Вернутся к фанфику

Часть 21 Сегодня. Здесь. Сейчас. Все смирились с тем, с чем приходится мириться.

15 апреля 2026, 07:57
Итан смотрел на Кайла так, будто тот только что предложил прыгнуть с моста. Что, в общем-то, было недалеко от истины — потому что идея потащиться в клуб, когда у него ноги горят огнём, голова раскалывается, а в кармане вибрирует телефон с пропущенными звонками от отца, который, как выяснилось, живёт в другой стране и даже не потрудился сообщить об этом, — эта идея была чистейшим, концентрированным безумием. — Ты серьёзно? — спросил Итан, и голос его прозвучал ровно, но в этой ровности чувствовалась та самая, едва заметная трещина, которая появлялась всегда, когда он был на пределе. Кайл, уже успевший натянуть куртку и застегнуть молнию, обернулся к нему с той самой, кривой усмешкой, которая была его визитной карточкой — дерзкой, чуть нахальной, но в то же время какой-то уязвимой, если знать, куда смотреть. — Абсолютно, — ответил он, и в его голосе не было и тени сомнения. — Подумай сам: ты не хочешь домой. Я не хочу домой. У нас есть свободный вечер, куча времени и… — он выразительно покрутил рукой, будто пытался выудить из воздуха недостающий аргумент, — и квартира, в которой мы можем оставить вещи. Что может пойти не так? — Много чего, — сухо ответил Итан, но Кайл уже не слушал — он рылся в своих карманах, выуживая оттуда телефон, ключи, какую-то мятую купюру и, наконец, маленький, потёртый футляр для контактных линз. — Вот! — сказал он, победно встряхнув футляром. — Пропуск в мир взрослых развлечений. Ну, почти. — Это линзы, — констатировал Итан, не понимая. — Ага, — Кайл хитро прищурился, — но не простые. Эти линзы заставляют вышибалу у двери видеть в тебе кого-то, кто пересёк черту два года назад, даже если на самом деле тебе всего шестнадцать. Магия, ёпта. Итан скептически поднял бровь. — Ты хочешь сказать, что собираешься провести меня в клуб под видом совершеннолетнего? С помощью контактных линз? — Не только, — Кайл уже подошёл к нему и теперь кружил вокруг, оценивающе оглядывая его одежду, причёску, общий вид. — Ты и сам выглядишь старше. Если молчать и смотреть на всех свысока — а ты это умеешь, — никто и не спросит. — Это незаконно, — сказал Итан, хотя в его голосе не было особого возмущения. Скорее просто слова, лишённые эмоций. — В моём положении, — парировал Кайл, подмигивая, — незаконное — это самое меньшее из зол. Так что? Рискнёшь? Итан смотрел на него долго. Вглядывался в это лицо — бледное, но уже не такое серое, как утром; в эти глаза — всё ещё красноватые, но снова живые, с тем самым озорным огоньком, который он так боялся потерять, увидев Кайла на пороге своей комнаты, пьяного в стельку, едва держащегося на ногах. Телефон в кармане снова завибрировал — коротко, отрывисто. Ники. Или, может быть, уже Эрик. Или Рубен. Или все сразу. Итан засунул руку в карман пальто, нащупал холодный корпус телефона и — отключил звук. Не совсем. На пару часов, но звук он отключил полностью. — Ладно, — сказал он, и слово это далось ему легко, слишком легко для человека, который только что согласился на авантюру, способную привести к чему угодно — от весёлого вечера до полицейского участка. — Веди. Кайл, услышав ответ, расплылся в улыбке — широкой, почти детской, такой искренней, что Итан на секунду забыл, сколько всего случилось за последние сутки. — Вот это правильный настрой! — воскликнул Кайл, хватая его за руку и таща к выходу. — Обещаю, ты не пожалеешь. Или пожалеешь. Но хотя бы будет что вспомнить. Они вышли из квартиры — пустой, чужой, пахнущей чужими людьми и чужими жизнями, — и оказались на улице, где вечерний воздух уже остыл, а редкие фонари разгоняли темноту жёлтым, каким-то больным светом. Кайл уверенно повёл их не по главной улице, а в сторону спального района, где дома-муравейники уступали место старым, ещё дореволюционным постройкам, с которых местами облупилась штукатурка. — А ты чего торопишься? — спросил Кайл, когда они свернули в какую-то подворотню, пахнущую мочой и дешёвым алкоголем. — Или тебе интересно, куда я тебя веду? — Мне плевать, куда ты меня ведёшь, — ответил Итан, глядя под ноги, чтобы не наступить в очередную лужу. Вид у него при этом был такой, будто он сопровождал Кайла не в клуб, а на плановую экзекуцию. — Но если через полчаса я не узнаю, где мы, и мои ноги откажутся мне подчиняться, я найду способ сделать твою жизнь невыносимой. Учитывая твоё вчерашнее состояние, это не займёт много времени. — Ой-ой-ой, угрозы, — Кайл театрально прижал руку к груди. — Я прямо чувствую, как от тебя веет опасностью. Прям как от курицы в лисьей норе. — Лисы будут поумнее тебя, — парировал Итан, не повышая тона. — И у них лучше развит инстинкт самосохранения. Чего не скажешь о некоторых. Они шли долго. Гораздо дольше, чем изначально предполагал Итан. Кварталы сменяли друг друга, архитектура плавно перетекала от унылого модернизма к вычурной, почти театральной псевдоклассике. Кайл болтал без умолку — о школе, о друзьях, о каком-то фильме, который Итан не смотрел и не собирался смотреть, — и Итан отвечал, иногда вставляя комментарии, которые Кайл, казалось, воспринимал как поощрение к дальнейшей болтовне. — …а он мне говорит: «Ты вообще не шаришь». А я ему: «Да я зашарил больше, чем ты за всю свою жизнь выпил». И тут он… — Кайл, — перебил его Итан, когда они свернули в очередной переулок, — если ты сейчас не замолчишь, я развернусь и уйду. Без тебя. И ты будешь искать дорогу сам. — Ладно-ладно, — Кайл поднял руки в примирительном жесте. — Молчу. Но ты пропускаешь очень много интересного. — Какая жалость, — сухо ответил Итан. Они вышли к неприметной краснокирпичной стене, когда прошло уже минут сорок. Ноги Итана превратились в один сплошной, пульсирующий огнём комок нервных окончаний, а его терпение истончилось до состояния фольги. На стене висела единственная матовая табличка с выбитым названием: «Звездный Пульс ☆». — Нравится? — спросил Кайл, останавливаясь перед дверью. — Это похоже на вход в