таким, какой тот есть, со всеми явными недостатками, торчащими наружу иглами ёжика. И вот теперь они были там же, откуда и пришли. Оторванный от привычной жизни Ян бросался доказывать свою значимость тем единственным, что умел безупречно. Охотиться. Дичекрадствовать, потому что Ян из Скалицы не имел панского права бить дичь в лесах Богемской Йиглавы, сколько душе угодно. И теперь меж ним и шибеницей не стояло никакой гербовой бумажки, подраненного свидетеля, всесильного дядюшки. Они слишком далеко забрались от Ратаевских угодий, чтоб никем и ничем не подкрепленное имя Пиркштайновского пана могло бы защить его шею. А Индржих не мог сберегать его вечно. Сегодня – вышло, а завтра? А Ян даже не видел в своей «забаве» ничего дурного, и с превосходственной насмешкой продолжал уверять Индро, что у него всё на мази. Он не видел здесь проблемы, и даже не думал что-то менять. Он не научился жить вне замковых стен, и даже не собирался пробовать. Было лишь делом времени повторение той ситуации в Тросковицах, когда Ян с пеной у рта требовал уважения своего панского статуса, не понимая, что правила игры изменились, и его вместо всеобщего поклонения ждут колодки. Индржих дал клятву защищать паныча любой ценой. Не перед Ганушем, не перед Богом. Перед своим сожжённым, воскресшим в его мягких руках, вновь надорванным, большим, нелепым, глупым, любящим до последнего удара, сердцем. И сейчас он, как телохранитель, терпел неудачу. Как любовник – тоже. Оставался лишь друг. Верный, старый, лучший друг с привилегией честности. Который должен был спасти самое дорогое, что у него было. Даже если способ спасения резал его ножом, и причинил бы боль тому, кого он поклялся защитить. Нужно было собрать в руки поникшие, отравленные свободой стебли, и вернуть саженец назад, к безопасности высоких каменных стен.

***

Когда Индржих спустился вниз, Ян стоял задом, низко склонившись у очага. Пан заслышал скрип усталого дерева и обернулся. Подбородок его лоснился от жира, на сковороде валялись какие-то шматы мяса, кувшин с вином на столе объяснял лихорадочный блеск его глубинно-голубых глаз. – О, здорово, криминальный элемент! – С улыбкой поприветствовал он, кивая на стол. – Я тут свинине поганой мщу. Приземляйся, я и тебе кус положу. Кабанятина, вкус долгих зимних вечеров дичекрада, ммм? – Не хочется, – покачал головой Индржих. Но на лавку всё же сел. – Представляешь, на меня эта урючина из корчмы сегодня косилась, как я за вином пришёл! Небось, токмо пасть передо мной захлопнула трепаться. Зырит на меня так, будто я из-за тебя теперь какой прокаженный. Старая сплетная дырка. Вот уж верно говорят – чёрт никогда не спит, а где не сладит – бабу пошлёт! Кузнец тихо опустил голову на сплетенные кисти. Он даже не понимает… Для него это очередная шутка. Застольная байка, повод для подколок. – Ян, нам нужно поговорить, – не отнимая лба от рук чётко сказал Индржих. – Серьёзно поговорить. – О чём? Я облажался, знаю. Но я ведь извинился! Немногие могут получить привилегию искреннего извинения от пана Яна Птачека из Пиркштайна, знаешь ли! Больше я так не тупану, вот увидишь. Всё пойдёт, как по маслу. Мы ещё будем гроши под ноги стелить, как сено. Индро глухо застонал. Почти неслышно, ещё тише – и мог бы Барбоса подзывать, без слов. – Ян, ты должен бросить дичекрадство, – выпалил он, поднимая на пана голубой, с золотыми сердцевинками, взгляд. – Чего-о? Ты нифига не понимаешь, кузнечик! Я на воле в лесу зашибаю за день больше, чем ты за неделю, горбатясь над своими углями и железками! – Возмущённо возразил Птачек. – И это мне вместо благодарности? – Это очень опасно! И не стоит оно того. Поклянись мне, что ты бросишь. – Черт тебя подери, Индро! Ты вообще когда бываешь доволен? – Бросил Ян, до боли знакомо кривя фигуристый ротик в язвительную гримасу. – Ты мне всю плешь проел, что я не приношу гроши в дом. Что я должен найти работу. А когда я нахожу её – ты снова недоволен! Чтобы я ни делал, ты всяко сидишь с кривой рожей и гундосишь. Я не для того от дядьки убёг, чтобы слушать другое грымзанье. – Да я защитить хочу тебя, балбес! – Горько рявкнул Индржих, стукая кулаком по столу. – Ты потом попомнишь мои слова, когда тебя зажопят! Только теперь не будет сотника Томаша, чтоб подтвердить благородие твоей задницы. – Да что ты заладил, Христа ради! Если твоя Скалица сгорела, это не значит, что весь мир теперь дерьмо и мрак, изо всех щелей лезет хтонь, и отовсюду нужно ждать удара. Твоё