3. Американец

      Ложь — заразительная штука.       Он не проболтался ни дедушке, ни Джунпею, где был вчера вечером. Как будто раньше дедушка знал всех его приятелей и всё, что у него происходит, просто потому что они жили в аннексе, где вдвоём не развернуться, и всё друг другу рассказывали, а теперь у него появилась своя жизнь.       Свои собственные тайны.       Не время радоваться таким вещам.       Юджи поёжился, стряхнув эту мысль вместе с холодом. У дедушки ведь всё в порядке — вон он даже приятелей по настольным играм завёл и обустроил себе место возле окна с видом на реку. Приступы тоже вроде бы поутихли. Нет ничего плохого в том, чтобы он сам увлёкся чем-нибудь, пока есть возможность.       На мосту он поискал взглядом Иватэ — первую здешнюю приятельницу, — словно ожидая ответа, но её сегодня украли тучи.       Из общежития Юджи вышел ещё до завтрака — лишь бы дороги не повели к нехоженым тропам, раз он осмелился бродить по ним в такой час. И безлюдная Мориока в сумерках не могла разобраться, начался ли уже новый день.       Зато в больнице он попал в пересменку. Старшая медсестра — всё ещё в пальто и шарфе — разрешила ему заглянуть на десять минут, и дедушка сделал чай, пока ворчал, что он не обязан был приходить и вместо этого мог сказать по телефону, что вечером пойдёт смотреть эту как её       — Теплицу, — напомнил он.       точно       и не трясся над ним так, будто он преставится со дня на день.       Юджи выдохнул сквозь зубы. Уж без этих слов он бы точно мог обойтись.       Хозяева их дома пообещали, что не станут искать постоянных жильцов в пристройку, пока не получат от них весть. Вдобавок согласились приберечь их вещи, сколько потребуется. Но больница оттуда слишком далеко — даже когда дедушке станет лучше, всё равно могут быть новые приступы, а там он целыми днями будет один.       Может быть, в городе тоже сдают комнаты. Тогда дедушка продолжит плести корзины, шляпы и сандалии, а он раз в неделю будет отвозить их в мастерскую. И школу здесь закончит.       Было бы проще прикидывать, если бы он знал, сколько у них денег, но он ведь сам запретил дедушке говорить.       Ничего. Как-нибудь разберётся.       За речкой, ближе к центру, улицы уже запятнали прохожие — у входа в банк стояли пара хмурых женщин в пальто и гэта, чуть поодаль шёл высокий мужчина с тенью от шляпы на глазах. Уже подумал было, что это учитель Годжо, и едва не вскинул руку, но у него осанка другая и походка легче. Просто похож.       С другой стороны, на повороте к школе, серость дня золотила лампочка — голая, без плафона, — словно заманивая проплывающих мимо студентов в западню. Юджи стиснул зубы и промычал под нос.       Там была еда. Там была жизнь.       Пирожки с кисло-сладким рисом и поджаренным до сладости луком. Рыбные кацу в панировке — такие горячие, что в холодном воздухе шипит пар. Пшеничные палочки, вымоченные в сахарном сиропе. Консервированные сливы, от которых язык потом красный.       Запах панировки и масла заныл в желудке. Перед лавкой собрались трое, но если хоть один из них завозится, он готов был кинуть деньги на прилавок, схватить что-нибудь наугад и бежать.       Последний в очереди обернулся.       — Привет!       — А, привет, Ичиро, — пристроился Юджи следом, закусив губу.       — Эссе написал?       — М?       Да какое ещё эссе?       Он распахнул глаза — сон и голод спорхнули, как птица с ветви.       Эссе по японскому. На сегодня. Которое должно было повлиять на его оценку за второй триместр и которое он откладывал всю неделю.       — На переменке напишу, — буркнул он.       — Ну удачи, — усмехнулся Ичиро. — Я вчера три часа просидел. Знаешь, как меня это уже достало? Я только…       Слушал вполуха. Ичиро жаловался, что ему потом ещё несколько лет в университете рукава протирать — родители хотели, чтобы он стал юристом или банкиром, — но желудок ныл громче. Когда пришёл его черед, Юджи достал деньги — монетки на миг прилипли к ладони, — и пара рыбных кацу согрели пальцы.       Он впился в первую и тут же отдёрнул — кацу куснула язык ожогом. Со спины попросили освободить место, и он зашагал, представляя, как глупо выглядит с раскрытым ртом.       — Как вчера сходили с Норитоши? — спросил Ичиро.       — М? Нормально, — взамен слов он набрал холодного воздуха, чтобы остудить во рту жар.       — Видели Цумики?       Юджи покосился на него. Уж не влюблён ли в неё Ичиро?       Вряд ли. Влюблённые волнуются и места себе не находят, а ему усмешка приделала кривой прищур, словно он потешался над одноклассником, который упал в лужу.       — А что?       — Просто интересно. Ну так как всё прошло?       — Я ходил один, — ответил он. — Никого не видел.       — Тогда как ты знаешь, про кого… Эй!       Отшатнулся, словно его подсекли крючком.       Юджи поднял голову — тот высокий мужчина в шляпе. По пальто Ичиро разбежались складки от его руки на плече.       Не учитель Годжо. Не местный. Даже не японец. Голубые глаза и волосы цвета соломы — не такие, как у него самого, а по-настоящему светлые, как бывает только у европейцев. На безымянном пальце засел тонкий золотой ободок, а на среднем, в перстне, среди серебра бликовал камень. Драгоценный, наверное.       Заговорил он на японском, но акцент спрятать не попытался или не смог.       — Вы опять за своё?       — Да отпустите! — Ичиро дёрнул плечом.       Хватка не сдвинулась с места.       — Тогда советую почаще думать головой, прежде чем открывать рот.       — Да что у вас за проблемы?       Ичиро вывернулся. На этот раз рука с плеча исчезла — только складки остались, как сувенир ему на память.       — Не строй из себя дурачка, Ичиро, — проговорил он. — Думаешь, я тебя не знаю? Вам почти по восемнадцать лет. Какие же из вас мужики, если вы позволяете себе сплетничать у девушки за спиной?       Вместо ответа Ичиро попятился. Сам Юджи вцепился в свою еду, словно под этим пристальным взглядом светлых глаз, как у волшебника, она может растаять.       — Вам мало одного сломанного носа? — добавил тот.       — Но мы…       — Если я ещё раз услышу здесь её имя, я вам сам всыплю. Вы меня поняли?       Юджи стиснул бумажную упаковку — корка кацу треснула под пальцами. Отлично. Теперь и его забросили в эту компанию.       — Но мы ничего такого не говорили, — поспешил он. — Я вчера должен был помочь учителю Годжо, потому что у школы будет новое здание и…       — Я знаю.       — Мы просто обсуждали…       — Мы — это громко сказано, — перебил он и кивком указал ему за плечо.       Юджи обернулся. Улица опустела — Ичиро исчез, словно растворившись в разреженном утреннем воздухе.       Значит, драка была из-за Цумики. И Мегуми ещё выставили ненормальным, когда он просто защищал сестру. Но какое отношение их одноклассники могут иметь к ней? Она же закончила школу год назад.       — Эй.       Он повернулся обратно. Взгляд из-под теней шляпы слегка потеплел, словно сквозь тучи впервые за день пробилось солнце.       К лицу этого человека никак не пришпиливался возраст. Ему могло быть и тридцать, и тридцать пять, и сорок — зато воображение так и норовило одеть его в американскую военную форму и дать ему спрятанный под плащом пистолет.       — Ты случайно не новичок из класса Сатору?       — Да, я… Вообще-то да.       — Ладно, — вздохнул он. — Тогда считай, что я зря обобщил.       — Ничего.       — И послушай, что я скажу. Мне не важно, что вы обсуждали и по какому поводу. Получил он за дело. Оставьте девчонку в покое.       — Я понимаю.       — Хорошо. Очень надеюсь, что так. — Он кивнул на кацу. — Ешь. Они вкусные, пока тёплые.       И коснувшись шляпы, двинулся прочь.       Серый плащ до голеней и шляпа того же цвета, словно этот человек хотел слиться с пасмурным днём, — если бы не терпкий привкус одеколона в воздухе, перебивший запах жареной панировки, он бы не поверил, что они вообще говорили. Словно это шпион. А он свидетель, который только что пообещал доносить на коллег и выполнять задачи для врага, чтобы свергнуть нынешнее правительство.       Но его и так уже недавно свергли.       Юджи мотнул головой.       Если бы он мог рассказать об этом Мегуми. Это ведь после того, как он встретил Мегуми — с того снежка или с того, как они заговорили, или с того момента, как он последовал за ним вверх по холму — с ним начали происходить все эти странные вещи.       