морг, только с красивой табличкой, — Итан равнодушно пожал плечами. — Или в подпольный бордель. Не могу решить, что хуже. — Там будет весело, — заверил его Кайл, толкнув тяжёлую дверь. — Тебе понравится. Лестница была узкой, влажной, вырубленной в скальной породе. Ступени, отполированные тысячами ног, скользили под подошвой. Где-то внизу, через бетонные перекрытия, пробивались приглушённые басы, от которых начинало вибрировать в костях. Итан, держась за холодные, шершавые перила, спускался медленно, каждый шаг отдавался лёгкой болью в забинтованных ступнях, и он с усталым остервенением считал ступени, чтобы не думать о том, насколько это всё бессмысленно. — Тридцать семь, — сказал он вслух, когда они наконец достигли массивной кованой двери. Кайл, услышав это, удивлённо обернулся. — Ты считал? — А ты – нет? Кайл фыркнул, собираясь что-то сказать, но дверь уже открывалась, и на пороге выросли две горы в чёрных костюмах. Вышибалы — одинаково широкоплечие, одинаково каменнолицые, с одинаковыми радио-гарнитурами в ушах. Они бесстрастно оглядели парочку, пока их взгляды не остановились на Кайле. Тогда выражение их лиц неуловимо изменилось — стало чуть менее казённым и очень дружелюбным. — Кайл, — кивнул тот, что стоял левее. — Давно не виделись. Надеюсь, на этот раз обойдётся без членовредительства. — Мэтт, — Кайл протянул руку, и вышибала пожал её — крепко, по-мужски, не спеша. — Как жизнь? Джессика родила, я слышал. — Двойняшек, — Мэтт кивнул с гордой усталостью человека, который теперь знал, что такое настоящая бессонница. — Девчонки. Кричат как резаные. Сплошной праздник. — Ого! — Кайл присвистнул, хлопнув его по плечу. — Поздравляю, папаша! Передавай жене привет. И пусть она знает, что я её боготворю. Двойняшки — это не шутка. — Обязательно, — Мэтт перевёл взгляд на Итана, и его глаза, скрытые в тени козырька бейсболки, оценивающе прошлись по тонкому пальто, идеально завязанному шарфу и лицу, на котором читалась скука, смешанная с лёгким напряжением ко всему здесь. — А это кто с тобой? — Мой брат, — Кайл небрежно махнул рукой в сторону Итана, и в этом жесте было столько собственничества и тепла, что Итан на секунду растерялся. Но растерянность быстро сменилась привычной маской равнодушия. — Итан. Он со мной. Только что из Германии, пока не в курсе местных порядков. Так что не обижайте его, он у нас нежный. Итан бросил на Кайла ледяной взгляд, но тот сделал вид, что не заметил. — Местный порядок простой, — Мэтт посмотрел прямо на Итана, и в его голосе появилась сталь, не терпящая возражений. — Не буянь, не лезь в драки и не подходи к барной стойке с левой стороны — там свои постоянные. И, если тебе кто-то покажется подозрительным или будет доставать — не стесняйся, подойди к нам. Или скажи Кайлу. Здесь такое не любят. Итан медленно кивнул, не удостоив его развёрнутым ответом. Он не видел смысла что-то говорить, ему было и так всё понятно. Его лицо оставалось непроницаемым, как табличка на двери. Он не собирался ни к кому подходить и ни на кого жаловаться. Он вообще не очень-то и хотел здесь находиться. — Он не буянит, — Кайл усмехнулся, толкая дверь. — Он слишком умный для этого. Буянить буду я. — В этом я не сомневаюсь, — вздохнул Мэтт, пропуская их внутрь. — И чтобы без сюрпризов, Кайл. В прошлый раз мне пришлось вытаскивать тебя из драки. — То была самооборона, — парировал Кайл, уже исчезая за дверью. — Он первый начал. — Они всегда первые начинают, — пробормотал Мэтт, но дверь уже захлопнулась. Итан шагнул за порог, ожидая увидеть привычный полумрак и убожество дешёвых клубов. Вместо этого он замер, как вкопанный. Потому что то, что он увидел, не вязалось с представлением о подземном клубе. Да и вообще о любых клубах. Никаких голых бетонных стен, никаких дешёвых светодиодных гирлянд, никакого запаха пота и дешёвого алкоголя. Вместо этого — мрамор. Настоящий, итальянский, с тёплыми золотистыми прожилками, отполированный до зеркального блеска. Колонны, уходящие вверх, к высокому сводчатому потолку, на котором была нарисована фреска — облака, ангелы, что-то из Сикстинской капеллы, только в более тёмных, драматичных тонах. Люстры — хрустальные, огромные, с тысячами подвесок, рассыпающих свет на тысячи мелких радужных зайчиков. Барная стойка — чёрный оникс, подсвеченный изнутри мягким янтарным светом. Зеркала в резных рамах, кожаные диваны, бархатные пуфы. И музыка — не та, что играла где-то далеко, а такая, что пробирала до костей, заставляла сердце биться в такт, смеялась над танцующими людьми в центре огромного, сияющего паркета. Итан моргнул — раз, другой, третий. Картинка не исчезала. Он не знал, хотел ли он, чтобы она исчезла, или хотел исчезнуть сам. — Ну как? — спросил Кайл, заметив его замешательство, и в его голосе слышались гордость и чистая радость. — Говорил же, крутое место. — Это… — Итан запнулся, подбирая слово, которое могло бы описать то, что он видел. — Это не клуб. Это… — Рай? — Нет. Слишком пафосно, — ответил Итан, и это была правда. Но в этой пафосности, в этой показной роскоши, в этом избытке всего было что-то притягательное, что-то запретное, что-то, что заставляло забыть о… многом, хотя бы на секунду. Кайл рассмеялся — тихо, почти беззвучно, и хлопнул его по плечу. — Это мой, дорогой, – Пульс, — сказал он, так словно представлял ему супервыставку. — Место, где у рая появилось лицо из мрамора. Тут можно веселиться. Можно и погрустить. А можно снять столик, как в ресторане, где помимо еды легко выскочить на танцпол и танцевать до упаду. — Он немного притормозил, словно полностью проживал и наслаждался этим местом, а потом с широкой улыбкой повернулся к нему и продолжил: — Здесь можно забыть о родителях, о работе, об учебе, даже о себе. Хотя бы на пару часов обо всем забыть… и просто офигенно провести время! Боже, Итан, это место как исповедь… Он не договорил. Где-то в толпе, у барной стойки, кто-то окликнул его — женский голос, звонкий, радостный. Кайл обернулся, и его лицо озарилось ещё более широкой улыбкой, которую