13. Проводник

      Стекло задрожало под рукой, когда он постучал.       Юджи утёр нос рукавом и потоптался на месте, подбивая замёрзшую грязь носками ботинок. Ночь в Мориоке была морозная, не то что вечер в Токио, и едва он вышел из дома, холод сразу же принялся покусывать ему пальцы.       Мегуми повернул голову — он сидел на кровати, откинувшись на стенку, — и двинулся к окну.       — Открой.       — Заразишься.       — Если так, я уже заразился. Мы весь день были вместе.       Сегодня — когда он уговорил Мегуми поехать домой вдвоём. Мегуми сказал, что вряд ли сможет уснуть, но не успели пригороды Токио скрыться из виду, как он уже склонил голову набок, и Юджи привлёк его ближе к себе. Остался стражником — следить за тем, как свет уходит из вагона, а пассажиры разбирают дорожные сумки на остановках. В Мориоку поезд приехал поздно ночью. Почти пустым.       Вчера — когда они с Мегуми целовались весь вечер. Казалось, совсем давно, в другом мире, где Гето Сугуру ещё был жив.       Окно заскользило, смешивая домашний свет и уличную тьму.       — Что сказала госпожа Иейри? — Юджи привстал на носки, чтобы опереться о раму.       — Грипп.       — Как ты себя чувствуешь?       — Нормально. — Мегуми отступил на полшага. — Ты как?       Устал. Замёрз. Голоден. Огорчён.       Напуган.       Немного.       — Если ты про симптомы, то ничего такого. Я только слегка устал.       — Тогда иди отдыхай. Тебе завтра рано вставать.       Мегуми сложил руки на груди — поднял плечи, прячась от холода, который тёк в комнату.       От Мегуми самого веяло холодом. Он был не здесь — так и не нашёл путь домой даже с проводником. И до сих пор искал дорогу в темноте, высматривая что-то у него за спиной.       Юджи переступил с ноги на ногу — попытался заглянуть за угол, словно в надежде увидеть рассвет, чтобы не встречать его завтра в одиночку.       — Может, мне остаться? — Он вернулся к окну. — Как ты думаешь?       — Зачем?       — Составлю тебе компанию.       — Юджи.       Голос Мегуми смягчился.       В нём тоже была усталость. Похожая на него просьба — не волнуйся обо мне. Поезжай. Я хочу побыть один.       Юджи опустил взгляд на свои руки, сжимающие оконную раму. Если бы Мегуми позвал его, он бы остался здесь. К чёрту Токио. К чёрту соревнования. Он бы проскользнул в эту комнату через окно и проспал бы рядом с Мегуми всю ночь. Один несчастный каприз, лишь бы не ехать обратно и сделать вид, что здесь его дом.       Но он обещал.       А Мегуми провёл без него семнадцать лет и одиннадцать месяцев. Это был лишь вопрос времени, прежде чем он попросит ещё день.       — Пожалуйста, — добавил Мегуми. — Иди спать. Отвлекись. Займи себя чем-нибудь. Тебе же так будет легче.       Касание к щеке вспыхнуло, словно выстрелившая из костра зола, и спустя миг Мегуми убрал руку. Тьму и свет он вновь разделил захлопнувшимся окном.       Юджи дотронулся до щеки — прикосновение уже украл холод. Чтобы напомнить, какой этот мир жадный и как сильно ему нравится отнимать то, что ты больше всего любишь.       Когда он обогнул дом, свет на крыльце до сих пор горел.       Он постоял, ожидая, когда кто-нибудь выйдет — фонарь разбрызгивал жёлтую краску на замёрзшие следы, — и вскоре распахнулась дверь. Госпожа Иейри спустилась с крыльца, поправляя шарф. Учитель Годжо поймал его взглядом первый.       — Юджи, ты тут не замёрз?       — Всё в порядке.       Он указал на Иейри.       — Я вас не представил, верно? Это…       — Мы знакомы, — перебил Юджи и поклонился ей. — Добрый вечер ещё раз.       Стыд, мелькнувший на её лице, он ощутил мурашками — тыльной стороной шеи, где хранились все моменты его собственного смущения и позора. Иейри затянула шарф рывком, словно чтобы его смахнуть.       — Я как-то встретила их с Мегуми в городе, — объяснила она. — Так и познакомились.       — Вы не перестаёте меня удивлять, — бросил Годжо.       — Цумики говорила, вы теперь живёте тут вчетвером.       Юджи раскрыл рот.       — О… Извините, я…       — Она не имела в виду ничего плохого. — Годжо сошёл с крыльца и потрепал его по плечу. — Ну что? Пойдём?       Иейри тоже на миг коснулась его спины — слабо, через толстую куртку. Словно они семья, которая идёт домой, засидевшись допоздна в гостях, и родители подбадривают его перед важной поездкой в столицу. Их лица — сплошные тени, только блестят волосы и дужки очков. Зато все голоса знакомые.       Разве не могло быть так же, если бы его мать и отец не исчезли, оставив его наедине с видениями посреди ночи? Он слишком устал, чтобы делать вид, будто не злится на них.       — Поздно уже, — сказала Иейри. — Тебе не обязательно меня провожать.       Глядела она на Годжо, пока тот застёгивал пальто.       — Мы можем пройтись вместе с Юджи, — добавила она. — Нам же по пути. Верно?       — Конечно, — поспешил ответить Юджи. — Я проведу вас.       — К тому же я могу дойти сама.       Годжо повёл плечами.       — Ну, провести гостя — это обычная вежливость. Но если ты настаиваешь…       — Иди уже, — усмехнулась она.       — Тогда спасибо, что пришла. И Юджи… — Он поднял большой палец. — Отличных тебе соревнований! Мы будем болеть за тебя.       Юджи лишь кивнул — провожая растаявшее видение, — и Годжо запрыгнул обратно на крыльцо, сверкнув им улыбкой. Яркий свет прогнал с его лица все тени — почему-то это сделало его совсем юным, словно настоящее и подсмотренное прошлое, которое увязалось за ними из Токио, смешалось сейчас в нём.       Они с Иейри помахали ему в ответ.       Неловкость вернулась, стоило им выйти за двор, и Юджи оглянулся. Фонарь на опустевшем крыльце погас, остался только отпечаток — как Годжо улыбался им, — словно сновидение, которое не тает, когда открываешь глаза, как и положено послушным снам.       Улыбка Годжо — первое, что потешило его в новой школе. Все вокруг были забегавшимися и хмурыми, словно его приход добавил им непосильных трудностей, а затем к нему вышел куратор выпускного класса с этой беззаботной и счастливой улыбкой, и ему стало не так уж плохо.       Вряд ли другие студенты могли усомниться в её искренности. Разве что пошутить над ней. Но Годжо знал — здешним ребятам и так хватает тягот, — и если он мог улыбнуться им, он готов был это сделать. Пускай потом посмеются над ним.       Юджи сложил руки в карманы и отвернулся от крыльца.       Если бы не Мегуми, он бы и сам не пришёл к этой мысли. Но как много в этой улыбке настоящего? Словно солнце и голубое небо из воспоминаний, которые он же им и придумал.       Он даже не хотел представлять, как Годжо навещал своего друга в больнице после ранения. Ждал новостей, пытался отвлечь себя — займи себя, чтобы тебе стало лучше.       Или отойти от его постели не мог. К чёрту школу. К чёрту всё.       Но, может, ему сообщили о смерти Сугуру уже после? Тогда Годжо запомнил его таким, как он был, — талантливым и здоровым, со множеством свободных страниц в учебнике для будущих рисунков. Словно из разрушенного города вынули ещё живое сердце.       