14. Сатору

      — Я бы посмотрел на их лица. Может, если выгнать всех этих старых идиотов, тогда и молодые учителя, у которых есть хоть капля мозгов, перестанут сбегать из Мориоки при первой же удобной возможности.       Юджи прислушался. Голос принадлежал учителю Годжо, но что-то в нём — интонации или сам смысл слов — было совсем на него не похоже.       Собеседника Юджи тоже узнал. По акценту, его ни с кем не спутаешь — тот американец со светлыми волосами. Мистер Нолан, как звал его Мегуми.       — Рискнёшь?       — А-а, представь, сколько будет нытья, — протянул Годжо.       — Ну, думаю, своим нытьём они могут…       Нолан закончил фразу на английском — слов Юджи не разобрал, хотя их и разбирать-то было не нужно, — и они втроём рассмеялись.       — Всё равно все старые идиоты за один раз не уйдут, — добавила госпожа Иейри и перевела взгляд за плечо Годжо. — Сатору.       Тот обернулся. В нём словно за секунду изменилось всё — выражение лица, улыбка, осанка, — и он поднял руку.       — Я думал, ни один мой студент не ходит по этой улице.       — Извините, я не подслушивал. Я просто… — Юджи запнулся. — Просто мы с Мегуми пытаемся проверить, сколькими дорогами можно пройти от школы к вашему дому, так что каждый раз ходим по-разному.       — И сколько вышло?       Он почесал шею сзади под шарфом.       — Ну, если честно, мы не считали.       И все трое усмехнулись.       Похоже, они сочли его фразу ребяческой, и даже упоминание Мегуми ему не помогло. Юджи опустил голову. А он выболтал их общую тайну и вдобавок не смог объяснить, что она глубже, чем кажется на первый взгляд.       — Так это и есть лучший друг Мегуми? — Мистер Нолан оглядел его. — Итадори. Верно?       — М-г.       — Лицо очень знакомое. И где я только мог тебя видеть?       — Ума не приложу, — пробубнил Юджи.       А у вас очень знакомый перстень и голос, которым вы грозили объяснить мне, что будет, если мы с одноклассниками не отстанем от Цумики.       Юджи стиснул зубы. Да надо же ему было оказаться возле той лавки в самый неподходящий момент. И теперь этот человек будет думать, что он обманывает Мегуми и сплетничает за его спиной.       — Не обращай на него внимания. — Годжо кивнул на Нолана. — Он такой только с виду. Это хороший друг нашей семьи. Кларк Нолан. Ты уже слышал про него.       — Рад познакомиться, — добавил тот и протянул ему руку.       Юджи прищипнул карман изнутри.       Нолан всё ещё выглядел так, словно явился с постера западного фильма — в шерстяной шляпе и хорошем светлом пальто. Его даже не трогала зимняя грязь Мориоки, потому что за кадром костюмеры до блеска натирали ему обувь и он успевал пройти от одного края сцены до другого в чистых ботинках.       Но его взгляд — те светлые глаза, которые туманным утром он окрестил колдовскими, — слегка смягчился и протянутая ладонь больше не напоминала капкан. Будто Нолан дал ему шанс загладить вину.       Стащив перчатку, Юджи ответил на рукопожатие.       — Взаимно, — улыбнулся он. — Вы очень хорошо говорите на японском.       — Thank you.       — Кларк раньше работал в нашей городской администрации, — объяснил Годжо. — Полагаю, его так впечатлили здешние архитектурные красоты, что он решил остаться и основать свою строительную фирму.       Нолан поднял глаза к небу.       — От здешних архитектурных красот мне хочется плакать.       — Он как раз руководит строительством нового здания нашей школы. — Годжо поморщил нос. — Видимо, чтобы плакать от красоты местные жители привыкали сразу, с детства.       — Я знаю. — Юджи кивнул. — Мегуми сказал мне.       И Нолан фыркнул в ответ.       — Если бы. Знаешь, чем я тут руковожу?       — М?       — Тем, что мешаю вашему директору зарабатывать на этой стройке. Впрочем, это моя основная задача на каждом проекте.       — И вы обсуждаете, что будет, если вывести его на чистую воду? — догадался Юджи.       — Бери выше. Мы хотим сместить его, чтобы Сатору стал директором.       Юджи глянул на него — а ведь это и правда было бы неплохо, ему хотя бы небезразлична судьба школы и студентов, — но по усмешке понял, что они вновь шутят.       — Избавьте меня от головной боли, — пробубнил Годжо.       — Это ты сейчас так говоришь, — ответила Иейри. — Помнится, ты и учителем быть не хотел.       — Это было давно.       — Вот и я говорю. Вернёмся к этой теме лет через пять.       Она вытащила из кармана сигареты. Не успела Иейри выбрать одну, как коробка спичек появилась у мистера Нолана в руках, точно из воздуха.       Юджи нахмурился.       