Итан видел так редко в последнее время. И которой он удивился, потому что не думал, что тот может так сильно улыбаться. — О, дьявол, — сказал Кайл, — это же мои друзья! Итан, пойдём, познакомлю тебя! Пойдем! Пойдем! — Не хочу… — честно ответил Итан. Он хотел сослаться на внезапную усталость и желание вскрыть себе вены от одной мысли о знакомстве с новыми людьми, но Кайл не слушал и уже тащил его за руку через толпу. Он ловко лавировал между танцующими, обходил парочки, которые, казалось, забыли, где находятся, и, наконец, дотащил его. Они остановились у большого углового дивана, обтянутого тёмно-синим бархатом, за которым сидели четверо — три парня и одна девушка. Все — примерно одного возраста с Кайлом, возможно, чуть старше, и все — одинаково яркие, одинаково громкие, одинаково живые и подвижные. Девушка — с короткими, розовыми волосами, цвета нежной сакуры, пирсингом в брови, на левом ухе и на улыбке, которая могла осветить пол-Пульса. Парни — один с дредами, другой в кожаной куртке, третий в рубашке-поло с ярким, почти агрессивным принтом. — Кайл! — закричала девушка, вскакивая и бросаясь ему на шею. — Ура-а-а-а! Ты пришёл! А мы думали, ты занят своими… — она замолчала, заметив Итана, стоящего чуть поодаль с таким видом, будто он случайно забрёл на чужую вечеринку и теперь не знал, как отсюда выбраться. Он действительно не знал, как отсюда уйти. Без привлечения внимания. Это будет очень трудно. — Опа. А это у нас кто? — спросила она, кивая в его сторону. — Мой брат, — снова сказал Кайл, и это слово — такое простое, такое обычное — почему-то заставило Итана почувствовать себя не в своей тарелке. Будто его представили не как «Итана, приехавшего из Германии», а как «брата», часть чего-то большего, чего-то, что он сам не до конца понимал. Не понимал и не пытался понять. — Итан, — представился он, кивая – вежливо, отстранённо, с той самой лёгкой надменностью, которая была его защитой от мира. — Ооо, Итан, — протянула девушка, улыбнувшись ещё шире. — А мне Кайл о тебе рассказывал. Сказал, что ты самый умный из нас всех. И самый занудный. Итан бросил молниеносный взгляд на Кайла. Тот виновато пожал плечами, хотя раскаявшимся по виду не казался. — Я говорил «серьёзный», — просто поправил он. — «Серьёзный» и «занудный» — это разные вещи. — Не такие уж и разные, — парировал парень в кожаной куртке, протягивая Итану руку. — Марк. Приятно наконец с тобой познакомиться. Итан пожал его руку — коротко, формально, не вкладывая в это движение никакого чувства и старания. — Зои, — представилась девушка, улыбнувшись так, будто они были старыми друзьями, а не случайными знакомыми в подземном клубе. — Твои книги довольно известны! Я видела их обсуждение даже в ТикТоке и читала некоторые. Они очень классненькие! — Спасибо, — ответил Итан, и в его голосе не было радости или смущения — только вежливость. Честно, он сомневался, что хоть кто-то из них серьёзно читал его произведения. Остальные представились, и он постарался распределить их по инициалам, чтобы хотя бы на время запомнить — Джастин в каких-то дредах, Сэм в рубашке с вызывающим принтом, Ник, который всё это время молчал и смотрел на Итана с каким-то странным, оценивающим выражением лица. Он кивал, запоминал имена, хотя понимал, что это было лишнее. Через час он забудет их все. — Садись, — предложила Зои, указывая на свободное место рядом с собой. — Не стесняйся. Мы не кусаемся. — Кроме Ника, — добавил Марк, подмигнув. — Он иногда кусается. Но только если его попросить. Ник фыркнул и покачал головой, но ничего не сказал. Просто откинулся на спинку дивана и продолжал смотреть на Итана с тем же непроницаемым выражением лица. Появилось желание отвернуться и уйти без оглядки. Но вместо этого Итан сел — на самый край, так, чтобы при необходимости можно было быстро встать и уйти. Кайл плюхнулся рядом, обнял одной рукой Зои, а другой — Марка, и что-то сказал им на ухо, отчего они оба рассмеялись. — И откуда ты приехал? — отсмеявшись, спросил Марк, развалившись на диване. — Из Германии. — Надолго? — На каникулы. — А в Германии сейчас холодно? — Как и здесь. — А ты вообще рад приехать? — встрял Джастин, перебирая свои дреды. — Не жалуюсь. Кайл, видя, что разговор не клеится, попытался сгладить углы своей обычной харизмой. Итан, в свою очередь, чувствовал облегчение, когда внимание переключилось с него. Он смотрел на толпу, на то, как она пульсировала в такт музыке, и чувствовал себя бесконечно далёким от всего этого веселья. В этом хаосе он был одинок, как скала посреди бушующего моря. Где-то в груди пульсировала знакомая, тупая боль — то ли от усталости, то ли от невысказанных слов, то ли от всего сразу. Разговор у друзей завязался сам собой — какой-то лёгкий, ни к чему не обязывающий. О музыке, о планах на выходные, о том, кто с кем спал на прошлой неделе, а кто с кем расстался. Итан слушал вполуха, кивая в нужных местах, иногда вставляя короткие комментарии, когда его снова решили втянуть в разговор, но в основном просто наблюдая. Он смотрел на Кайла — на то, как тот улыбался, шутил, обнимал друзей, будто ничего не случилось. Будто он не пришёл к нему вчера пьяный в стельку, шатаясь и едва держась на ногах. Будто у него не было той квартиры, того бывшего, тех дел, о которых он не мог рассказать. Будто всё было нормально. Итан знал, что это неправда. Знал, что за этой улыбкой, за этим смехом, за этой лёгкостью пряталось что-то тёмное, что-то такое, о чём Кайл не говорил даже ему — самому близкому человеку. Но сейчас, в этом сияющем мрамором и хрусталем подземелье, под эту музыку, которая заставляла кровь биться быстрее, а мысли — уходить в сторону, он почти поверил, что всё и правда хорошо. Почти. — Эй, — Зои наклонилась к нему, прерывая его размышления. В её руках был бокал с чем-то розовым, пахнущим клубникой и алкоголем. — Ты чего такой грустный? Не хочешь выпить? Это космополитен. Очень вкусный. — Я не пью, — ответил Итан, и в его голосе не было осуждения — только правда. Пусть пьют, веселятся, но его