2. Гость за семейным столом

      Казалось, Итадори был здесь всегда.       Иначе Мегуми не мог объяснить, как его фразы и жесты ложились внахлёст с беседами Цумики и Годжо и соединялись с ними стежок за стежком. Будто на пороге он отыскал ключи к шифру.       Словно он всегда был здесь.       — Причём мы недавно обсуждали это, — Цумики подхватила обрывок беседы. — Где лучше преподавать.       — Например?       — Смотри. — Она подняла зажатые в руке палочки, как делала, если увлекалась. — В младшей школе дети обожают своих учителей, так?       — Ну в основном.       — Зато в средней они их уже ненавидят. Хотя именно в средней школе закладываются все основы и ты больше всего нужен своим ученикам. Ну а кого они будут помнить после выпуска?       — Своих учителей из старшей школы? — догадался Итадори.       — Вот именно. А… Ой, простите.       Она опомнилась, что держит в руке палочки, и горсть риса упала из них мимо тарелки. Белый Призрак выглянул — мелькнули лапы, усы и розовый нос — и исчез на кухне с добычей.       — Точно, — ответил Годжо. — Будут вспоминать тебя каким-нибудь приятным тёплым прозвищем. Например, Калигула. — Он бросил взгляд через стол. — Мегуми, какое у меня в этом году прозвище?       — А кто ему скажет? — опередила Цумики. — Он же учительский ребёнок.       — Думаешь?       — Конечно. У меня так же было.       Мегуми повёл плечом.       — Отлично. Не придётся выслушивать всякую чушь.       — М-м. Зато цветы какие хорошие собеседники, — усмехнулась она. — Прозвище нужно у Юджи спрашивать. Вот он может знать.       Все взгляды метнулись к нему — он что-то ел и как будто не мог понять, глотать ему или дожёвывать.       — Итадори — добрая душа, — ответил Мегуми за него. — Ему тоже никто не скажет.       — Но я правда ничего такого не слышал. — Он повернулся к Годжо. — Вообще-то вас все любят. Всем же нравятся молодые учителя.       Годжо глянул через стол на них с Цумики.       — Слышали? Меня все любят.       — Если бы вы ещё не вели такой угрожающий предмет, — добавил Итадори.       Цумики прыснула, прикрыв рот ладонью, и Годжо рассмеялся вместе с ней. Смех Итадори присоединился к ним третьим — нить к нити на полотне разговора, словно он гостил у них каждый день.       Мегуми глянул в окно. К концу ноября темнеть стало быстро, и им ещё во время готовки пришлось включить свет. Потом вернулась Цумики из напитанного синью холода, принеся на одежде немного мороза и ночи. А теперь в чернильном зеркале он разглядел только отражение их четверых.       У него на лице тоже была усмешка.       Он подпёр подбородок кулаком и принялся есть остывший за болтовнёй рис.       Про нового одноклассника Годжо рассказал ему ещё в начале недели — так он занимал время, пока менял просоченный сукровицей пластырь ему на брови, обрабатывал рану и отбивался от попыток влезть со своими руками. Тогда он слушал вполуха — хороший юноша, жаль только, не учится — но…       У Итадори волосы отливали рыжиной даже в свете кухонных ламп — скупых, как самый мелочный торгаш. Кожу загаром облюбовало солнце, словно держалось за него до конца осени, как последняя листва на деревьях.       Или он просто такой?       Предложил Годжо помочь, когда любой другой одноклассник сбежал бы от лишней минуты в присутствии учителя, как от огня. Не хотел расстраивать родственника, который мечтал, чтобы он закончил школу.       Он почти окрестил Итадори добродушным дурачком — в голове сено, оттого и верит, что все люди хорошие, — но нет же, он отлично всё понимал. Может, пережил побольше других, прежде чем оказаться здесь.       И почему тогда за столом вместе с ним стало светлее?       — Мегуми сказал, что этот дом принадлежал какому-то архитектору, — заговорил он. — Он жил тут?       — Личный проект, — ответил Годжо. — Никогда не догадаешься, что ещё он здесь построил.       Пытаться Итадори не стал.       — Канализацию, очистную станцию и новое здание мэрии. Можно сказать, что этот дом — его отдушина.       — Американец?       — Да нет, наш, — Годжо усмехнулся. — Хотя ты не так далёк от истины. Он уехал в Америку сразу после Договора. Что неудивительно. Даже этот дом никто не хотел покупать, и нам он достался почти за бесценок.       — Но зря ведь, — вклинилась Цумики. — Я уже не знаю, как бы мы справлялись без хорошей ванной и кухни. У нас же тут до сих пор чуть ли не на кострах готовят.       Итадори пожал плечами.       — Ко всему привыкаешь.       — Да, но что такого плохого в том, что тебе будет удобно? И меня ещё зовут ленивой.       Мегуми глянул на неё.       Во взгляде, наверное, не хватило бы утешения, да и Цумики утешения у него не искала, но если бы попыталась, то он был здесь.       В том, что её жених всё-таки разбил ей сердце, есть одна хорошая — да что юлить? отличная — сторона. Больше ей не придётся видеть его семью, которая в каждую их встречу находила в ней новые недостатки.       Цумики поглядела на Годжо — наверное, поддержки ища у него, — и тот прищёлкнул языком.       — Люди тяжело перестраиваются. Они не могут повлиять на мир, в котором живут, и поэтому делают своим врагом вещи, которые не приносят им настоящего вреда. А новые поколения просто за ними следуют. Твоей вины в этом нет.       — Вот поэтому я и собираюсь стать учительницей, — она вздохнула. — Хочу, чтобы дети учились думать сами.       Она встала, и Мегуми спрятал взгляд — Цумики, молча по их беззвучной привычке, взяла его пустую тарелку и затем предложила забрать у Годжо и Итадори.       — Я пойду сделаю чай, — добавила она. — В этом году как-то рано похолодало. Я до сих пор не могу привыкнуть — мне всё время холодно.       И двинулась на кухню.       Мегуми проследил за ней — отражение тенью легло на плитку, ручка дверцы стукнулась о соседний ящик и вспыхнул огонь под чайником, обдав синевой полумрак. Может, этот вечер — смех за столом и перемытые всему городу косточки — пойдёт Цумики на пользу.       Пускай.       Несколько ночей назад он случайно подслушал, как она плачет у себя в спальне. Пару секунд постоял у двери, поджав пальцы на стылом полу — интересно, а на его месте Годжо постучал бы к ней? он ведь знал бы, что нужно делать? — и вернулся к себе.       Утром у неё были красные глаза, словно она проплакала всю ночь, и за завтраком она не проронила ни слова.       У Цумики большое сердце. В нём много слёз.       — Мегуми, а ты…       Обернулся — Итадори замолчал, будто его прошили стрелой, и он смягчил взгляд.       — Что?       — Я думал, ты вернёшься в школу. Тебя всё-таки исключают?       — Может быть.       — Никто тебя не выгонит, — ответил Годжо.       Он нахмурился, вслушиваясь в застывший тон — Годжо бросил эти слова легко, словно уверен в том, что говорит.       Он же просил.       — Я же просил, — пробубнил Мегуми. — Не нужно ни перед кем меня выгораживать.       — Тогда можешь порадоваться. — Годжо развёл руками. — Я этого не делал.       — И как ты знаешь?       — Тебя не выгонят, потому что вам осталось доучиться несколько месяцев. Никто тебя не заставит повторять выпускной год. Извинишься перед ним и всё.       — А если я не хочу извиняться?       Пауза загустела под его взглядом — такой между ними гостил нечасто, хоть и незнакомцем он не был. Взгляд отца, который сейчас скажет, что ты неправ и как сильно ты неправ, и возражения терпеть не станет.       Мегуми свой не отвёл. Только стиснул под столом ткань брюк в кулаках.       — Если тебя исключат, — произнёс Годжо вполголоса, — второй раз в эту школу тебя уже не примут. И тогда весь следующий год тебе придётся таскаться до автобусной остановки и ездить в соседний район ради того, что ты мог получить тут. — Он наклонился и, глянув поверх очков, добавил тише: — По-моему, драка должна была утолить твою жажду крови. Даже если ты извинишься, его нос от этого не починится. И то, что ты выиграл бы, если бы их не было трое, у одноклассников из памяти не сотрётся. Если не извинишься, хуже ты сделаешь только себе.       — Сатору! — с кухни позвала Цумики, и тот поднял голову. — Я могу взять для Юджи чашку, которую принёс мистер Нолан? Она чистая.       — Другой нет? — Он скривился. — Этой же только гвозди забивать.       — Есть ещё одна с трещиной и вторая со сколом.       — А мы ради альтруизма храним разбитую посуду? — И Годжо встал. — Я помогу ей.       Он обошёл стол — не торопясь, будто слегка переигрывал — Мегуми поспешил расправить складки брюк — и на полпути обернулся. На кухне шумел чайник, словно пытаясь помешать ему и призвать к порядку, но Годжо опёрся о столешницу локтями и в глазах у него загорелся хищный огонёк.       Тот, который наверняка когда-то втягивал его самого в драки и тоже приводил к школьному директору в кабинет и который рука призрака запечатлела на каждом рисунке.       — Так ты всё-таки не скажешь мне, из-за чего вы подрались? Должна же быть веская причина, раз ты так разозлился.       — Не скажу.       — А жаль, — вздохнул он. — Иначе я бы сказал, что горжусь тобой. Ко мне приходят посреди урока и говорят, что мой Мегуми подрался с тремя одноклассниками. Причём звучит это так, будто ты их чуть не прибил. Впечатляет.       Стёкла очков сверкнули, подменив огонёк искусственным светом, — недовольства осталось посылать ему в спину.       Мегуми закатил глаза, и они скрестили усмешки с Итадори.       — Мой Мегуми, — поддразнил тот и заулыбался. — Как это мило.       — Ты этого не слышал.       — Ладно, ладно. Молчу.       — Да хватит.       — Я же пообещал. Молчу. — И шепнул: — Зато я услышал, как он сказал, что гордится тобой.       Мегуми примолк — складки на брюках разгладилась под ладонями — и добавил себе под нос:       — Кажется, да. По-моему, сказал.       Годжо встал на его сторону, не зная причин. Отчитал только, как ребёнка       от злости ведь жар хлынул к лицу?       если Годжо так и будет позорить его перед одноклассниками, он вообще никогда в школу не вернётся       как будто он сам не представлял, что будет, если его выгонят       но злость схлынула.       Он коснулся брови — кожа зудела под коркой, и он поддел край ногтем, вдруг та отойдёт. Иейри предупредила, что может остаться шрам — и какая же, блин, чушь, что стычка с этими тремя недоумками, с которыми он даже не заговорит после выпуска, оставит ему следы на всю жизнь.       Но у Итадори тоже была пара своих. Около губы — розоватый и вроде бы свежий — и рядом с правой бровью на переносице кожу рассекла старая вмятина. Почему-то       почему       тянуло её коснуться, проследив пальцем, словно путь метеорита на небосклоне. Яркая искра с огненным хвостом — и по коже бегут мурашки.       — Мегуми, — позвал Годжо с кухни.       Он обернулся.       — Ты проведёшь Юджи?       Вновь глянул на Итадори — к его щекам приник румянец, словно от смущения, что заботятся о нём, а не наоборот — и подождал, что тот скажет.       — Если тебе не тяжело, — ответил он.       — Конечно, — кивнул Мегуми.       И припрятал себе пару искр в карманы. Итадори сам его попросил — может, даже не из вежливости, — и желание отказаться — знакомое, как собственная пятерня, а ведь холод промозглый и на вечер он приготовил книжку — не загорчило на языке.       Когда они вышли, воздух уже подёрнулся льдом.       На крыльце Итадори стал раскланиваться, благодаря Годжо и Цумики. Даже Призрак вышел его провести — лизал лапу, пристроившись в дверях. Чем-то они все напоминали картину масляными красками, где свет текучий и тёплый, только видишь край улыбки, блеск очков и ореол свечения на волосах и пытаешься разгадать, о чем говорят эти трое и какая у них судьба.       Мегуми отвернулся и, вдохнув с неба зыбкие звёзды, уставился в черноту.       Снег на склоне пятнала замёрзшая грязь и соседи вдобавок насыпали песка — холм напоминал трёхцветную кошку, которая легла поспать около Мориоки. Он повёл плечами, пока холод не забрался под пальто, и натянул до подбородка шарф.       Материалы для теплицы должны были привезти на днях — неплохо бы завтра. Теплоизоляцию там последний раз меняли как бы не в период Хэйан. Если бы это была его прихоть, Камо вряд ли согласились бы потратиться, но иначе самые теплолюбивые растения до весны не дотянут. И уж тем более нельзя их каждый день прятать под тканью.       