Может, дело было в том, как Нолан наклонился к ней. Или как она подняла глаза на его лицо, когда единственный огонёк прожёг смешанный из снега, грязи и густых серых облаков пейзаж. Или как этот огонёк дрогнул затем в её пальцах.       Раньше он совсем не замечал таких вещей. Словно теперь, когда он узнал, каково это — испытывать чувства к другому человеку, его приняли в свой клуб и разъяснили ему весь здешний кодекс. И теперь он тоже знал, как и куда смотреть, чтоб распознать тайные знаки между людьми, которые прежде оставались незамеченными.       Между Ноланом и Иейри точно что-то было.       — Ты что-нибудь выиграл?       Юджи мотнул головой.       — Что? Извините.       — Ты выиграл что-нибудь? — переспросил Годжо.       — А, да. Первое место в стометровке.       — Поздравляю!       Мистер Нолан захлопал ему — спичечный коробок затарахтел в его ладони, словно трещотка, — и Иейри, зажав сигарету в губах, присоединилась.       — Спасибо, — улыбнулся Юджи. — Вы не против, если я… — Он указал вверх по холму.       Годжо проследил за жестом.       — Иди, конечно.       — Я звонил Мегуми из Токио. Он сказал, что ему вроде лучше. По крайней мере, температуры уже нет.       — Ну, из кухни исчезает еда. Мы хотя бы знаем, что он не умер.       — Так он…       — У него насморк, — перебил Годжо. — Он старается обходить нас стороной, чтобы мы не видели его с соплями и красным носом.       Юджи усмехнулся.       Ничего, Мегуми с красным носом и соплями он как-нибудь переживёт. Лишь бы не начал закрываться от него вновь.       — Зато… Секунду.       Годжо пошарил в кармане и передал ему сложенный вдвое лист бумаги. Внутри — Юджи пропустил записку сквозь шершавые от холода пальцы — был выведен список почерком Мегуми.       Полить пальмы       Убрать цветы и сухие листья с растений, которые находятся в состоянии покоя       …       — Вы только идёте в теплицу или уже были? — Юджи передал лист обратно.       — Иду. Слушай…       Нолан вновь тряхнул спичечным коробком.       — Беги, — предупредил он. — Иначе он сейчас привлечёт тебя к работе.       — Да я сам…       — Ты в курсе, — начал Годжо одновременно с ним, — что не все люди считают работу, за которую им не платят, пыткой?       — Нет, — бросил Нолан.       Юджи раскрыл рот, чтобы…       — К тому же в компании со своим любимым учителем. — Годжо указал на себя большими пальцами. — То есть со мной.       — Тогда эта работа должна не просто оплачиваться, а желательно ещё и в двойном размере.       — Вообще-то студенты меня любят.       — Студенты, как и работники, любят поесть и поспать до восьми утра, — пробубнил Нолан. — Начальство они в лучшем случае терпят. Даже я себя терплю, потому что из-за меня мне приходится делать то, чего я не хочу делать.       — Как ты так живёшь? — с весёлой улыбкой отозвался Годжо.       Юджи закрыл рот.       И спустя миг тишины все трое посмотрели на него. Словно он стал судьёй в споре.       — Я буду рад вам помочь, — ответил он. — Судя по списку, тут работы двоим на двадцать минут. Ничего сложного. Я же сам хотел предложить.       Годжо шагнул к нему, засветившись ярче.       — Ты его слышал.       — Слышал, слышал, — буркнул Нолан.       — Я никого не заставляю.       — Ты — нет, — заметил он. — А вот кое-кто другой — да. Не вставая с кровати, в выходной день организовать две единицы трудовых ресурсов. Включая одного человека с университетским образованием. Бесплатно. Смотри, Сатору. Заберу твоего Мегуми с собой в Америку. Нам там нужны такие парни.       Юджи перевёл взгляд на Иейри — привлечённый движением, когда она откинула голову, — и та выдохнула дым, наполняя им низкие пепельные облака.       Хотя бы они зависли над городом густым слоем и ничего не расскажут ей про отъезд ни в какие Соединённые Штаты из их крошечной, забытой всеми, кроме ветра, снега и дождя, Мориоки.       — Возможно, мимо тебя прошла новость о том, что мы с Мегуми не совсем чужие люди? — напомнил Годжо.       — Нет, я всё понимаю. Дети вьют из тебя верёвки.       — Уже жалуешься?       — Мной управляет трёхлетка, которая даже читать не умеет, — усмехнулся Нолан. — Не то что составлять списки.       — Представь, что будет, когда она научится.       — Ну, Эбби говорит, сущий кошмар начнётся лет с двенадцати. Так что можешь сходить попугать её. Preaching to the choir. А я пока всем доволен.       Они с Годжо хохотнули.       И Юджи вновь поглядел на Иейри. Так, значит, у её американца была семья. Видимо, Эбби — это его супруга. Но…       — Ну что? Пойдём? — позвал его Годжо.       — Да, конечно, — пробормотал он себе под нос.       Прежде чем они зашли за поворот, Юджи обернулся. Иейри и Нолан не расходились, но и разговор между ними стих — они стояли рядом, и тишина густела, как воздух в накуренной изакайе далеко за полночь.       