Он приник губами к кацу — еле тёплой — и подождал, пока силуэт, словно проколовшая день иголка, скроется за воротами школы. Лишь затем последовал за ним сам.       Уроки промелькнули быстро. Пришли и ушли, как короткий зимний день, который мог даже не начинаться. Первую половину он потратил на сочинение — писал исподтишка, чтобы учителя не заметили, — а после слушал урок краем уха и глядел в окно.       Может, он вновь увидит того человека. Он ни разу в жизни не говорил с иностранцем. Подумать только — у человека с другого конца света есть какие-то дела в их глухом всем миром забытом городе.       Может, он увидит Мегуми.       Расскажет ему, как выдумал его, чтобы скрасить тоску.       По пути к стадиону Юджи бросил взгляд на часы — ровно два — и побежал, чтобы время припустило за ним. Догнал его Джунпей — настроение у него было одного цвета с облаками, серое и непроницаемое.       — А ты чего такой? — спросил Юджи.       И кстати, несправедливо, что у Мориоки нет моря. Под таким небом песчаное поле сошло бы за пляж — низкие тучи отражали воду и десяток ребят, которые вышли на улицу потренироваться, гоняли мяч, как чёрные точки прибрежных птиц, занятых охотой.       Дедушка говорил, что они бывали на море, когда жили в Сендае, но он так и не выяснил, настоящие у него оттуда воспоминания или нет — украденные с иллюстраций и чужих открыток. Да и не хотел. Какие есть — пускай будут.       Джунпей брёл рядом, поддевая влажный песок носками ботинок.       Он моря не видел. Только рисовал его.       — Да ничего, — пробубнил в ответ. — Зиму не люблю.       — Потому что в общежитии холодно? Вроде бы господин Иджичи сказал, что нам скоро добавят отопления.       — Так он каждый год это говорит.       — Да?       — Зато я умею рисовать в перчатках. Мой самый ценный навык.       Юджи поглядел на свои.       Вязка на мизинце всё-таки начала распускаться — вчера ему не показалось.       — У тебя что-то случилось? — одёрнул Джунпей.       — М? — Он поднял взгляд.       — Имею в виду… Ты вчера не пришёл на ужин. И утром ушёл рано. Что-то…       Глаза Джунпей прятал за чёлкой, словно был бы рад, если бы за него договорили серое небо и недвижимый ветер, избавив от необходимости произносить слова.       Если бы мог, он бы и весь за чёлкой спрятался.       — Всё в порядке, — улыбнулся Юджи. — Сегодня день такой. Я же про сочинение забыл. Но я помню про мангу.       — Не начинай.       — Я прочту!       — А если тебе не понравится? — развёл руками он.       — Я уверен, это будет лучшая манга в моей жизни.       — Ой, да ну тебя.       И подбив его локтем, Джунпей кинулся на пробежку, сбегая от холода. Юджи хохотнул — его покрасневшие щёки он тоже заметил — и поспешил за ним.       Джунпей рассказывал, что до этой осени он помогал в магазине каши-хон. Там было с кем поговорить про манги и книжки, к тому же читать можно было бесплатно. Одна беда — платили гроши, — вот он и нанялся в овощную лавку. Болтовни там, конечно, не хватало, зато хозяйка вдоволь награждала тычками за то, какой он слабый, нерасторопный и как сильно не любит работать.       Третье — правда. О работе в лавке Джунпей, понятное дело, не мечтал. Он пришёл туда, чтобы подкопить денег и уехать в столицу, где сможет стать писателем.       Пока накопил только гору набросков около футона — вторая по высоте вершина в префектуре после Иватэ.       Писал Джунпей о Мориоке — где-то услышав «пиши, что знаешь» — и свою собственную Мориоку он населил магией. Наверное, у него в каши-хон мангу отпускали демонята, которые высасывали жизнь из тех, кто не возвращает книжки вовремя. Его главный герой дружил с очагом, нося с собой пепел в бархатном кошельке. А путники исчезали, если выходили на улицы города слишком рано — едва со стороны заснеженного пика забрезжит рассвет.       Можно было добавить ещё море, путь к которому научились находить лишь главные герои. Но у него ведь нет писательского воображения, не ему советовать Джунпею такие вещи.       