Он даже не хотел представлять, каково это — потерять лучшего друга и человека, которого любишь, в семнадцать лет.       — Как думаете, что с ним? — спросил Юджи.       Иейри повернулась на голос.       — М? С Мегуми? — догадалась она. — Простуда.       — Вы уверены?       — Грипп. Простуда. Уверена, конечно. А что?       — Я просто подумал, мы с ним часто навещаем моего дедушку. Может, он подхватил что-нибудь в больнице.       Она склонила голову, нахмурившись.       — Разве у твоего дедушки какая-то заразная болезнь?       — Нет, но я имею в виду, в самом здании. Туберкулёз, например.       Улыбка Иейри делала её похожей на Цумики. Словно она принесёт тебе чашку горячего молока, чтобы утешить, но, прежде чем отдать его, отчитает тебя за глупость.       — Не думаю, — мягким голосом ответила она. — Туберкулёз даже проявляется не так.       — Но от гриппа ведь тоже можно умереть.       — Ну да, но… Если человек ослаблен другой болезнью или возрастом. Юджи, откуда у тебя вообще такие мысли?       — Просто у него кровь пошла из носа. Вот я и подумал.       — От перепада температур.       — Уверены?       — К… — Она взмахнула руками, поскользнувшись на замёрзшей грязи. — Да чтоб… Ненавижу эту идиотскую погоду.       Юджи даже не успел подхватить её под локоть. Лишь уставился на неё.       — Что? — усмехнулась она. — Никогда не слышал, как женщина ругается?       Нечасто.       И чтобы она пила или ходила ночью одна — этого он тоже не видел.       — По правде, Цумики моя первая хорошая приятельница, — пробубнил Юджи себе под нос. — Но она ругается одними губами, когда во время шитья колет пальцы.       Из тьмы донёсся тихий смешок. Только добавлять Иейри ничего не стала.       Они вышли к повороту — город рассыпался внизу, словно раздутый ветром костёр. Юджи зажмурился и поморгал, гоня усталость из глаз.       Если бы точно так же можно было прогнать голод. Цумики предложила им поесть, но Мегуми не хотел, и он тоже отказался. Чего бы он теперь только ни отдал за работающую лавку, лишь бы не выпрашивать еду у Джунпея.       — Насчёт того, что ты спросил, — заговорила госпожа Иейри, и он повернулся к ней. — Вспомни, сколько твоих одноклассников умерли от гриппа.       — Ни одного.       — Как и ни один мой в остальном здоровый пациент.       — Я понимаю.       — Обещаю тебе. С Мегуми всё будет в порядке. Я дала ему жаропонижающее. Он поспит. А через неделю даже не вспомнит, что вообще болел.       Сил хватило только на лёгкую усмешку.       — Знаете, люди обычно не обещают таких вещей.       — А я не суеверная, — бросила она. — Как ты сам? Голова не болит? Не першит в горле?       — Нет. Но я вряд ли заболею.       — Хм-м. — Она изобразила задумчивый вид. — Однажды кто-то сказал мне, что обычно люди не обещают таких вещей. Неужели он был неправ?       Усмешка потеплела на его губах.       И от неё сделалось теплее во всей Мориоке.       — Но если что, сразу звони Сатору, — добавила Иейри. — Он позвонит мне, и я о тебе позабочусь.       — Хорошо.       — И не надо молчать до последнего, ладно?       Юджи кивнул.       Поблагодарил её, пообещав, что так и сделает, хотя и знал, что звать её не придётся. Мегуми заболел не от сырости и холода. Он заразился от воспоминаний Токио, словно пришло его время платить за их удачу.       Он лишь надеялся, что цена будет не слишком высокой.