не трогают. — Ой, да ладно, — она подмигнула. — Один раз — не лоботряс. — Я не пью, — повторил он, и на этот раз в его голосе появилась та самая, лёгкая сталь. Уже не просто слова, а предупреждение: «не надо». Зои поджала губы, но спасибо, что дальше спорить не стала. Вместо этого она повернулась к Кайлу и протянула бокал ему. — А ты? Твой брат, видимо, слишком паинька для нас. Кайл усмехнулся, взял бокал и сделал глоток. Итану не понравились эти слова. И эти люди. Они похожи не на друзей, а на тех, кто обычно берут на слабо. Отвратительно и жалко. — А вот я — не паинька, — певуче сказал Кайл, и в его голосе слышалась та самая, привычная бравада, лёгкость. — Спасибо, Зо. Итан смотрел на него — на то, как он пьёт этот приторный, розовый напиток, на то, как его пальцы сжимают ножку бокала, как его кадык дёргается при каждом глотке. Итан думал, что лучше бы Зои дала ему воды. Или сока. Или чего-нибудь безалкогольного, потому что Кайл и так уже достаточно навредил своему организму вчера. Но он не сказал этого вслух. Всё равно знал, что мозгов у них на это не хватит. Просто встал и, коротко бросив «я сейчас», направился к бару. Барная стойка была длинной, как железнодорожный перрон, и вся из чёрного оникса, подсвеченного изнутри тёплым, янтарным светом. За ней стояли три бармена — все в одинаковых чёрных рубашках и такого же цвета жилетах, все с одинаковыми профессиональными улыбками. Итан подошёл к свободному месту, положил на стойку телефон — чтобы расплатиться, потому что наличных у него почти не было, — и поднял глаза на бармена. — Газированной воды, пожалуйста, — сказал он. — И одну холодную воду. Бармен кивнул — и через минуту перед Итаном стояли две высокие бутылки, покрытые капельками конденсата. Он приложил телефон к терминалу, дождался звукового сигнала, подтверждающего оплату, и уже взялся за бутылки, собираясь вернуться к дивану, когда кто-то тронул его за локоть. Не просто тронул, а прямо дёрнул, так что он чуть не выронил бутылку воды из руки. Такие прикосновения являются нежелательными. А в его случае ещё и омерзительными. Он не надеялся на контакт сегодня, поэтому волна тошноты поднялась быстрее, чем он обычно, так что он немного завис, пока не услышал. — Привет, красавчик, — раздался голос — низкий, хрипловатый, с лёгкой хрипотцой, которая, вероятно, должна была звучать соблазнительно, но на деле вызывала только глухое раздражение. Итан не обернулся. Он продолжил смотреть на своё отражение в чёрном глянце стойки, надеясь, что настойчивость этого типа быстро иссякнет. — Оглох? — парень бесцеремонно приблизился, положив тяжёлую руку на стойку рядом с Итаном, зажав его в угол. — Я с тобой разговариваю. — А я не хочу с тобой разговаривать, — холодно ответил Итан и чуть обернулся. Не полностью – слишком много чести, а лишь на половину и чтобы окинуть его расчётным взглядом. Перед ним стоял парень — лет девятнадцати, наверное, или чуть старше. Высокий, с накачанными широкими плечами, обтянутыми белой футболкой, с татуировками на предплечьях и шее, с идеальной укладкой и с грубыми угловатыми чертами лица. Он улыбался — такими улыбками обычно улыбаются люди, которые привыкли получать то, что хотят. Такие улыбки он замечал на лицах своих одноклассников, которым обычно отказывали родители. Например, от травли. Он смотрел и всё больше ненавидел эту улыбку. Слишком ужасное напоминание. — Меня зовут Крис, — сказал парень, протягивая руку. Видимо, слова «не хочу» для него были пустым звуком. — Поздравляю, — сухо ответил он, не беря руку. Просто смотрел на неё — на эту протянутую ладонь, на коротко стриженные ногти, на явно дорогие часы на запястье, которые ещё не факт, что не от папаши — и не двигался. Наоборот, отвёл взгляд на бар. На его меню. «Какие интересные названия для напитков, — фальшиво пронеслось в его мыслях, перед тем как глаза хаотично начали читать: — Лонг Айленд, Негрони, Космополитен, Френч 75… Почему 75?» Парень — Крис — заметил это и усмехнулся. Но руку не убрал. Она теперь была в свободном полёте между ними, потому что он вальяжно положил её на стойку бара. Что-то его забавляло. Какая жалость, что только его. — Чего ты такой холодный, Итан? — спросил он, и в его голосе появилась игривая нотка, будто он играл и выдавливал из себя жалость. Очень фальшиво. — Не в настроении? Итана передёрнуло. Не от отвращения, оно было в нём всегда. А от настороженности. «Откуда…» — пронеслось в его мыслях, ведь этот парень только что назвал его по имени, а он ещё не представлялся. И не горел желанием. Вообще. — Нет, просто не интересно, — прямо сказал Итан, надеясь, что это отобьёт у него всякое желание продолжать разговор. Искренне надеялся, что предчувствие обосновано, пока не увидел его лицо. Ведь Крис, услышав это, не отступил. Наоборот, расслабился. — А зря, — Крис ухмыльнулся, вальяжно облокачиваясь на стойку и перегораживая Итану путь к отступлению. — Таких красивых мальчиков, как ты, здесь не часто встретишь. Ты вообще знаешь, куда пришёл? Или потерялся? Я могу показать тебе тут всё. Увести в тихое место. Показать кое-что интересное… Итан почувствовал, как по спине пробежал холодок, а губы сжались, будто его вырвет. Его могло вырвать ещё несколько секунд назад. Отвращение поднялось из желудка, ударило в горло, заставляя сжать зубы, чтобы не закричать. — Отойди от меня, — сказал он, и голос его прозвучал жёстко, ровно, без единой эмоции. — Ты мне не интересен. Итан сделал шаг назад и потом сразу в сторону, чтобы обойти его. Но Крис легко преградил ему путь к выходу, так что он чуть не напоролся на него. И смотрел. Смотрел этим своим взглядом на Итана так, будто он был куском мяса, который тот собирался съесть. — Уф! Какой острый язык, — Крис шагнул ещё ближе, и Итан инстинктивно вжался спиной в стойку, чувствуя, как холодный оникс впивается в лопатки через ткань пальто. — Мне нравится. Таких обычно приятнее всего ломать. — Угроза? — Итан склонил голову набок, с притворным удивлением разглядывая его, чувствуя, как злость поднимается