Ну почему всё так сложно?       Если бы можно было испытывать только правильные чувства к правильным людям и в правильное время. И сердце настраивалось бы, как добротные часы. Тогда не было бы всех этих неподошедших деталей и лишних чувств. Как черновики, которым никогда не суждено превратиться в историю. Если так подумать…       Нет, это ведь не значит, что и у него будет так же. Верно? Они с Мегуми подходят друг другу, и не так уж важно, что им нельзя этого показывать — всё равно все прячут любовь за закрытыми дверьми.       Он отвернулся и поспешил вдогонку за Годжо. Словно чтобы поскорее сбежать от чужой неудачи, пока та не коснулась его, как заразная болезнь.       Во дворе поместья госпожа Ханами встретила их с Годжо молчаливым взглядом. Годжо помахал ей — весело, почти фамильярно, точно невоспитанный ребёнок, — и она ответила ему своим самым глубоким поклоном.       — Ты смотри, — пробормотал Годжо, наклонившись к нему. — Мегуми не преувеличивал. Меня как молнией прошибло.       — Она была такая милая с нами. Обидно даже.       — Мы с моими родителями ездили сюда на летние каникулы, когда я учился в младшей школе. А теперь мы как Монтекки и Капулетти. — И Годжо словил его вопросительный взгляд. — Шекспир. «Ромео и Джульетта». Это фамилии их семей.       Юджи хмыкнул.       Всё-таки Мегуми стоит избавиться от той книги с отравленным вином на обложке. У этих двоих всё очень плохо кончилось.       Зайдя в теплицу, они с Годжо принялись расстёгивать куртку и пальто. Одежда мигом впитала навалившуюся со всех сторон волну влаги и тепла, но дышать здесь всё равно было легче. Словно это посольство на чужой земле — их территория, где они защищены своими законами и могут перевести дух.       Годжо снял очки, чтобы вытереть их платком, и прищурил один глаз.       — Не помню, когда я в последний раз был тут. Кажется, старик тогда был ещё жив. Я имею в виду…       — Дедушка Норитоши, — кивнул Юджи. — Я знаю. Можете оставить пальто вон там, за дверью.       Он тоже не мог вспомнить, когда последний раз видел здесь кого-нибудь, кроме Норитоши. Только тот в самом деле напоминал принца из враждебной страны, который втайне от родителей отправился к другому на переговоры — ему не хватало только плаща с капюшоном, шпаги и ливня глубокой ночью. Годжо, наоборот, казался гостем.       Ему приходилось наклонять голову под пальмами, где они с Мегуми ходили свободно. Он останавливался, чтобы прочесть названия на табличках возле цветов. И на язык просилась шутка, будто он глядел в список дел, словно это задача по математике, только математика не привела бы его в такой тупик.       — Убрать цветы и сухие листья с растений, которые находятся в состоянии покоя, — прочёл Годжо. — Они у северного окна. — Он поглядел на затянутое тучами небо. — Откуда я знаю, где здесь север?       — Это сюда. — Юджи указал ему за спину. — Просто сорвите все цветы, которые увидите. — Он протянул руку. — Можно список?       Годжо отдал ему листок. Затем прошёлся до стеллажей, куда попадало меньше всего света.       — Они и так прискорбно выглядят, — заметил он. — Сухие листья я ещё могу понять, но цветы рвать мне просто жаль.       — Да, но цветы тянут из них ещё больше энергии. Здесь они не в своей привычной среде обитания, так что вы, наоборот, им помогаете. Им так весной будет легче.       — А ты быстро учишься.       — Правда?       — Конечно.       И Юджи улыбнулся. Годжо не стал бы ему лгать. Как и Мегуми, потому что в этом они похожи — они не готовы льстить даже тем, кто им нравится. Лесть всё-таки разбавляет даже самую искреннюю похвалу.       А он знал и ту, и другую, чтобы отличить.       Он подставил список под серый свет из окна. Мегуми правда не заваливал Годжо поручениями — попросил его сделать самые простые вещи, — так что, перечитав, Юджи сложил записку в карман. Было бы неплохо сделать побольше, чтобы Мегуми не вернулся после болезни разбираться с запущенной теплицей.       — Я могу кое-что спросить? — заговорил Годжо, когда он принялся поливать пальмы. — Это про твоего отца. Если не хочешь обсуждать эту тему, я не буду настаивать.       Юджи не двинулся. Словно запах сухой земли и звук, с которым она напитывается водой, волновал его больше.       — Конечно.       — Ты не передумал насчёт того, чтобы написать ему?       — Зачем? — пробубнил Юджи. — За последние десять лет он так и не приехал, чтобы увидеть меня. Если он такой занятой человек, то ему будет некогда читать моё письмо.       — Может, он хочет, но ему перед тобой стыдно? — Годжо обернулся.       