А если у Камо что-нибудь не получится — всё-таки когда люди очень не хотят что-то делать, у них это часто не получается по совершенно не зависящим от них и случайно совпавшим причинам, — можно будет обратиться в Ботанический сад. Он дал обещание и намерен сдержать его. Плевать, что скажут хозяева.       Когда он обернулся, свет исчез. В темноте крыльца Итадори разглядывал свою руку, одетую в перчатку.       — Что-то не так? — позвал Мегуми.       — А? Нет. — Он спрятал руки в карманы. — Ничего.       — Идём?       И Итадори спрыгнул с крыльца, чтобы догнать его — вниз по холму мимо съёжившихся от холода домов и по рыжим песчаным пятнам.       — У тебя какой-то недовольный вид, — заговорил он, выровняв шаг. — Ты же вроде сказал, что не против пройтись. Если не хочешь идти со мной, я могу и…       — Это не из-за тебя, — оборвал Мегуми. — Я просто задумался насчёт теплицы. Хозяева дотянули с ремонтом до ноября, потому что прошлая зима была тёплая, и мне теперь приходится разбираться.       — Цумики что-то говорила про цветы.       — Да, я работаю в теплице у Камо.       — О, а туда… — Итадори осёкся и поднял руку. — Подожди. Мы же шли не по этой дороге.       Словно ждал от него очередной розыгрыш.       — Нет. Но мы придём куда нужно. Так даже ближе.       — Как в истории про сотню дорог.       — М?       — Это из какой-то популярной книжки. — Итадори поднял голову, глянув на небо. — Как там было? Если пройти сотней дорог к одному и тому же месту, найдёшь в нём то, что всегда искал.       Пока он говорил, мороз и свет фонарей подхватывали его дыхание.       По пути не встретилось ни человека, ни кошки, ни тени — они единственные, словно в начале времени, когда мир ещё не рассказан, а на столе лежит пустой лист и они могут придумывать свои правила.       — Всё немного проще, — ответил Мегуми. — Годжо как-то сказал, что я слишком склонен делать вещи одним образом, который мне нравится, и это мешает мне расти над собой. Так что я решил, что попробую ходить в школу разными дорогами.       — Думаешь, он об этом?       — Не знаю. Инструкцию он не дал.       Пробубнил под нос, чтобы голос осел на шарфе влагой от дыхания.       Хотя сильнее, чем мой Мегуми, его уже ничто не опозорит. А так, может, Итадори подбросит ему свои ключи к шифровке.       — Кстати, я тоже приврал, — сказал он. — Я запомнил, как идти обратно. Просто не хотел идти один, так что не стал возражать.       — Мне не помешает загладить вину.       — Да-а. У меня чуть сердечный приступ не случился.       — Вообще-то у меня есть идея.       Заинтриговал его — как школьника перед тележкой со сладостями, который ещё не знает, какой леденцовый зверь ему достанется.       — Я мог бы предложить подтянуть тебя по учёбе, — объяснил Мегуми. — Но не уверен, что стоит. Я нетерпеливый. И меня постоянно что-то злит. А если мне приходится объяснять дважды, то…       Итадори замахал рукой.       — Всё-всё.       — Я, конечно, могу…       — Да я понял, хватит. Я когда-то читал про круги ада. Это был шестой.       — Не хочешь?       — Сам посуди, это же просто бессмысленно. Учитель Годжо прав — сколько нам тут осталось учиться?       — Ладно.       — Но за предложение спасибо.       Мегуми выдохнул, подарив собственное дыхание свету и морозу.       Конечно, было бы ради чего проходить через ад. Не думал же ты, что он начнёт переубеждать тебя?       — А было интересно, — добавил Итадори. — Я, конечно, не люблю, когда надо мной подшучивают, но ты как-то на ходу это всё придумал. Как будто читаешь приключенческую книжку и сам в этом всём участвуешь. Для меня никто такого не делал. Да и вряд ли когда-нибудь сделает снова.       — Я рад, что ты не обижен.       — Без проблем, — улыбнулся он. — Не переживай об этом.       Чем-то Итадори напоминал Годжо.       Он тоже много улыбался и тоже много прятал, и разговоры у него перескакивали с темы на тему, как переменчивая ноябрьская погода.       