в горле сильной волной. — Как банально. Ты бы ещё сказал, что твой отец купил эту землю и всех, кто на ней стоит. Это добавило бы тебе веса. Но, судя по твоей физиономии, твой отец, скорее, продаёт что-то. Возможно, свою недвижимость. Или тебя самого. Это объяснило бы многое, например – твоё поведение. Криса ухмылка померкла. В его глазах мелькнула злость, которую он тщетно пытался скрыть за маской превосходства. Его пальцы, унизанные дешёвыми перстнями, сжались в кулак. — Смотри, как бы язык не отсох, — прошипел он, протягивая руку и хватая Итана за подбородок. Пальцы — горячие, влажные, липкие от чужого пота — сжали его лицо, грубо поворачивая голову из стороны в сторону, как будто он рассматривал товар. — Оооо. Может, тебя надо немного приласкать? Научить относиться к старшим с уважением? У меня это хорошо получается. Итана накрыло волной паники и отвращения. Тошнота подступила к горлу, сжала его, не давая дышать. Телесный контакт. Чужой. Нежеланный. Он чувствовал запах этого человека — дешёвый одеколон, перегар и что-то сладкое, тошнотворное. Чувствовал, как его пальцы впиваются в кожу, оставляя после себя липкие, мерзкие следы. В голове зашумело, в ушах зазвенело. — Отпусти, — голос Итана дрогнул, но он заставил себя говорить ровно, хотя внутри всё кричало от омерзения и страха. — Я сказал — отпусти. Сейчас же. — А то что? — Крис не отпустил. Наоборот, его пальцы сжались сильнее, почти до боли, и он дёрнул Итана на себя, так, что тот едва не упал. — Позовёшь папочку? — он усмехнулся, и от этого смеха, от этого дыхания, ударившего в лицо, Итану стало ещё тошнее. — Он тебя спасёт? Вызовет полицию? Сла-бак. Ты даже ударить меня не сможешь. Руки не поднимутся. Такой чистенький, правильный… У мамочки под юбкой небось сидишь всё время? Если у тебя вообще есть мама… Итан больше не думал. Инстинкт самосохранения, смешанный с дикой, животной яростью, взял верх. Свободной рукой он нашарил на стойке что-то тяжёлое — стеклянная пепельница, полная окурков, — и, не раздумывая, со всей силы обрушил её на запястье Криса. Удар пришёлся точно на кость. Крис взвыл от боли и отдернул руку, выпустив Итана. Пепельница со звоном упала на пол, разбросав окурки. Лицо Криса перекосилось от ярости. — Ах ты, сука! — зарычал он, замахиваясь свободной рукой, и его кулак уже летел в сторону лица Итана, который не успел бы увернуться. Но удар так и не достиг цели. Чья-то сильная рука перехватила запястье Криса на лету, сжав его с такой силой, что тот зашипел от боли. Кто-то встал между ними — высокий, широкоплечий, с русыми волосами, которые при свете софитов отливали золотом, и спокойными, но жесткими салатовыми глазами. Глазами, которые Итан уже видел. На экране ноутбука. Во время видеозвонка. — Я бы на твоём месте не усугублял ситуацию, Крис, — голос — знакомый, до боли знакомый, но Итан никак не мог вспомнить, где он его слышал. Крис обернулся, чтобы ответить — и замер. Перед ним стоял парень, примерно его возраста, с русыми, пышными волосами, отливающими золотом при свете софитов, и салатовыми глазами, которые смотрели на него с лёгкой, почти ленивой усмешкой. — Саша? — Крис опешил, его злость сменилась недоумением и, как показалось Итану, чем-то похожим на страх. — Какого хрена? Ты его знаешь? Саша перевёл взгляд — и на секунду, всего на одну короткую секунду, его глаза расширились. Узнавание. Изумление. И что-то ещё, чего Итан не мог прочитать. — Итан? — переспросил Саша, и в его голосе появилось сомнение — будто он не верил, что это действительно он. — Подожди… Клозе? Итан кивнул, чувствуя, как в груди, где ещё секунду назад всё сжималось от страха, разливается что-то странное — не облегчение, скорее, удивление. Из всех мест, из всех клубов, из всех людей… — О, боже, — сказал Саша, и его лицо расплылось в улыбке — широкой, искренней, почти детской. — Это ты. Реально ты. Крис, всё это время стоявший и смотревший на них, нахмурился. — Вы знакомы? — спросил он с ноткой раздражения в голосе. — Да, работаем вместе, — ответил Саша, не глядя на него. Крис, тяжело дыша, перевёл взгляд с каменного лица Саши на бледное, но отстранённое Итана. Он явно не привык, чтобы ему так дерзко отвечали, и явно не ожидал, что у «чистенького мальчика» окажутся такие покровители. Но что-то в тоне Саши, в его спокойной уверенности, в том, как он сжал его руку, заставило его отступить. — Ладно, — бросил он, потирая ушибленное запястье. — Не знал, что он твой. Извини. Свои же… — он криво усмехнулся, глядя на Итана. — Но если этот… псих ещё раз… Ну, нахуй. — Он не договорил, развернулся и скрылся в толпе. Ушёл так, будто его никогда и не было. Итан выдохнул — так, будто не дышал все эти минуты. В ушах шумело, в висках пульсировало, ноги — забинтованные, больные — гудели и дрожали. Он прислонился к барной стойке, чувствуя, как холодный оникс обжигает спину через ткань пальто. Всё, чего ему хотелось, — это кинуть одну из бутылок, желательно стеклянную, в голову тому парню. — Ты в порядке? — спросил Саша, и в его голосе была тревога — настоящая, неподдельная. — Он что-то от тебя хотел? Он тебя не..? — Нет, в порядке, — хрипло ответил Итан, хотя это было не совсем правдой, потирая покрасневшую, горящую кожу на лице, где всё ещё чувствовались следы чужих пальцев. Раздражение на самого себя, на этого мерзкого Криса, на этот дурацкий клуб и, как ни странно, на Сашу, который сейчас стоял перед ним, смешалось в единый, выматывающий коктейль. — И, к сожалению, невредим. Спасибо, что вмешался. Хотя я бы и сам справился. — Я вижу, — Саша усмехнулся, кивнув на разбитую пепельницу. — Ты, я смотрю, не только писатель, но и боец. Пепельницей по рукам — это эффективно. Неожиданно. Но эффективно. — У меня не было выбора, — сухо ответил Итан, отводя взгляд. Саша смотрел на него долго — изучающе, но не навязчиво. В его глазах, салатовых, с тёмным ободком, читалось что-то — может быть, любопытство, а может быть, понимание. — А ты, оказывается, совсем не такой, как по телефону, — сказал он, и в его голосе