паршивое прошлое не даёт тебе права параноить и мною распоряжаться. Я командорством, блять, уж сыт по горло, – на одном дыхании выпалил Ян и отвернулся. С размаху долбанул сковороду о стену, рикошетом отправив остатки мяса прыгать по так и не прибранной никем кухне. Схватил кувшин с вином и присосался прямо к горлу, минуя стакан. Кадык его запрыгал, торопливо и злобно, доставляя в нутро топливо для продолжения ссоры. – Сука, да будь трижды проклят тот день, когда я собрал вещички и сдуру дёрнул из дому! Он не видел, как Индржих вздрогнул, сжал челюсти. Будто в него вновь попало злобным рикошетом. – Так скатертью дорожка. Чего ж ты ждёшь? – Бесцветно хриплым голосом ответил он. – Можешь хоть сейчас отправляться, зайцев и куропаток себе на прокорм по дороге набьёшь. В лесу же ты у нас Король Дичекрадов, это с людьми у тебя проблемы. Потому что общаться с чернью – это же корону надобно сымать! – Это у тебя теперь с людьми будут проблемы, кузнечик! С твоей новой камеей на шее, – оскалился Ян. – Ты мне не указ, когда захочу, тогда и уйду. – Да ты б уже, поди, давно ушёл, если б не ссыкотно было к дядьке возвращаться. Приползти обратно на брюхе вором и мужеложцем! Интересно, шляхту за это так же рьяно наказывают, как крестьян? Высекут тебя у позорного столба, или верёвкой под подбородком минут пять попугают? – Это у тебя всё пенька из головы не идёт, – фыркнул Птачек. – Небось, кажный раз, как я тебя растопыриваю, мысленно её на шею примеряешь? – Да вот что-то придушивает порой, батрака подзаборного! – Рявкнул Индржих, рывком подымаясь из-за стола. – Потому что у меня нет золотой ложки в заднице, и для меня это реально. А для тебя жизнь всегда была игрой. Побыл в петле, и вылез. А знаешь, сколько я дичекрадов для лесника в Тросках словил? Всех повесили, и не все средь них были злодеи. Некоторые в лес шли с отчаяния, ибо на столе одна лебеда, а дети пухнут с голодухи. – Да срал я с высокой колокольни на крестьян! Одним меньше, одним больше, плодятся, что кролики, их не убудет. При чём они вообще здесь! Ян взмахивал руками, кричал, кипятился. Капельки слюны в пылу ссоры слетали с его пухлых губ. Индржих в ответ лишь покачал головой и негромко проговорил: – Вот именно поэтому у нас ничего не получится. Пока ты делишь мир на чёрное и белое, ты всегда будешь видеть себя в короне, а всех остальных – в навозе, под ногами валяющимися. В том числе и меня. Кузнец развернулся и, наклонив широкий лоб, пошёл прочь из кухни. Ян бросился за ним, ухватил за рукав, поворотил к себе, и повелительно вскрикнул: – Эй, я не закончил! – Ничего не получится, Ян. Тебе лучше вернуться домой, – глухо отозвался Индро, отводя взгляд в пол. – Что? Сдаёшься? После всего? После того, что я ради тебя… И ты ещё обвинял меня в трусости! А сам-то! – Взвинтился пан до визга и задохнулся, подавившись самим воздухом, накалившимся меж ними, как в горниле. – Любовь – это вдох и выдох. Ты отдаёшь, но ты же должен и получать. Нельзя только брать, Ян. Я устал. Я задохнулся, – таким же полумертвым тоном сообщил кузнец полу под ногами, и мягко высвободился из хвата бледных пальцев. Птачек перескочил порог следом, уцепился за подол куртки, проехал ногами на дворовой хляби после дождя. Кричал бессмысленные слова, сам которых потом не вспомнил. Но кузнец оказался сильнее, и он просто выскользнул из его рук, как большой секач. Пан его больше не преследовал. Должно быть, вспомнил про свой высокоблагородный статус. Или был настолько огорошен реальностью, которую отказывался принимать. В доме что-то звонко бахнуло, покатилось. Высоким, обиженным глиняным тенором. Индржих чуть замедлил шаг. Он с того раза теперь специально держал на виду щербатые, неудачные миски, что всё равно на выброс – удачные же прятал в шкаф. С громким лаем его догнал Барбос, кинулся лапами на грудь, раскрашивая чесаную шерсть животными мотивами. Бешено заработал языком по его щекам, расцеловал глаза. Мутные и солёные от влаги, только сейчас отстранённо заметил Индро. Крестьянским грубым движением он утёр нос. Так резко, что едва не оставил его на рукаве. – Пойдём, Барбос, – окликнул он пса и зашагал скорым, пружинящим шагом. Сзади вдалеке раздался тонкий крик. Зашлепали по лужам птичьи, кособокие, подпрыгивающие шаги подранка. Шаги человека, который понял, что всё взаправду. Индржих ускорился, почти побежал, под такт жгучих ударов пульса в лоскуте кожи, вывернутого к миру наизнанку. Он так ни разу и не обернулся.