В общем, он пообещал, что прочтёт наброски, но до этого пока не дошло.       И сегодня не дойдёт. Юджи вытянул шею — у кромки поля пусто, зато к ним шагал учитель физкультуры, тренер Кусакабэ.       — Итадори! — позвал он. — Такахаши!       Один из ребят, возивших мяч по песку, бросился к ним. Он единственный слегка походил на футболиста в своих белых шортах, полосатых носках до коленей и с раскрасневшимися от бега щеками.       Тренер провёл его взглядом — зубочистка в углу рта следовала за ним, будто инструмент гипноза — и объявил:       — Хорошие новости.       — В школьных обедах нашли мясо? — спросил Джунпей.       — Очень смешно, Йошино, — пробубнил он. — В январе будут соревнования по легкой атлетике. Такахаши и Итадори, вы двое едете в Токио.       Такахаши поднял руку.       — Тренер?       — Что?       — Я не поеду, если мне придётся за что-то платить.       — Сказали, что город всё устроит.       — Сказали или устроит? — поднял бровь он.       — А сколько это будет длиться? — вклинился Юджи.       — Три дня. Не считая дорогу.       За три дня с дедушкой ничего не произойдёт. И можно будет позвонить в больницу из Токио, чтобы оставить им тамошний номер на всякий случай.       — Без проблем. Я могу поехать.       — Могу? — переспросил Кусакабэ. — Умерьте свой пыл. Я смотрю, вы сияете от счастья.       Такахаши пожал плечами.       — Прилагаем все силы, тренер.       — Ну так прилагайте больше. — Зубочистка постучала по губе. — А если вас кто-нибудь заметит на соревнованиях? Рано или поздно до нас доберётся Олимпиада. Будете представлять страну. Вон. — Он кивнул на Джунпея. — Даже Йошино проникся спортивным духом.       Тот повернулся, словно его одёрнули.       — Что?       — Сейчас ещё Годжо скажет, что я переманиваю его студентов.       — Математический кружок по вторникам и четвергам, — ответил Джунпей.       И Кусакабэ махнул им рукой.       — Ну всё, хватит. Итадори, идите потренируйтесь на перекладине. Научи Йошино чему-нибудь полезному. Я пока пойду скажу, что вы едете.       Они мотнули друг другу головами и поплелись через стадион.       Такахаши обогнал их — тут же на своё любимое место вернулись удары по мячу, возня и ругань. У футбольной команды даже постоянные зрители были. С деревьев, которые ограждали стадион от школы и других зданий, слетели сойки и принялись выклёвывать что-то среди тоскующих по краске трибун.       — На этом тренерские навыки учителя Кусакабэ заканчиваются, — пробормотал Джунпей. — Но Токио — это здорово. Я ни разу не был.       — Да, неплохо.       — А ты не в восторге. Мне казалось, ты из тех, кому нравится соперничать.       — Ну да-а… Но мне кажется, в спорте не хватает какой-то цели. Ты тренируешься ради наград и всё. Это ведь не то же самое, если ты, например, пожарный или ныряльщик. Мне приятно выигрывать, но я не хочу думать о соревнованиях всё время.       Джунпей промолчал.       Он выбрал нижнюю перекладину — ему до макушки. Самому в ладони легла прохладная, чуть шершавая от дождей сталь.       Оттолкнуться — подтянуть свой вес — закрепить результат прикосновением подбородка. И так далее. И так далее. Кожа на ладонях отозвалась щипком, словно соскучившись по работе на ферме. Он так разнежится и ещё мозоли с рук сойдут. Нужно будет тоже походить по лавкам — поспрашивать, кому здесь нужен помощник.       Но не сегодня.       На каждом подтягивании Юджи задерживался наверху — не идёт ли кто-нибудь к стадиону.       — Как думаешь, сколько времени?       — Половина третьего, наверное. — Джунпей показал ему пустое запястье. — А ты ждёшь кого-то?       — С чего ты взял?       — Да ты весь день оглядываешься, будто за тобой шпионят.       — Я договорился встретиться тут с одним приятелем. Он опаздывает, похоже.       — Случайно не с Зенином?       Юджи спрыгнул — вибрация поднялась по лодыжкам — и уставился на него.       — А как ты знаешь?       — Правда, что ли? — усмехнулся Джунпей.       — Так как ты…       — Да он только что отирался у поля. — Джунпей указал себе за плечо. — Я уже подумал, он мне машет.       — Когда? — Юджи вытянул голову.       — Пока вы с тренером говорили.       — Да блин.       Неужели нельзя было просто подойти?       Он стиснул зубы. Кромка поля под присмотром голых деревьев безлюдная — как береговая линия зимой. Даже если он погонится сейчас, Мегуми, наверное, дошёл до переезда. Если теплица вообще в той стороне.       Вот же. Неужели так сложно было?       Просто. Взять. И подойти.       — Я думал, ты здесь никого не знаешь, — сказал Джунпей. — С каких пор вы друзья?       — Видимо, не с этих.       — В смысле…       — Да вчера познакомились, — отмахнулся Юджи. — Он предложил мне посмотреть теплицу.       Джунпей вздохнул.       — У тебя какой-то талант привлекать людей. Как ты это вообще делаешь?       А лучше бы был талант удерживать их рядом с собой. Ну что с ним такое? Почему каждый раз, когда он       Но Мегуми ведь пришёл.       Он выдохнул. Ладно. Мало ли что у него произошло. Собрался было вновь надеть перчатки, только приметил, что ладони порыжели от ржавчины, и потёр их друг о друга.       — А вы общаетесь?       — Ну так. — Джунпей пнул носком стойку. — В математическом кружке можем перекинуться парой слов. А что?       — Да ничего.       — Так а почему спрашиваешь?       Джунпей ведь тоже неглупый. Их несложно представить друзьями.       Наверное, он расстроился бы, если бы узнал, что для Мегуми это обычное дело — гулять с одноклассниками после школы и звать их к себе на работу.       Все ребята так делают, но ему показалось       просто показалось       что Мегуми не привык к такому и приглашение было особенным.       — Интересно же, из-за чего они подрались.       — Да понятно из-за чего. — Джунпей вновь стукнул по стойке носком ботинка. — Жаль только, что мало.       — Кому понятно, а кому нет, — напомнил Юджи.       — А, ну кто-то распустил слух, что у Цумики несколько ухажёров в колледже. Такое всякое.       — Из-за чего?       — Честно, не знаю. Но потом это как-то перетекло в то, что учитель Годжо собирается на ней жениться. Мол, они и так живут вместе и поэтому она всем отказывает.       Юджи нахмурился.       Под ладонью от стука отдавался вибрацией гул — Джунпей уставился себе под ноги и каждым ударом сбивал песок с ботинок.       — Ну в смысле сколько у них… — Он запнулся. — Лет десять с чем-то разницы? И он не женат, а она уже взрослая.       — Чушь какая-то.       — Ты сам спросил. Я подробностей не знаю. Только то, что слышал.       Но ведь…       Он отпустил стойку и бросил взгляд в сторону школы, словно мог разглядеть окно старого кабинета математики сквозь ветви деревьев.       Но он ведь назвал их своими детьми.       Не будешь же ты звать своим ребёнком ту, на ком хочешь жениться. Учитель Годжо знал их с Мегуми с детства, когда они не умели завязывать шнурки и плакали над обсиженной муравьями конфетой, которую уронили на землю.       Юджи скривился. Тут бы у кого угодно кулаки зачесались.       Разве можно в это поверить?       Или он просто не хотел. Для себя он давно решил — сам он никогда не перестанет считать, что люди способны на искренние и бескорыстные поступки и многие покажут себя с лучшей стороны, стоит сделать шаг к ним навстречу, и всё же, если это правда, небольшая часть его сердца зачерствеет. Ещё одна.       — Но это же не так.       — Говорю тебе, — ответил Джунпей, — я не знаю.       — Зато теперь знаешь. Цумики для него как дочка. Если она кому-то отказала, значит, у неё были другие причины.       — Да можешь не убеждать меня. Какая разница, что я думаю?       — Эй!       Он легонько стукнул Джунпея по плечу, и тот оставил стойку в покое.       — Мне важно, — ответил Юджи. — И я уверен, Мегуми тоже было бы не всё равно.       — Ну ладно, ладно. Прям вам обоим. — Джунпей опустил голову, вновь прячась за чёлкой. — Но я ничего такого даже не думал. Если ничего не делать, то все продолжают сплетничать. А если что-то сказать, то они отвечают, мол, раз тебя это задело, значит, это правда. Как по мне, это замкнутый круг.       Тогда к лучшему, что учитель Годжо не знал. И лучше бы Цумики тоже не знала — ни к чему о себе слышать такие вещи. Родной или нет, он её отец, и у Цумики словно пытались отнять его.       