Юджи только пожал плечами.       Может быть. А может, ему просто плевать. Такое тоже вполне себе возможно.       — Но ты прав, — добавил Годжо. — Он твой отец. Это его задача — сделать первый шаг навстречу, а не твоя.       — А вы хорошо помните своего отца?       Пару секунд Годжо молчал, словно думая укорить его за то, что он переводит тему. Но он ведь пообещал не настаивать — вместо этого глянул на цветы в своей ладони и усмехнулся, вероятно, подумав о чём-то своём.       — Он умер, когда мне было шестнадцать. Так что да, я довольно хорошо его помню. А что?       — А каким он был? Какие у вас были отношения? — И Юджи поспешил добавить: — Если это не слишком навязчивый вопрос, конечно.       — Вовсе нет.       В полуобороте он поймал улыбку Годжо, обращённую уже ему.       У него собралась целая горсть цветов в ладони, и Юджи указал кивком на пустой цветочный горшок у окна. Дотянувшись, Годжо кинул туда россыпь распустившихся здесь так невовремя белых звёзд.       — Он был очень возвышенным человеком, — ответил Годжо. — Поверь мне, я сам знаю, как это звучит, но… — Он запнулся невесёлым смешком. — Не знаю. Это или первое, или самое главное, что я могу о нём сказать. Он всю жизнь следовал за своей судьбой, боясь, что не сможет догнать её. И мне кажется, он лучше всех понимал как себя, так и других людей, но из-за этого по-настоящему не мог ни с кем сблизиться.       — Даже с вами?       Годжо повёл рукой в воздухе.       — В этом мы с матерью не были для него исключительными.       — Я понимаю. — Юджи опустил взгляд.       — Можешь спросить у Мегуми про его жизненную позицию или характер, — добавил Годжо. — Он прочёл все его книги. Он тебе больше расскажет.       — А вы?       — Ни одной.       — Но почему? — Юджи обернулся.       — Можешь считать это сентиментальностью. — Годжо усмехнулся вновь. — Я хочу запомнить его таким, как он был для меня. Книги он писал для незнакомцев — как человек или как автор, ну или как мужчина, тут я уже без понятия, — а со мной он всё-таки был моим отцом.       — Но вы когда-нибудь их прочтёте?       — Думаю, да.       — Наверное, я могу вас понять, — чуть опустил подбородок Юджи. — Эти книги может прочесть кто угодно. Но таких воспоминаний, как у вас, нет больше ни у кого.       — На удивление проникновенная мысль. Пожалуй… — Он покачал головой. — Хотя чему я удивляюсь? Вы сами уже не дети. — И, сделав паузу, Годжо добавил: — Тогда, может, и тебе станет легче, если я скажу, что понимаю, каково это — злиться на своего отца, когда он решает больше не участвовать в твоей жизни.       Юджи вновь словил край его улыбки и заметил в руках ворох сухих листьев и цветов.       Но Годжо он видел лишь со спины и улыбка была не очень радостной, а цветы — по-зимнему хрупкими. И Юджи вернулся к своей лейке, промолчав.       — Он очень тяжело переживал изоляцию, когда началась война, — заговорил Годжо сам. — Отчасти потому что занимался иностранной торговлей и мы доживали на остатки наших средств. Отчасти потому что не хотел видеть, как на нас станут смотреть в мире из-за войны. Честно говоря, я жутко на него злился. И до сих пор злюсь. Но я всегда считал, что каждый человек вправе распоряжаться своей жизнью сам. Даже если ты не согласен с его выбором.       — Жаль, он не дожил до нынешнего времени, — пробормотал Юджи.       Современный Токио ему бы понравился.       Этого он говорить не стал.       А ещё ему бы понравились Мегуми и Цумики — хотя бы тем, что они связаны с ним судьбой, которую он пытался нагнать. Но этот человек даже не узнает о них. Он не узнает, что его сын стал учителем, хотя и не хотел. Он не был и не будет с ним в важные моменты его жизни, когда ему требуется отцовский совет. Он ничего…       Юджи фыркнул. Его собственная злость — она то уходила, то возвращалась, и он научился избегать её, как пламя, куда достаточно просто не совать руки, чтобы не обжечься, — разгорелась вновь, и он стиснул её в кулаке.       Словно если бы он смог собрать её всю — пускай она станет невыносимой, такой, что ему захочется отрубить себе руку по локоть — и выдержать эту боль, то она непременно пройдёт. Вся. Целиком. Раз и навсегда.       — Знаете, я всё равно этого не понимаю. И никогда не пойму, потому что…       Годжо отряхнул руки и повернулся, оперевшись о стеллаж.       Лицо его оставалось в тени, и теплицу окружал изрешечённый, запотевший на окнах белый свет — тонким слоем отделяющий здешнее тепло от промёрзшей Мориоки.       Злость не исчезла, но при взгляде на теплицу и Годжо — тот молча его слушал — она притихла вновь. Улеглась, как тлеющие остатки костра под слоем пепла. А он вернулся туда, где у него есть и более важные проблемы.       — Нет, вообще-то я не это хотел сказать. Я могу признаться вам кое в чём?       — Конечно, — кивнул Годжо.       — Когда мы познакомились с Мегуми, я сразу понял, что он тоже не из Мориоки. Я тогда начал расспрашивать, как он здесь оказался, и обо всём таком. Но до этого он немного приврал мне. И, в общем, когда он спросил меня, я солгал ему, что мои родители тоже умерли.       Годжо сложил руки на груди — видимо, ждал продолжения или вопроса.       — Я даже не знаю, зачем я это сделал, — добавил Юджи. — И теперь мне перед ним так стыдно.       — Ну вариант тут только один. Мне не нужно его озвучивать.       Выражение лица у Годжо не изменилось, хотя и должно было. Это ведь самое глупое, что он мог тогда сказать. Мегуми говорил так, словно смерть родителей его не заботила. В тот год многие потеряли близких. Обычное дело. И у него не хватило ума подумать, что Мегуми просто не хочет показывать чувства незнакомцу.       Юджи отвернулся, выискивая пальмы, куда ещё можно долить хоть немного воды.       Его собственные родители даже женаты не были. Это он должен был всем говорить?       Они вроде бы собирались пожениться, но верил он в это или нет — Юджи не знал. Дедушка рассказывал, что его мать тогда устроилась на работу в семью одной популярной актрисы и путешествовала вместе с ней, готовя им и приглядывая за их с мужем детьми. Якобы ей полагалось иметь свободный статус, но это или звучало как ложь, или он что-нибудь неверно запомнил.       Видимо, она просто не любила отца. Или просто не хотела быть матерью. Или его матерью.       Или ещё проще — чего-нибудь, связанного с ними обоими, стыдилась.       Об отце, каким он был до войны, он тоже почти ничего не помнил. Только, что тот был очень мягким человеком, даже слишком мягким — конечно, это были слова дедушки, а не его собственные.       Зато хорошо помнил, как спустя полгода после окончания войны отец отыскал их в Мориоке. Он сильно хромал и явно пытался отрастить волосы, чтобы закрыть шрам возле уха. Дни он проводил в молчании, а, когда не молчал, то злился, потому что дедушка подыскивал ему работу, на которой не нужно нагружать ногу, и не позволял жить у них бесплатно, вгоняя их в ещё большие долги.       Ну а злился он, потому что даже не думал здесь работать — он приехал занять денег и отправиться на поиски женщины, которую всё ещё мечтал сделать своей женой.       Думаешь, ты будешь нужен ей теперь, если не был нужен до этого?       Кажется, Юджи сидел под стеной аннекса, надеясь, что в пылу ссоры они не выглянут в окно и не увидят его. Кажется, он зажимал ладонями уши. Кажется, потом ему стало совсем невмоготу и он сбежал прочь — и бежал так долго, пока не очутился в местности, которую не знал. И кажется, он вернулся домой глубокой ночью и уснул на наполовину расстеленном футоне. А утром отец уехал — на одном из тех поездов, которые до сих пор отправлялись с вокзала Мориоки и по ночам мешали ему спать.       В следующие годы отец несколько раз присылал им новые адреса. И дедушка не хотел в этом признаваться, но Юджи знал, что в ответ тот всегда отправляет ему часть своей зарплаты. Затем было затишье длиной в пару лет и последним они получили адрес из Киото и впервые немного денег.       Значит, отец или не переезжал с тех пор или умер, или решил, что для следа из хлебных крошек этого вполне достаточно.       Он никогда не желал ни матери, ни отцу зла, но, когда Мегуми спросил его о родителях, представить, что скорбь по ним ничем не омрачена и в ней нет всех этих уродливых примесей, было проще.       — Наверное, я просто злюсь, что дедушка не хочет писать ему, — выдохнул Юджи. — Потому что я тоже не хочу. Но иначе они вообще могут не увидеться.       Он оставил лейку в покое и тоже выпрямился. Годжо так и стоял, сложив руки на груди, и вертел в пальцах единственный белый цветок.       — То есть ты пока не решил? — спросил Годжо.       — Я не знаю. Как думаете, написать ему? Я бы спросил у Мегуми, но ему же я солгал.       — Ну за тебя решить точно никто не сможет.       — Я понимаю…       — Мне кажется, у тебя очень верное сердце, — перебил Годжо, — но ты как будто чувствуешь себя частью механизма, которая должна работать ради других.       — Теперь я не очень соображаю, о чём вы, — пробубнил он.       Он оглядел стеллажи, но всё, что можно, уже было полито, вычищено и собрано. И спросить не у кого. А из рыб так вообще дрянные помощники.       — Помнишь, ты сказал мне, что не учишься, потому что уже знаешь, чем будешь заниматься по жизни?       — Я не думал, что вы запомните.       