появилась та самая, лёгкая насмешка, которая была его визитной карточкой. — Я… не ожидал тебя здесь увидеть, — честно признался он, и его улыбка стала чуть шире, а в голосе появилась растерянность. — Извини за это. Крис — придурок, каких поискать. Мы… в одной компании иногда. Он меня бесит, честно говоря. Но я не думал, что он полезет к незнакомцам. И уж точно не думал, что этим незнакомцем окажешься ты. — Взаимно, — сухо ответил Итан, беря со стойки, наконец, свой заказ. — Я не был уверен, что наша встреча произойдёт именно в такой… специфической обстановке. Он думал об этом. Конечно, думал. Они должны были встретиться. Было много планов от редактора, много созвонов, но он не ожидал, что их первая личная встреча произойдёт в подземном клубе, где он только что едва не подрался с каким-то типом. Это было… неловко. Неправильно. И раздражало его больше, чем он хотел признать. — Понимаю, — Саша кивнул, проследив за его взглядом. — Так вышло. Но давай, увидимся в другой раз, в более подходящей обстановке. В кафе, например. Или в библиотеке. Где тихо. И нет Криса. Ты, наверное, не один пришёл? Я видел, ты с кем-то сидел. С братом, наверное? — Да, — Итан кивнул в сторону дивана, где Кайл, окружённый своими друзьями, что-то активно жестикулировал. — С братом. — А, ну тогда… — Саша посмотрел в ту сторону и вдруг, проследив за взглядом Итана, заметил, что Кайл уже смотрит на них, причём с неподдельным интересом, смешанным с тревогой. — Кажется, нас заметили. И он уже идёт сюда. Кайл не просто заметил. Он, оставив недоумевающих друзей, уже шёл к ним, ловко лавируя между танцующими, и его лицо, обычно расслабленное, было напряжённым. — Итан, мать твою, — сказал Кайл, поравнявшись с ними и переведя взгляд с напряжённого лица брата на улыбающегося незнакомца. — Я видел, что к тебе кто-то приставал. Я уже собирался идти сюда… — он замолчал, оглядывая Сашу. — А это кто с тобой? — Александр, — представился тот, протягивая руку. — Можно просто Саша. Соавтор Итана. Я… случайно оказался здесь. Увидел, что к нему пристают. Вмешался. — Ооо, — протянул Кайл, и его брови поползли вверх. — Тот самый Саша? Который пишет хорроры? — он крепко пожал протянутую руку. — А ты, я смотрю, не только на экране компьютера существуешь. И, судя по всему, не даёшь моему брату превратиться в отбивную. Спасибо тебе за это. Правда, спасибо. Мы как раз собирались заказать ещё выпить. Пойдём, познакомлю тебя с остальными. Итан, пойдем с нами? — он посмотрел на брата, но тот лишь покачал головой. — Да, я присоединюсь позже, — ответил Итан, привалившись плечом к стене. Его ноги гудели, голова раскалывалась, а от мысли, что придётся сидеть в этой шумной компании ещё хоть минуту, его мутило. — Идите. Я возьму ещё воды. Имеющиеся две бутылки он протянул Кайлу, и тот охотно их взял, кивая на ходу. — Как хочешь, — Кайл, не дожидаясь ответа Саши, который уже рассматривал их компанию издалека, потянул его за собой. — Саш, пошли. Тут недалеко. Я тебя со всеми познакомлю. Там мои друзья. Они не кусаются. Ну, кроме Ника. Но он сегодня добрый. Саша, бросив на Итана короткий, виноватый взгляд, позволил увлечь себя в шумную компанию. Кайл представил его всем: Зои, Марку, Джастину, Сэму и настороженному Нику, который теперь смотрел на Александра с тем же враждебным любопытством, что и на Итана. Саша сел — легко, непринуждённо, будто знал этих людей всю жизнь. И, как оказалось, умел располагать их к себе. Он шутил, задавал вопросы, слушал их ответы, и очень скоро стал "своим". Его общительность была полной противоположностью замкнутости Итана. Итан остался стоять у стены, наблюдая за ними со стороны. Он смотрел на брата, который снова смеялся, на Сашу, который что-то увлечённо рассказывал, на эту шумную, чужую компанию, в которой он был лишним. Он чувствовал усталость. Глухую, всепоглощающую усталость, которая опустошала его изнутри. Где-то в кармане снова завибрировал телефон. Ники. Или Эрик. Или Рубен. Или все сразу. Он не стал проверять. Кайл, заметив его, подмигнул — и в этом подмигивании было столько всего: и спасибо, и извини, и понимание, и обещание, что когда-нибудь он всё объяснит. Итан терпеливо вздохнул — подошёл и сел рядом со всеми. Разговор потекла своим чередом. Саша рассказывал о себе: что он тоже из Штатов, что учится на журналиста, что пишет в основном хорроры и триллеры, потому что любит, когда у читателей мурашки бегут по коже. Компания задавала вопросы — кто-то серьёзные, кто-то шуточные, — и Александр отвечал на всё с той же лёгкой, обезоруживающей улыбкой. Итан смотрел на него — на его жесты, на его мимику, на то, как он общается с людьми, которых видит впервые, и чувствовал, как внутри него, где ещё минуту назад всё горело и клокотало, наступает странное, зыбкое спокойствие. Не покой — скорее, передышка. Короткая, вымученная, но необходимая. Он прикрыл глаза, прислонившись затылком к прохладной стене. Гул музыки, голоса, смех — всё слилось в один сплошной, раздражающий шум, от которого хотелось завыть. Он не хотел ни с кем разговаривать. Не хотел ни с кем знакомиться. Он просто хотел, чтобы всё это закончилось. И в этом бесконечном, утомительном ожидании он позволял минутам течь своим чередом. Его мысли кружили вокруг сегодняшнего дня, как мотыльки у лампы. О Кайле, который сбежал из дома, о Рубене, который лежал с капельницей, об отце, который уехал в Германию и даже не попрощался. Он устал. Устал от всего. И сейчас, когда музыка гремела, а слепящий свет резал глаза, он просто сидел и ждал. Ждал, когда этот чужой, неправильный вечер наконец закончится и он сможет вернуться в пустую квартиру, где хотя бы можно было побыть одному. Ждал, когда Кайл наговорится и, возможно, захочет домой. Ждал, когда тишина, наконец, наступит. Телефон в кармане снова завибрировал. Итан не обратил на это внимания. Музыка гремела, но она была где-то далеко. Свет слепил, но он был ему не нужен. Вместо этого можно послушать разговоры старых и новообретённых друзей, будто это неудачный стендап.