***

      Годжо оставил ему чашку на тумбочке.       — Это мой… — Мегуми высунулся из-под одеяла. — Да я бы и сам взял. Не надо было.       — Мне не тяжело.       — Вы так все заразитесь от меня, если будете тут ходить.       — Пожалуйста, — усмехнулся Годжо.       Он вздохнул.       Ты можешь просто поблагодарить меня. Где-то он это уже слышал.       — Спасибо, — ответил Мегуми. — Я просто не хочу, чтобы вы все тоже заболели. Ещё и по моей вине.       Отражение прошлось по комнате, чтобы распахнуть окно, — к кровати потянулся ледяной холод, и Мегуми сел, укутавшись в одеяло. Лица Годжо он не видел — тот всматривался в темноту и даже его отражение уничтожило само себя.       Кажется, он пропустил пару недель стрижки. Волосы начали топорщиться возле шеи, а он этого терпеть не мог. Точно так же, как и свою короткую причёску, которую обязывали носить всех школьников, когда они познакомились.       Очки и высокий рост — неужели он успел забыть? — вот что делало Годжо старше в его глазах.       — Помнишь, я читал тебе, когда ты болел в детстве?       — Помню. Мне давно не было стыдно за это. — Мегуми поднёс чашку к лицу, и щёки окатило паром. — Спасибо, что напомнил.       Годжо покачал головой.       — У тебя тогда температура держалась почти неделю. По-моему, моё чтение тебе помогло.       — Не лекарства.       — В меньшей степени. Пей, пока не остыл.       Он сделал глоток. Горячий и приятный — чай протянулся по саднящему горлу.       Мегуми обхватил чашку ладонями, не отрывая взгляда от спины Годжо. Если и был подходящий момент, чтобы расспросить его о Сугуру, то вот он. Лучшего не найти. Подобрать объяснение будет не так уж сложно.       Я видел твои письма.       Увидел ту книгу. Случайно, когда мы с Юджи несли твои вещи.       Он передавал тебе записки и рисовал тебя — этого бы Мегуми не сказал. На такие вопросы у него нет права, ведь эта часть жизни Годжо существовала до того, как он отдал другую им с Цумики.       Её теперь даже не рассмотришь в нём, не зная, где искать — влюблённые навсегда растворяются друг в друге, как перемешанная мозаика, — потому что вытаскивать мысли о Сугуру на свет всё равно что ходить с открытой раной.       Разве нет?       Мегуми потёр лоб горячей от чая ладонью. Он помнил не только, как Годжо читал ему. Ещё помнил, как тот заглядывал к ним с Цумики в комнату, прежде чем утром уйти на учёбу. Как спрашивал его о кошмарах.       В ответ получал ложь сквозь зубы, но Мегуми и говорить было не нужно.       Он выбирался из сновидения в темноте. Цумики спала рядом глубоким сном, не заметив его, и он спросонья думал, что не станет прятаться, даже если будет новый налёт, забыв, что война уже кончилась.       Тогда он шёл на кухню или в уборную. По пути горел свет, словно проводник, и Годжо занимался за столом, склонившись над своими расчётами.       Его он всегда встречал какой-нибудь репликой — шуткой, которая наверняка казалась ему смешной, — и Мегуми это до скрежета зубов бесило. Но ему не приходило в голову, что Годжо тоже мог отгонять ими свои кошмары. Он вставал раньше всех, чтобы выехать на учёбу, и приходил позже всех с подработки, а затем искал избавления от того, что видел, закрывая глаза, склонившись над разлинованным листом.       Мегуми бесили и шуточки, и то, что приходилось разговаривать, едва отмахнувшись от кошмара, но он каждый раз искал поводы остаться подольше.       — Спасибо.       — М? — Годжо обернулся и глянул на пустую чашку в его руках. — Хочешь ещё?       — Нет. Если тебе не сложно… — Мегуми протянул чашку ему.       Оконная рама скрипнула, спрятав комнату от холода, и Годжо подошёл к кровати.       — Будешь спать, или почитать тебе?       Он лёг. Укрывшись с головой, Мегуми замер, словно животное, которое прикидывается мёртвым, чтобы на него не напали.       Грозил ему только смешок. И следом — прикосновение к плечу.       — Почему со мной постоянно это случается? — пробормотал Мегуми.       — М?       — Ничего.       Если он не расслышал, то зачем тогда опустился на корточки у кровати?       Обе ладони Годжо положил ему на плечо, и Мегуми прижал к себе локти. Может, если бы он вновь стал семилетним со всеми мыслями и знаниями, которые у него есть сейчас.       Или ещё раньше, чтобы вся жизнь пошла по-другому. Лучше бы у Цумики и вовсе не было ни братьев, ни сестёр, проклятых собственным именем. Тогда мама в тот день выбралась бы с Цумики к её подругам. Занялась бы чем-нибудь другим. Спряталась бы вовремя.       Он почти убедил себя, что сам уговорил её остаться дома, потому что не хотел никуда идти, но он просто не мог вспомнить.       Конечно, это не его вина. И что он испортил поездку для Юджи. И что они с Цумики перестали находить общий язык. И что он не оправдывал ожидания Годжо. Это просто случилось, но случилось с ним.       — Поспи, — сказал Годжо и сжал его плечо. — Завтра тебе будет лучше.       Нужно было окликнуть его — шаги уже послышались у двери, — словно именно сегодня он должен был сказать что-то важное. Но Мегуми только крепче прижал к себе одеяло.       — Выключить свет?       — Конечно, — пробормотал он.       Свет, разукрасивший одеяло, будто шапка фосфоресцентного гриба, потух. Закрылась дверь, и Мегуми зажмурился. Стиснул зубы — если бы так можно было прикусить и дрожь, пока температура жгла каждую кость в его теле.       Он должен был сейчас не трястись в лихорадке тут, а вести разговоры с Юджи в гостиничном номере — там пахло бы сырыми простынями и они ждали бы, что их соседи отправятся к другим парням, посчитав их двоих занудами. Словно весь номер принадлежит им. А они просто путешественники, которым позволено спать в одной кровати и перед сном держаться за руки.       Тогда он заснул бы и увидел во сне зимнее небо.       Ни птицы, ни облака.       Рядом летели самолёты, но Мегуми только слышал их — часть неба закрыли постройки. Несколько взрывов прогремели вдалеке, но это могло быть…       — Да что…       Он присел, закрывшись руками.       Грохот отдался в груди — второй, третий, четвёртый пятыйшестойседьмойво… Взрывы слились, — волна расколола небо, как грозовой шквал.       И точно так же начала спадать.       — Да почему в субботу-то? — Мегуми выпрямился.       Это был не его район — он жил в десятке остановок отсюда, почти в центре. Ближайшее убежище наверняка находилось в храме, но он понятия не имел, где здесь может быть храм. Они с матерью дома расчистили погреб, чтобы прятаться, — надо же было проклятым американцам застать его тут.       Он огляделся — пара человек спешили по улице. У одной женщины был ребёнок за спиной. Другая несла мешок, из которого на ходу вывалилась жестянка. Обе — в хороших европейских нарядах. В таких же наверняка ходили матери, жёны и сёстры тех самых парней, которые сейчас палили в них с неба. Но кому какое дело, что думает о войне семнадцатилетний школьник, который бежит по улице, чтобы узнать, где ближайшее укрытие?       Что-то остановило его, потянув за руку, словно он зацепился рукавом.       Он обернулся.       Рукав пальто стискивал мальчишка лет шести. В лёгкой сорочке и синих хакама, он был весь присыпан пылью, словно сахарной пудрой. На веках и ресницах остался смазанный след — мальчишка пытался вытереть глаза ладонями.       — Пожалуйста, пойдёмте со мной.       — Где твои родители?       Он потянул за рукав сильнее и указал на поворот.       — Это срочно. Пожалуйста.       — Хоть скажи куда.       — В наш дом было попадание. Моя мама оказалась под завалом. Я ищу кого-нибудь, кто мне поможет.       — А я тебе чем помогу? — фыркнул он.       — Там все разбежались. Просто пойдёмте.       Слова мальчишки звучали очень взрослыми, словно он подражал отцу или матери.       Мегуми поправил очки, присмотревшись. Это был паренёк Зенинов, их единственный сын. Имени он не помнил, но, похоже, в этой семье появлялись на свет не детьми, а сразу со взрослой душой.       