Или не Годжо, а Цумики?       Когда шутил Итадори, было смешно. Когда пытался он сам, выходило зло и сухо.       Он ведь решил пойти против своего характера и отнестись ко всему проще, вот и разыграл перед ним этот спектакль. Как все остальные люди, которые подшучивают друг над другом, смеются и ругаются, оставаясь приятелями, потому что между человеческими существами есть невидимые, но незыблемые правила.       Что уместно?       Что слишком?       И что из этого вышло? Загвоздка в том, что если знаешь об этих правилах, то следуешь им, как художник, который занимается срисовками. Все же видят, что ты шарлатан. Такие, как Цумики и Итадори, правил не знают — они рисуют легко, почти без ластика и от руки.       Есть ещё Годжо — очень талантливый срисовальщик.       А сам?       Ему тоже повезло. Плевать он хотел на правила.       — Знаешь, а это интересный совет пробовать разные способы, — хмыкнул Итадори. — Обычно говорят, что нужно следовать своему сердцу. Было бы неплохо спросить у учителя Годжо, что он имел в виду. А вообще у тебя такая хорошая семья.       — М? Да, спасибо.       — Ты не зря убедил меня остаться на ужин.       — Конечно.       — И учитель Годжо так здорово относится к Цумики.       Мегуми повернулся к нему       но он же не       это ведь не то, о чём он подумал? он ведь видел их, он ведь видел, какие они вместе, ну только не он, да чтоб его       и процедил:       — Что ты под этим подразумеваешь?       — То, что и сказал. — Итадори словил его взгляд, и улыбка поблекла, как затянутые дымкой звёзды. — Мы с дедушкой раньше снимали пристройку в одном доме. Там у хозяев было три дочки. И родители, в общем-то, не очень поощряли, когда они общались со мной или с другими парнями. А Цумики такая самостоятельная.       Пару секунд изучал его — ждал, когда он отвернётся или выдаст себя, или и вовсе начнёт извиняться.       Лишь держалась дымка на небе.       Итадори не лгал.       Нельзя же так лгать. Кто бы говорил, но не так — не о таких вещах прямо ему в лицо. Значит, эти двое недоумков ему не сказали.       Вот и отлично — Итадори не должен влезать в эту грязь. И уж тем более об этом не должны узнать Годжо и Цумики. А если кто-то этого ещё не понял, он объяснит им снова. У него вон дар открылся подбирать слова.       — А вы с ней не очень похожи, — добавил Итадори. — Внешне, я имею в виду.       Он оттолкнулся — между домами, где солнце за день не растопило снег, соседские дети раскатали ледяные озёрца.       Только теперь Мегуми заметил, как напрягся, и расслабил плечи.       — Потому что мы не родные брат и сестра, — ответил он. — Её родители когда-то служили у моей семьи.       — Так ты из…       — Я этого даже не помню.       Из воспоминаний Цумики знал о своей родне больше, чем из своих же собственных. До войны Зенины были богатым родом — вначале на верхушке клана сидели землевладельцы и купцы, потом появились военные и чиновники, — только их это не спасло. Наоборот.       Сам он никакой особенной роскоши не запомнил. Цумики говорила, что они нечасто бывали у родных — от напряжения между его матерью с отцом и родителями отца можно было во всём квартале хоть лампочки зажигать.       — Так вот если ты не будешь перебивать меня, — продолжил Мегуми. — Тогда была очередная вспышка тифа. Её родители остались со своей семьёй и попросили моих на время взять Цумики. Они, наверное, решили, что, даже если заразятся, с ними будет всё в порядке, потому что они молоды. Ну и…       — Смелый поступок. Неудивительно, что она тоже такая славная.       — Ну да.       — Сколько ей было?       — Два месяца вроде бы. Причём у моих родителей долго не было своих детей. Совпало так.       — Видимо, они решили, что это благая весть, — улыбнулся Итадори.       И вновь заскользил по льду, сбегая от его рычания на шутку про имя.       Детские воспоминания слабые — мерцают в темноте, как огни города, к которому они шли. Пока вместе готовили ужин, тоже обменялись своими.       