***

Он проснулся от того, что капельница больше не капала. Открыл глаза — и увидел, что пластиковый пакет, подвешенный к штативу, был пуст. Совсем. Только на дне осталось несколько капель, которые лениво собирались, но не могли преодолеть силу тяжести. — Ну наконец-то, — пробормотал Рубен, чувствуя, как в горле пересохло, а язык прилип к нёбу. Он осторожно, стараясь не дёргаться, сел на кровати. Игла в вене кольнула — но не больно, а скорее досадно, будто напоминая о своём присутствии. Рубен посмотрел на неё — на этот кусок пластика, впившийся в его руку, на пластырь, который уже начал отклеиваться по краям, — и почувствовал, как внутри закипает то самое, знакомое раздражение. — Ненавижу, — повторил он, хотя сам не знал — капельницу, себя или весь мир. Он осторожно, держа руку с иглой на весу, спустил ноги с кровати и поставил их на пол. Пол — холодный, деревянный, с приятной шероховатостью — обжёг ступни, и Рубен на секунду замер, привыкая к этому ощущению. Ноги почти не болели — только почки давали о себе знать тупой, ноющей тяжестью, которая стала уже привычной. — Хорошо, — прошептал он, поднимаясь. — Всё хорошо. Штатив качнулся, когда он потянулся за ним, и Рубен замер, боясь, что тот упадёт и разобьёт пакет — пустой, никчёмный, но всё ещё висящий на крючке. Но штатив устоял. И Рубен, сделав глубокий вдох, медленно, осторожно, как старик после инсульта, начал движение к двери. Каждый шаг давался с трудом. Ноги — онемевшие от долгого лежания — подкашивались, колени дрожали, а спина, казалось, забыла, как держать тело вертикально. Но он шёл. Шёл, держась за штатив, как за спасательный круг, и чувствовал, как с каждым шагом силы возвращаются. Не быстро, не сразу — но возвращаются. В коридоре было тихо. Только где-то внизу, на первом этаже, слышались приглушённые голоса — Кевин, кажется, что-то готовил, а Уильям... Уильям, наверное, сидел рядом и смотрел на него своим спокойным, профессиональным взглядом. Рубен поморщился от одной мысли об этом и свернул в сторону комнаты Джошуа — единственного места в доме, где он мог почувствовать себя в безопасности. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносился звук — что-то мультяшное, с приглушёнными голосами и смехом за кадром. Рубен толкнул дверь и замер на пороге. Посередине комнаты — прямо на полу, на старом, выцветшем ковре — стояла палатка. Не настоящая, туристическая, а какая-то самодельная — из одеял, простыней, подушек и прищепок, — которая больше напоминала детскую крепость, чем место для ночлега. Внутри неё, скрестив ноги, сидел Джошуа и смотрел на экран ноутбука, стоящего прямо на полу. Мультик был старым — с такой рисовкой, какая была популярна в девяностые, когда персонажи были угловатыми, а движения — немного дергаными. На экране Лис — ходят на двух ногах, не холматый, а деловой и в костюме, с умными глазами — разговаривала с маленьким лисом голосом заботливого взрослого. — Привет, — сказал Рубен, входя в комнату. Джошуа обернулся — и на его лице появилась улыбка. Такая же, как у мамы. Такая же тёплая, такая же искренняя, такая же родная. — Привет, — ответил Джошуа, пододвигаясь, чтобы освободить место. — Ты уже встал? А капельница? — Закончилась, — Рубен с трудом опустился на пол, чувствуя, как мышцы спины протестуют против этого движения. — Доктор сказал, что можно снять, но я пока не стал. Пусть висит. Для декорации. Джошуа хмыкнул — и протянул ему пачку чипсов. — Будешь? — спросил он. — Со вкусом краба. — Со вкусом краба? — Рубен взял пачку, поднёс к носу, понюхал. — Пахнет как-то... химически. — Это и есть химия, — жизнерадостно ответил Джошуа. — Но вкусно. Папа купил. — Папа, значит, — повторил Рубен, вскрывая пачку и засовывая в рот горсть чипсов. Они хрустели на зубах, рассыпались на языке каким-то странным, искусственным вкусом, который отдалённо напоминал краба — но только если сильно прищуриться и закрыть глаза. — А он что, ходил в магазин? — Ага, — Джошуа кивнул и снова уставился на экран, где собака что-то объясняла девочке про важность дружбы. — Купил много всего. Сказал, что сегодня будет готовить кассероль. С сыром, брюссельской капустой и курицей. Рубен поморщился. — Брюссельская капуста? Это та, которая горькая? — Нет, — возразил Джошуа. — Это та, которая вкусная, если правильно приготовить. А папа умеет. И вообще, это я предложил. Кассероль. Сказал, что хочу что-то новое, а не эти вечные макароны с сыром. — И он согласился? — Ага, — в голосе Джошуа послышалась несказанная радость. — Сказал, что отличная идея. И даже спросил, не хочу ли я помочь готовить. Рубен промолчал, жуя чипсы и глядя на экран. Лис на нём как раз сказал что-то смешное, и Джошуа, услышав это, рассмеялся — тихо, почти беззвучно, но искренне. Этот смех — такой лёгкий, такой детский — заставил Рубена на секунду забыть о боли в почках, о капельнице, о Уильяме, об Итане, обо всём. — А Уильям? — спросил он, и сам удивился тому, как спокойно прозвучало это имя. Без привычной язвительности, без той колючей нотки, которая появлялась всегда, когда он произносил его. — Он здесь? — Ага, — Джошуа кивнул, не отрываясь от мультика. — Внизу. С папой. Они овощи режут. Рубен снова промолчал. И этот молчание было странным — не напряжённым, не враждебным, а каким-то... принимающим. Как будто он наконец начал смиряться с тем, что Уильям — часть их жизни. И, может быть, даже не такая уж плохая часть. — Он ворчал, — вдруг сказал Джошуа, и в его голосе послышалась улыбка. — Насчёт чипсов. Сказал, что детям их много нельзя. Что соль задерживает воду, а сахар портит зубы. — И что, папа его послушал? — Нет, — Джошуа усмехнулся. — Сказал, что от одной пачки ничего не будет. И попросил не ворчать. — Вот это правильно, — сказал Рубен, и в его голосе проскользнуло удовлетворение — первое за долгое время. — А ещё, — продолжил Джошуа, — Уильям пошутил. Сказал, что если папа будет так много готовить, то скоро его заставят вести кулинарное шоу на телевидении. И что он будет критиковать чужие блюда, как судья на