Пальцы на рукаве пальто он стискивал так, словно готов был повести его силой, если потребуется.       Мегуми обернулся — женщины уже скрылись за поворотом.       Но разве он мог оставить ребёнка одного?       — Хорошо. Веди.       И мальчишка схватил его за руку, чтобы он не вздумал сбежать.       Поначалу улицы были тихими — ни разрушений, ни спешки, из чьего-то двора их облаял пёс, но и тот без особого усердия, — словно они выдумали себе этот рейд.       Едва мелькнула мысль, как над головой загудел самолёт. Они пригнулись, словно это могло их спасти, и мальчишка повёл их дальше.       Дым он увидел раньше, чем паренёк крикнул ему:       — Тут!       Шутки про субботу и что Зенины рождаются уже взрослыми испарились. Мегуми сам сжал его ладонь.       От кострищ — десять минут назад это были дома — дохнуло в лицо жаром. С другой стороны улица остались нетронутой. Дом, на который указал ему паренёк, был ровно посредине — целый с одной стороны и вывернутый настежь с другой, словно кто-то проломил ногой угол трухлявого ящика.       Они пробежали по двору.       Оказалось, только фасад, красовался как напудренная маска без единой прорехи.       Внутри — всё в пыли и щепках. Выломанные сёзди кое-где почернели, но дом так и не занялся.       — Туда! — мальчишка указал ему.       Комната, куда они пробрались через завал, наверняка служила его родителям спальней — теперь в ней не хватало двух стен и части потолка.       Причём весь потолок — балки, черепица, отделка, — словно разом рухнул на женщину, которая попыталась повернуться к ним на звук шагов.       Она протянула к мальчишке руку.       — Я же сказала тебе идти в убежище.       — Мам, я нашёл кое-кого. — Он сел рядом с ней на корточки. — Если мы вместе не сможем тебя вытащить, я ещё позову.       Женщина обвила касанием его плечо, словно напоминая, что это она должна утешать его, а не наоборот. Он так показался совсем крошечным. Едва ли школьником. Только глаза горели.       Мегуми вытер ладони о брюки и оглядел балку. Вроде не очень тяжёлая, ещё и один конец уходил в дыру на месте стены. Похоже, паренёк прав, — если им удастся поднять её вдвоём, расчистить остальной мусор будет несложно.       Когда он подхватил балку снизу, мальчишка вскочил и потянул вместе с ним. Та слегка подалась — ещё немного, даже ему одному хватит силы, — и мальчишка поспешил сбить обломки с пути.       — Так лучше? — поднял взгляд он.       — Ещё раз, — скомандовал Мегуми.       Они попытались вновь — и вновь не продвинулись, лишь потащили сильнее. Балка слегка поддалась и зашаталась влево-вправо, как сидящий в десне больной зуб, только вверх никак не шла. Мальчишка, зажмурившись, тянул её изо всей силы.       Мегуми прошёлся по комнате взглядом, и едва не выпустил балку из онемевших рук. Сверху её подпирали другие обломки. Чтобы двинуться дальше, им пришлось бы поднять всю оставшуюся крышу.       Бедный парень. Как ему об этом сказать?       Вдалеке послышались ещё взрывы — тихо, он даже не дёрнулся. Только поглядел на женщину, которая гладила мальчишку по руке. У него просто не хватит духу признаться ей, что они не смогут её освободить.       Кажется, она сама знала.       Когда они подняли балку, её одежду расцветила кровь. Цветами, названия которых он не знал, — может, нашёл бы их в атласе «Rare plants», который привёл бы его обратно, в другой город и к другому человеку, и к…       Мегуми не мог разглядеть ничего ниже груди, но заметил, как она морщилась, когда мальчишка не глядел.       — Вам не стало свободнее?       Она покачала головой.       У неё были большие тёмные глаза — с морщинками от смеха, а он дурак, который шутил про её семью, — и в них он прочёл ответы на свои вопросы.       — Как тебя зовут?       — Годжо, — сказал он. — Извините. То есть Сатору. Годжо Сатору.       