Не найдя ничего лучше, Юджи просто от него отвернулся.       — Я запомнил, потому что считаю, что у каждого должен быть выбор. Если ты захочешь иметь профессию, связанную с физическим трудом, отлично. Но важно, чтобы это было решение, а не неизбежность.       — Зачем делать вид, что я могу выбирать, если это не так?       — Разве?       — Да и какая разница, чем я буду заниматься? Я правда не такой умный, как Мегуми. Невелика потеря.       На Годжо он не смотрел, но ощутил в густом воздухе его взгляд и лёгкий смешок.       Это уже больше напоминало разговоры с дедушкой. Словно ногтём ковырнули по грифельной доске, только доска была прямо у него под черепушкой.       — Что? — возмутился Юджи.       — У вас с Мегуми одинаковые проблемы, — ответил Годжо всё тем же лёгким тоном. — Только находятся они по разные стороны одной медали. У него слишком много выбора, вот он и не может его сделать. Ну или, может, боится того, чего хочет. А ты уверен, что тебе нельзя выбирать. Результат у вас примерно один.       — Не думаю, что у Мегуми с этим будут проблемы.       — Не знаю. Возьми эту теплицу. Мегуми согласился работать тут, только потому что думал, что я этого хочу. И посмотри на это место теперь. — Годжо махнул рукой.       Юджи поднял голову вслед за его движением.       Словно на нём сработала учительская уловка — жест и призыв к действию, — и он даже усмехнулся, когда Годжо перехватил его взгляд своим.       — То, что один человек в шесть лет способен рисовать так, как я не смогу, даже если буду учиться. Или то, что другой человек способен решать в первом классе квадратные уравнения. Или то, что третий может пробежать стометровку лучше всех. Всё это не должно останавливать других. Единственная твоя цель — это добиться своих целей.       — Это очень хорошая речь, — одними губами улыбнулся Юджи.       — И я бы не говорил её тебе, если бы не считал тебя способным. Что бы ты ни выбрал, у тебя хватит сил с этим справиться. К тому же ты не будешь один.       Он потёр нос.       В глазах потеплело, как когда читаешь отличную книгу и, конечно, не станешь плакать, но…       Нет, тут дело даже не в словах. Слова не несут утешения без действий. Но будто только теперь — когда он увидел Годжо, Иейри и Нолана вместе, совсем разных людей с разными судьбами, — то понял, что его собственное имя тоже зазвучало в чужих жизнях громче. Словно мир вдруг стал огромным, пускай он и вернулся из Токио в Мориоку, и в этом мире могло найтись место для него.       К тому же он не будет один.       Видимо, в улыбке стало больше искренности, потому что Годжо ему кивнул.       — Мы закончили тут. — Юджи вытащил из кармана список. — Спасибо за помощь.       — Мне? — усмехнулся Годжо.       — Я уже привык к этому месту. Мне тоже будет жаль с ним расставаться.       Годжо вытянул шею и бросил взгляд в сторону дома Камо — отсюда была видна лишь крыша меж густых голых ветвей. И у него тоже были свои воспоминания здесь, словно каждое место хранит чувства всех, кто в нём был, — слой за слоем.       Цветка в его руках больше не было, но Юджи не заметил, куда он исчез.       — Насчёт того, что ты солгал Мегуми, — заговорил Годжо. — Просто скажи ему. Говоря на языке нашего общего друга Кларка Нолана, он не считает ложь одним из смертных грехов.       — Я знаю, — усмехнулся Юджи.       — И не злись на него.       — За что?       Он склонил голову набок, словно молча просил не прикидываться. И Юджи выдохнул:       — Да я не злюсь.       — Мегуми умеет запираться на десять замков. Но даже если человек так делает, это не значит, что в уединении он не думает о своих близких. Как и не значит, что близкие люди непременно ненавидят в тебе то, что ты сам в себе не любишь.       — Вас сегодня хоть в цитатник, учитель, — улыбнулся Юджи.       — Да. Я прям в ударе.       — А вы что, разбираетесь в таких вещах?       Вопрос прозвучал дерзко даже в собственных мыслях, и уж совсем нахально, стоило ему сорваться с языка. Но просить прощения Юджи не стал.       — Считаешь, я не знаю о своих недостатках? — фыркнул Годжо и поднёс к лицу раскрытые ладони. — И что? Я всё равно самый любимый учитель в школе.       Юджи хохотнул себе под нос.       — Да какие у вас могут быть недостатки?       — Вот именно. Ни одного. — Годжо кивнул ему за спину. — А теперь пойдём отсюда. Нам ещё пробираться через град с молниями.