Зато они в самом деле могли гордиться Мегуми.       — Я думаю, нет смысла обращать внимание, — добавил Джунпей. — Годжо и всю их семью в городе не очень любят. Но знаешь, меня в классе тоже не любят. Так что…       — Потому что дураки, — улыбнулся Юджи.       — Рад, что у тебя всё так просто.       — Ну не совсем. Люди ищут проблемы там, где их нет, потому что не могут изменить обстоятельства, которые им действительно мешают. Это может быть «просто», но с этим ничего не поделаешь.       Джунпей поднял голову — усмешка у него была слегка несчастная в пару к красному носу.       — С каких пор ты ударился в философию?       — А это не я, — хохотнул он. — Зато ты скоро поедешь в Токио, поступишь в университет и выучишься там на писателя. А они будут читать твои книжки и рассказывать всем, что учились с тобой.       — М-м, — протянул он. — Жду не дождусь.       — Говорю тебе.       — Ну если ты веришь. — Джунпей передёрнул плечами. — Пойдём, а? Я сейчас себе пальцы отморожу.       — Да вроде не…       И только теперь Юджи заметил, что у него самого течёт из носа. Исподтишка вытер влагу, закатив рукав, чтобы на одежде не остался след.       — Говорят, художник должен переживать и прекрасное, и ужасное, — добавил Джунпей. — Хочется спросить — когда я уже перейду к прекрасному?       Юджи прыснул.       А жаль, нельзя спросить Джунпея, что он думает насчёт тех рисунков в учебнике. Нелогичная мысль, как когда человек из столицы спрашивает тебя, знаешь ли ты его приятеля из Мориоки, словно они все здесь знакомы и ничем не отличаются друг от друга. Но в творчестве ведь не так уж важна логика. Может быть, Джунпей рассказал бы ему что-нибудь интересное — художник всегда поймёт своего.       Они вышли на школьный двор. Снег за день съела влага в воздухе — перед входом ботинки вымесили мокрую грязь.       Однажды — когда в Мориоке ещё были американские власти — он видел, как иностранец фотографирует город как раз в такую погоду. Дедушка оттащил его, чтобы не попал в кадр, а потом, встретившись с приятелями, битый час сокрушался, что они могли бы поснимать Мориоку весной, когда деревья в цвету и женщины в платьях. Словно американцы специально издеваются над побеждённым врагом, пытаясь унизить его и ткнуть носом в свои же недостатки. Вон, мол, какая отсталая и бедная страна — куда вы ещё полезли воевать?       Но когда было слякотно, дедушка водил его в ресторанчик, где готовили их любимый рамэн и к нему подавали горячий хлеб на тёплой тарелке. Тогда Юджи приникал губами к краю, почти касаясь супа носом, и сидел так, пока не оттает лицо.       Ему Мориока нравилась в любую погоду. Мало ли что через линзу увидел фотограф.       На ступенях Юджи поглядел за спину — дороги после полудня самые обычные и, как послушные гончие, вели мимо почты и банка к мосту и дальше на холм. Наверняка они сейчас не стали бы его запутывать.       Вообще-то Джунпей прав — он любил добиваться своего.       — Как думаешь, учитель Годжо ещё не ушёл?       — Без понятия, — Джунпей хмыкнул. — Зачем тебе?       — Хочу спросить, где находится теплица.       — Теплица Камо?       — Вроде да.       — Так здесь все это знают. Мы несколько раз ходили туда на уроках биологии.       — О!       Словно в сумерках дня зажглась лампочка.       — Да там ничего грандиозного, — ответил Джунпей. — Половина класса толпится на улице, половина внутри. Но всё равно в городе смотреть нечего.       И Мегуми в углу — молча следит за всеми, чтобы никто не сломал его растения и не сорвал цветы. Юджи улыбнулся.       Положил руку Джунпею на плечо, останавливая. Тот замер на ступеньках — встревоженный, словно в глубине души не ждал ни от одного своего одноклассника ничего хорошего.       — А ты знаешь дорогу?       — Конечно.       Он хлопнул ладонями Джунпею по плечам.       — Спасибо!       — Да не за что.       — Обещаю. Я обязательно прочту твою мангу.       — Только не угрожай мне, — пробормотал Джунпей. — Иначе я её спрячу. Или предам огню, как варвары.       И Юджи рассмеялся.       — Тогда я прочту её дважды! Если надо, я её с того света достану!