Она попыталась дотянуться свободной рукой до него — прохладной ладонью ухватилась за запястье, — и подарила ему одну из своих улыбок. Если бы можно было назвать этой улыбкой цветок, Мегуми выбрал бы лилию. Белую, наверное. Ему всегда нравились самые простые.       — Сатору. Ты можешь увести его? Прошу тебя.       Он повернулся к мальчишке.       — Я всё слышу! — ответил тот. — И я уже сказал, что никуда не пойду.       — А я сказала тебе идти в укрытие.       Мальчишка поглядел на него.       — Приведите ещё кого-нибудь. Или просто уходите. Я остаюсь.       Мегуми обернулся. Да кого он найдёт сейчас? Они застряли на границе огня, как готовая мишень.       Но что, если несколько взрослых людей смогли бы разобрать завал? Может быть, это он просто струсил? Ну и что, что она ранена. Так хотя бы останется жива.       — Мы переждём рейд и вернёмся, — сказал он. — Так будет лучше.       Мальчишка стиснул кулаки.       — Тогда иди сам.       — Твоя…       — Я сказал, иди! — У него затрясся подбородок, словно он наконец готов был заплакать. — Я остаюсь. Иди. Никто не будет тебя винить.       Мать взяла его за руку.       — Милый. — Она не дала ему вырваться. — Послушай. Цумики тоже отведут в укрытие. Кто-нибудь должен позаботиться о ней, если со мной что-нибудь случится. Я хочу знать, что вы есть друг у друга. Ты можешь мне пообещать?       — Я никуда не пойду.       — Мы вернёмся, — уверил его Мегуми. — Я тебе обещаю.       Взгляд матери метнулся к нему. Нежный, словно он сам был её сыном, и просьбу он прочёл без слов.       Мегуми наклонился и поднял мальчишку с пола. Рывком — иначе не вышло бы. Тот попытался вывернуться, словно детёныш хищного животного, у которого уже выросли острые зубы и когти.       — Оставь меня в покое!       Мать потянулась коснуться его лодыжки — он был без обуви, Мегуми только теперь заметил, что у него ранены ступни, — и кивнула.       Мы обязательно за вами вернёмся.       Мы вас вытащим.       Ей этого он пообещать не смог. Лишь пошарил в кармане и вложил в её ладонь складной нож. Затем кивнул в ответ и, прижав мальчишку к себе, кинулся из дома.       Шторм загремел уже ближе.       Когда успело так потемнеть?       Мегуми бросил взгляд наверх — небо затянуло дымом и огнём, словно сам воздух загорелся. Треск пламени перебивал звуки взрывов, будто те ссорились, как древние боги в начале времён. Крик — безумный и безутешный.       Они оба обернулись.       Женщина посреди дороги — лицо и руки как обугленная ткань. Она умоляла помочь ей, и он закрыл мальчишке глаза ладонью.       — Не смотри.       Если бы он сам мог зажмуриться.       Дым, словно услышав просьбу, закоптил ему стёкла очков.       Он попытался узнать дорогу — но у каждого прохожего было лицо той женщины. Он подбежал к лавочникам, которые спасали товар из горящего магазина — если они готовы рискнуть жизнью ради мешка крупы, может, согласятся пойти с ним обратно и разобрать завал       Юджи пошёл бы!       но каждый просил его помощи. Он кинулся к юноше, который лежал на земле, — но…       Мегуми сжал плечо мальчишки.       Вдруг он тоже погиб?       Когда в нос ударила сырость убежища и от грозы остался только глухой гул, он услышал, как мальчишка плачет.       Мегуми опустился на землю, всё ещё обнимая его. Чтобы он не убежал. Или потому что сам готов был расплакаться.       Спина у мальчишки дрожала. Он мог бы укрыть его всего ладонями — всего целиком — и не сосчитать, сколько в нём злости и слёз.       — Ты в безопасности, — пробормотал он.       Мальчишка больше не отбивался. Только плакал, вытирая грязное лицо рукавами, и Мегуми обнял его крепче.       — Ты в безопасности, — повторил он. — Я же просто не мог тебя там оставить.       — Я тебя ненавижу.       — Я знаю.       — Я никогда тебя не прощу, — добавил мальчишка громче.       Знаю. Мегуми только усмехнулся.       И ты будешь ненавидеть себя до конца своей жизни.