Отец Итадори служил матросом на авианосце и умер во время войны около Соломоновых островов. Его — офицером в Императорской армии. Матери обоих погибли при городских бомбёжках. Так Итадори остался с дедушкой, а он и Цумики — с Годжо. Итадори переехал в Мориоку из Сендая в сорок пятом. Он — из Токио в сорок седьмом.       Оба не стали расспрашивать дальше.       Оба не стали ничего добавлять.       Пара потерянных душ — настолько же похожих, насколько и разных.       Где-то среди этих огней были двое человек — влюблённые и счастливые, — которые держали Итадори на руках и думали, останутся ли его волосы такими же светлыми, когда он станет старше, и не смогли узнать, каким он вырастет — как весеннее солнце. Яркое среди рассыпающихся после дождя облаков.       Где-то среди этой тьмы была женщина, которая любила его самого так сильно, чтобы дать ему это дурацкое имя. Но хотя бы она успела увидеть, что он не оправдал его.       Он глянул Итадори в спину — тот скользил от одного катка к другому, между фонарями проваливаясь в темноту. Они почти пришли. Спустились с холма. Отсюда до школы — пять минут. Общежитие — почти рядом.       Неужели они с Годжо и Цумики показались ему семьёй? Да ещё и чудесной. Ни один человек, который знал, что такое семья, не сказал бы так.       Мегуми выдохнул сквозь зубы.       Если бы у него было одно желание — звезда на небосклоне или сотня пройденных дорог, — он бы потратил его на счастье Цумики. Но, если бы получил ещё одно, попросил бы что-нибудь для Итадори.       Таких потерянных душ — половина страны. Тени прячутся по вокзалам Токио, обкрадывая прилавки и карманы прохожих. Но он их не знал. Плевать. Такие люди, как Итадори, не должны оставаться одни. Не должны жить во вшивом приюте. Не должны исчезать в темноте. Они обязаны быть счастливыми, чтобы шутить и смеяться и чтобы рисовать лёгкой рукой и, как Цумики, кормить уличных кошек.       — Интересно… — осёкся он, словно в такие ночи, как эта, нужно быть осторожнее с вопросами, если не уверен, что тебе точно нужен ответ.       Интересно, Сугуру тоже был таким?       Дорога вывела их к переезду, попетляв между домов. Перед шлагбаумом был длинный спуск, на который мистер Нолан — единственный из их знакомых, кто имел машину — жаловался с сентября по май.       Итадори разогнался — на льду взмахнул руками, чуть не завалившись вперёд — и в конце спуска вывернул на согнутых ногах. Из-под подошв, как у фигуриста из-под коньков, брызнула ледяная крошка.       Заметив, что он следит, Итадори жестом позвал его.       — Давай! — крикнул он. — Ты следующий.       Мегуми облизнул губы. На лёд плескался свет из железнодорожной будки — возле окна там жил неприхотливый молочай и даже отсюда виднелся календарь на стене с акварельным рисунком. Шлагбаум на переезде закрыли, хотя этой ночью столпиться у него могли разве что призраки.       Он бы отказался — при любых других обстоятельствах он бы отказался, — но под ботинками уже зашершавил лёд и холодный ветер хлестнул в лицо. Он схватился одной рукой за козырёк, другой — за воздух, и тот влез ему под ноги       — В сторону!       мир перевернулся, и он зажмурился, прежде чем тот ударил его в спину и тьму перед глазами прокололи звёзды.       Напротив него — в сотнях световых лет, а Итадори сел рядом с ним на корточки.       С неба сыпались созвездия им на голову.       — Живой? — спросил он.       — Почти.       — Помочь?       — Лучше не надо. Если ты тоже упадёшь, будем лежать здесь, пока нас кто-нибудь не подберёт.       Итадори улыбнулся — миг, и улыбка юркнула прочь — и принялся трясти его за плечи.       — Давай, поднимайся. Поезд.       Обувь заскользила, и Итадори схватил его за руку, помогая встать. По спине прошлась ладонь — один раз и снова, — пока он счищал снег с одежды. Прикосновение растворилось, и Мегуми поднёс руку к плечу. Словно чтобы убедиться, что на нём всё ещё надеты пальто и свитер.       — А далеко видно, — заметил Итадори.       — Так только кажется.       Через город поезд едва плёлся — пара зыбких точек в замёрзшем воздухе.       — Это из Токио, — добавил Мегуми. — Потом в девять вечера отправится ночной на Киото. И в десять прибудет последний токийский.       — Тебе слышно дома?       — Да. Когда находишься выше источника звука, всегда слышно лучше.       — Понимаю. Там, где мы жили раньше, было еле слышно гудки, да и то по ночам. Я в общежитии первую ночь вообще не мог уснуть.       Поезд подбирался к переезду — рельсы затрещали, словно их прошило светом фар и ножницы разрезали темноту — вот-вот распадётся.       Итадори поднял руку, и поезд ответил ему гудком.       Они жили в одном городе — ходили по одним улицам, одинаково спешили в школу под одними дождями, слушали по ночам одни и те же поезда, размышляя о том, куда те едут и суждено ли им самим когда-нибудь подняться по ступенькам, забросить вещи на полку и попрощаться с Мориокой.       Насколько же люди далёкие друг от друга. Только когда видишь что-то общее между собой и другим человеком, по-настоящему понимаешь       — Чего ты так на меня смотришь? — оборвал Итадори.       — Да я не… Извини.       — За что?       — Говорят, у меня злой взгляд.       Итадори хохотнул.       — Да вроде не очень.       — Да?       — Нет, поначалу был злой, конечно. Но ты же только подрался с кем-то, а тут я со своим снежком посреди улицы. Чтобы это понять, тоже сильно умным быть не нужно.       — Ну да, — Мегуми опустил глаза. — Может быть.       — Мне тоже не скажешь, из-за чего вы подрались?       — Нет.       — Ладно. Нужно было попробовать.       Замолчав, они поглядели вслед поезду — пять вагонов и пара десятков сонных силуэтов в проходах. Среди рисунков на запотевших стёклах кто-то помахал им рукой, но они не успели ответить.       Когда поднялся шлагбаум, Итадори повернулся к нему.       — Дальше я сам. Спасибо, что провёл.       — Конечно.       — И за ужин тоже. Передай от меня благодарность Цумики и учителю Годжо.       Он двинулся прочь — шагнул, ступив одной ногой на втопленную в дорогу рельсу, а затем перепрыгнул на вторую и так же — на соседний путь. Улица по ту сторону притихла в темноте, словно ожидая его.       — Итадори! — окликнул он.       Тот обернулся.       — Ты начал говорить что-то про теплицу, — выпалил Мегуми. — Я подумал, может, ты хочешь посмотреть.       — Спрашиваешь!       — Тогда я завтра пойду к директору, а после уроков могу зайти к тебе.       Итадори улыбнулся.       — Давай. Приходи в районе двух. Я буду на поле.       — Хорошо. Только в половину третьего.       — Мы собирались потренироваться до трёх, так что зови, как освободишься. Я сбегу. До завтра!       — Да, пока.       Он скользнул пятками по льду. Сунул руки в карманы — почудилось, будто в окне будки кто-то спрятался.       Наверное, мог бы рассказать им, как часто здесь прощаются и ищут встречи, или они первые нарисовали в новом мире эту сцену.       — Мегуми!       — Что?       Итадори стоял по ту сторону, не двинувшись с места. Нос у него покраснел, словно гоня живее возвращаться в тепло.       — Не страшно, что я тебя по имени назвал? У вас в классе все так делают. Я только потом заметил, что ты используешь фамилии, и было уже как-то неловко переиначивать.       Если хочешь быстро стать своим, нужно сразу вести себя, как свои. Ещё одно правило.       — Конечно, — ответил Мегуми. — Зови, как тебе нравится.       — Тогда до встречи.       Он кивнул.       Итадори уже развернулся, чтобы уйти, но глянул через плечо.       — Удачи завтра!       — Спасибо.       — Нельзя же, чтобы ты потерял шанс поучиться со мной в одном классе, — развёл руками он.       И зашагал по улице — под светом фонаря, который спустя миг потерял его из виду.       Мегуми двинулся обратно. У холма припустил. На подъёме — побежал. Так быстро, как только смог, пока улыбку, словно пожелтевший лист, не сорвёт холод, и ему не станет стыдно за всё, что он сказал, подумал и сделал.       Гудок поезда окликнул его возле дома, и он остановился, глотая морозный воздух и отражённое от холмов эхо.       Видимо, придётся извиниться.