***

      Художник или писатель мог бы назвать это чувство вдохновением — либо сделаешь сейчас, либо упустишь момент. Поэтому, когда они с Годжо вышли из теплицы, он сказал, что придёт к ним в гости завтра, а сам направился в сторону холма одной из своих обходных дорог.       Если она дома, значит, он её спросит. Если нет, значит, больше об этом не заговорит.       Юджи постучался.       Улица здесь была малолюдная и остаток дня замер в безветрии, так что он подошёл ближе и прислушался, будут ли за дверью шаги.       Тихо. Как никого дома нет.       Но вдохновение тоже не прошло и он уже занёс руку, чтобы постучать вновь, когда из-за двери донёсся приглушённый голос.       — Я иду! Погодите минуту.       Госпожа Иейри открыла дверь — она была в тёплых носках, свитере и растянутых на коленях широких брюках, — и оглядела его, словно ища на нём рану или вывих, которые ей придётся лечить.       — Что-то случилось?       — Нет. Можно поговорить с вами?       — Конечно.       Дверь заколебалась, словно Иейри хотела спросить о чём-нибудь ещё и всё искала на нём причину для беспокойства.       — Я только на десять минут, — добавил Юджи. — Обещаю.       — Заходи, конечно.       Иейри отступила, впуская его.       Если бы он писал свою мангу, то начинал бы каждый выпуск именно с этого — изображение его собственных заношенных ботинок, которые недавно стали промокать сквозь сломанную подошву, рядом с чужой обувью на входе в чужой дом. Он почти выболтал эту идею Джунпею, но вовремя промолчал — она тоже казалась слишком личной. Он ведь привык видеть свои ботинки рядом с сапогами Мегуми, а значит, воспоминание принадлежало им обоим.       Но Мегуми наверняка попытался бы отговорить его от этой затеи.       И возможно, был бы прав.       Возможно, стоило извиниться, накинуть куртку и развернуться прочь, пока не поздно. Но он оставил свою обувь рядом с туфлями Иейри и двинулся в её дом. Потому что если у него всё получится, тогда он точно вернёт Мегуми к жизни.       Дом, который он видел уже дважды поздним вечером — один раз с Мегуми, когда ему было так тоскливо и так сильно хотелось его обнять, — при свете дня словно утратил всё своё очарование. Теперь он выглядел совсем обычным: старая добротная мебель, стопки журналов, которые, похоже, никто не читал, и лёгкий, едва уловимый, запах чужого жилья.       Когда они с дедушкой только въехали в аннекс, похожий запах встречал их по вечерам ещё несколько месяцев. Казалось, стоило ему исчезнуть, и они сразу перестали говорить «пойдём обратно» и начали использовать «пойдём домой». Но даже после этого, если их долго не было дома, запах возвращался. Будто именно из-за него он до сих пор не мог назвать Мориоку своим городом.       И уж тем более по-своему не пахло ни в больнице, ни в общежитии.       Даже его футон и вещи, когда он надевал их утром, вытащив со своей полки, пахли разве что пылью.       Дома у Мегуми всегда стоял запах готовки — зимой они редко проветривали, — а у самого Мегуми в комнате тянуло сыростью, потому что окна выходили на северную сторону.       К этому запаху он привык бы, если бы дом принадлежал ему, но и там его ботинки только гостили.       Оставив их вновь, он прошёл за Иейри — отказался от чая и приглашения погреться возле обогревателя.       — Так что ты хотел сказать? С чего такая спешка?       — Спросить, — уточнил он. — Вы ведь раньше жили в Токио, так?       — Верно.       — И ваша семья дружила с семьёй Годжо. Ваши родители поэтому переехали в Мориоку. По знакомству с ними. Я прав?       — А что? Я не понимаю, почему ты так этим заинтересовался.       Она скрестила руки на груди, и в её глазах забрезжила подозрительность, словно он задумал что-то плохое. Как люди всегда переживают, что учтивый незнакомец, спросивший дорогу на вокзале, тайком пытается сунуть руку им в карман.       Мегуми наверняка видел эти взгляды чаще него. А он недооценивал, как хорошо Мегуми умеет лгать, пока не пришлось делать этого самостоятельно. Мегуми смешивал правду и ложь, соединяя их без швов. Он находил слабое место и подбрасывал туда пару фраз, как опору, чтобы человек пошёл по нужной ему дороге, чувствуя себя в безопасности.       Настоящее благословение, что у Мегуми хорошее сердце и он не станет пользоваться этим в дурных целях.       — Мы с Мегуми хотим узнать больше о его семье, — ответил Юджи. — Ничего плохого, честно. Просто хотим посмотреть на старые фотографии и подобные вещи. Может, у вас есть общие снимки с учителем Годжо и его родными?       — Вы что, книгу пишете? — спросила Иейри.       Правдоподобная ложь, которая могла бы прийти ему в голову, но он лишь усмехнулся.       — Если честно, нет.       — Ладно, — улыбнулась она.       — Мегуми же не попросит фотографии у учителя Годжо. И мне тем более не даст у него спросить. Но мне показалось, что ваши семьи хорошо дружили, так что я подумал, что спрошу у вас сам.       — Пользуешься тем, что Мегуми болеет?       — Ради его же блага.       — И меня втягиваешь. Ну что ж, пойдём.       Она махнула ему рукой и позвала за ней следовать.       — Кажется, у меня здесь что-то было. — Иейри заглянула в один ящик и, пробежав пальцами по швейным принадлежностям, захлопнула его. — Вообще почти все мои старые фотографии остались дома у родителей. Но… Кажется, нашла.       Она выложила на комод альбом — тяжёлый, с железными уголками — и принялась копаться дальше. От него даже сюда потянуло пылью и старой бумагой, словно так пахло само прошлое.       — Знаешь, — пробормотала Иейри, — моя мама всегда говорит, что все эти фотографии, которые так важны, когда ты их делаешь, потом не имеют ни малейшего смысла. Потому что сначала, когда эти моменты и так свежи в памяти, на них просто никто не смотрит. А спустя время ты даже не захочешь на них смотреть. Все эти люди либо давно выглядят не так, либо и вовсе умерли.       — Я могу глянуть?       Иейри пригласила его кивком.       Он подошёл — ступать на чужие воспоминания боязно, и шаги утратили пыл.       Это был семейный альбом. Почти все фотографии сохранили чёткость и контрасты, охраняемые тьмой и забвением. Снимки из их токийского дома. Три женщины в кимоно на украшенной солнцем энгаве. Семейные фото с родителями. В конце Юджи пролистал несколько фотографий класса — девушки в старомодной моряцкой форме, которая выглядела куда наряднее, чем одежда их с Мегуми одноклассниц.       На такой снимок могли бы попасть дочери владельцев их аннекса или двоюродные сёстры Норитоши. Если бы не война, они с дедушкой могли бы работать на одну из этих семей. И на него косо глядели бы, осмелься он заговорить с их детьми.       — А где здесь вы? — спросил Юджи.       Иейри повернулась и поднесла палец к фотографии.       — Погоди, — хмыкнула она, и её рука застыла над снимком. — А, вот. — Она ткнула ногтем. — Мы на этих фотографиях все как-то похожи.       Все эти девушки — даже если похожие — давно выросли и пошли своим путём. Некоторых, возможно, нет в живых. Как и всех этих домов, школ и улиц. Словно он держал в руках доказательство, что они остались не только в ненадёжных воспоминаниях.       — Какой кошмар, — Иейри хохотнула. — Что это такое?       — Что там?       Юджи попытался сунуть нос в ящик.       — Я даже не могу вспомнить, когда мы это снимали. Это же так нелепо выглядит.       Она вытащила фотографию из бумажных уголков и передала ему.       Юджи взял её кончиками пальцев, чтобы не запятнать отпечатками. На снимке было трое людей. Трое незнакомых людей — так он сперва подумал.       Посередине на стуле сидела девушка в нарядном кимоно и со сложной причёской. По обе стороны от неё стояли двое высоких молодых людей в гакуранах, которые напоминали военную форму. Справа зачем-то поставили деревце в кадке. За их спинами наискось висел кусок ткани. И лица у них всех были напряжённые — очевидно, фотографировались они нечасто.       Первой он признал Иейри. В статичном кадре проглядывал её взгляд. Ей тут было лет пятнадцать, но причёска и макияж словно принадлежали намного более взрослой женщине — они бы больше подошли ей нынешней, чем совсем юной девушке.       Потом в высоком молодом человеке он разглядел учителя Годжо — тут он был с короткой причёской и без очков, словно набросок приветливого человека с симпатичными чертами лица, которого он знал теперь.       Юджи перевёл взгляд на третьего, и на миг перехватило дух. Будто он подошёл к краю пропасти.       Третий юноша носил волосы чуть длиннее — одна прядь чёлки легла на лоб, бунтуя против правил. Черты лица у него словно были выведены жёстким грифелем. И рот, кажется, приоткрыт — он вот-вот начнёт говорить.       Сейчас он повернётся к Годжо, которого звал Сатору, а тот — Юджи только теперь заметил, что Годжо стоял вполоборота, — ответит ему. И они примутся подкалывать друг друга. А госпожа Иейри возмутится, что они секунду не могут постоять спокойно ради фотографии.       — А кто это? — спросил Юджи.       Лишь бы его не выдал голос.       — Лучший друг Сатору со школьных времён.       Он уже собрался выпалить следующий вопрос, но мигом прикусил язык.       Она же знает куда больше. Возможно, почти всё — всё, что можно выяснить, не находясь по ту сторону дверей, за которыми прячутся влюблённые. Она может быть в курсе, что случилось с Сугуру и где он теперь. Этого им с Мегуми будет достаточно.       Но он просто не сможет. Если он начнёт расспрашивать её, то Иейри поймёт — он знает, что эта фотография важная. Он не сможет разыграть перед ней правдоподобный спектакль.       А с этим снимком ему ещё кое-что нужно сделать.