кулинарном конкурсе. Рубен фыркнул. Представил отца — серьёзного, сосредоточенного Кевина — стоящего перед камерой и с важным видом пробующего чей-то суп. Картина выходила настолько абсурдной, что он не сдержался — рассмеялся. Коротко, хрипло, но смех этот был настоящим. — Смешно, да? — Джошуа повернулся к нему, и его глаза — карие, мамины — сияли. — Я тоже смеялся. Уильям вообще много шутит. Не так, как ты, конечно, но... — Но? — Но прикольно, — закончил Джошуа, пожав плечами. — Он вообще прикольный «Прикольный, — повторил про себя Рубен, и слова эти задели что-то внутри. Он смотрел на брата — на его растрёпанные волосы, на пижаму с динозаврами, на лицо, освещённое голубоватым светом ноутбука, — и чувствовал, как в груди разрастается что-то тёплое, но одновременно горькое. Джошуа был счастлив. Несмотря на всё — на его, Рубена, болезни, на папины проблемы, на мамину смерть, — он был счастлив. И в этом счастье была заслуга Уильяма. — Ладно, — сказал Рубен, поднимаясь с пола. — Я пойду вниз. Поесть. — А мультик? — Джошуа кивнул на экран, где собака теперь танцевала с девочкой под какую-то весёлую музыку. — Посмотрю потом, — ответил Рубен и, наклонившись, кинул в брата подушкой — мягко, по-дружески. — Если ты, конечно, не сожрёшь все чипсы без меня. — Не сожру, — пообещал Джошуа, ловя подушку. — Даю слово. Рубен кивнул и вышел из комнаты. Спуск по лестнице дался легче, чем он ожидал. Ноги уже почти не дрожали, голова не кружилась, даже боль в почках, казалось, отступила, став просто фоновым шумом, который можно было игнорировать. На кухне горел свет — тёплый, жёлтый, уютный. Пахло луком, чесноком и чем-то ещё — сыром, наверное, или специями, которые Кевин всегда добавлял во всё, чтобы сделать еду вкуснее. Рубен замер в дверях, глядя на эту картину, и на секунду ему показалось, что он вернулся в детство. Туда, где мама стояла у плиты, папа резал овощи, а он и Джошуа сидели за столом, ждали ужина и что-то рисовали. Но мамы больше не было. Вместо неё — Кевин, сосредоточенный, с ножом в одной руке и головкой брюссельской капусты в другой. А вместо её улыбки — Уильям, сидящий на диване в углу, в окружении бумаг, папок и какого-то странного медицинского устройства, которое Рубен не узнал. Он хотел пройти на кухню, к отцу, — но взгляд его зацепился за стол, вернее, за то, что на нём лежало. Лекарства. Куча лекарств. Пузырьки, блистеры, коробочки, баночки — всё это было разложено на столе аккуратными, почти медицинскими рядами. Рубен замер, вглядываясь в этикетки, и почувствовал, как внутри, где ещё минуту назад всё было спокойно, закипает паника. Викодин. Три экземпляра, в разных дозировках. Ксанакс. В синих, овальных таблетках, с выбитой на них буквой «X». Оксикодон. В маленьких, круглых, белых, с надписью «ОС». И другие — другие названия, другие упаковки, другие формы, которые он знал так же хорошо, как своё имя. Рубен почувствовал, как кровь отхлынула от лица, а к горлу подкатила тошнота. Он смотрел на это — на эту аптеку, разложенную на столе их кухни — и думал только об одном: зачем они здесь? Кому они нужны? Кевин? Уильям? Или... — Ру? — голос Кевина вырвал его из оцепенения. — Ты встал? Как себя чувствуешь? Рубен моргнул — и отвёл взгляд от стола. Заставил себя посмотреть на отца — на его лицо, освещённое тёплым светом, на его руки, ловко орудующие ножом, на его улыбку — спокойную, расслабленную, такую же, как раньше. — Нормально, — ответил Рубен, и голос его прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Капельница кончилась. Я думал, может, уже пора её снять. — Да, сейчас Уильям поможет, — Кевин кивнул в сторону дивана, где Уильям наконец поднял голову от бумаг и посмотрел на него с тем самым, профессиональным, спокойным взглядом. — Тебе лучше больше лежать, — сказал Уильям, откладывая папку. — Организм ещё не восстановился до конца. — У меня кости одеревенеют, если я днями лежать буду, — ответил Рубен, и в его голосе не было привычной язвительности — только усталость. — Я лучше посижу. Помогу папе. Кевин, услышав это, улыбнулся. — Поможешь? — переспросил он, и в его голосе послышалась радость. — Ну давай. Овощи порежешь? А то у меня уже руки устали. Уильям хотел что-то сказать — наверное, снова начать про постельный режим, про то, что ему нельзя перенапрягаться, — но Рубен, не глядя на него, уже направился к отцу. Он чувствовал спиной его взгляд — тяжёлый, изучающий, почти осуждающий. Но он не обернулся. Просто встал рядом с Кевином, взял нож — тяжёлый, с деревянной ручкой — и начал резать. Медленно, неумело, с той осторожностью, которая появляется, когда делаешь то, что забыл за долгое время. — Как Джошуа? — спросил Кевин, не глядя на него. — Ты к нему заходил? — Да, — Рубен кивнул, стараясь не смотреть в сторону стола, где всё ещё лежали лекарства. — Мультик смотрит. С лисами какими-то. Старый, наверное. — А, Мистер лис? — Кевин усмехнулся. — Тея в детстве ему включала. Джошуа в последнее время всё чаще его пересматривает. Рубен ничего не ответил. Просто продолжил резать — лук, чеснок, капусту — и чувствовал, как напряжение, сковавшее его плечи, понемногу отпускает. Не полностью. Не насовсем. Но хотя бы настолько, чтобы дышать стало легче. Он не смотрел на Уильяма. Не думал о лекарствах. Не вспоминал Итана, который так и не ответил на его сообщения. Он просто резал — и слушал, как отец говорит о том, какая вкусная получится кассероль, и как хорошо, что они все вместе собрались на ужин. И в этой обыденности, в этой простоте, в этом «как раньше» было что-то такое, что заставило его внутренности сжаться — не от боли, а от чего-то другого, более сложного, для чего у него не было названия. Он только надеялся, что этого хватит, чтобы продержаться до вечера. А там — что будет, то будет.

***

Страсть.

Боль.

Мать.

Искушение.

Грязь.

Отчаяние.

Желание.

Память о смерти.

Жизнь.

Любовь.

Слёзы и кровь.

Воспоминания.

Музыка.

Мечты.

Запах.

Дом.

Искусство.

Вечность.

Тормоз. Снова хруст. Он прозвучал в этих стенах трижды, отражая звук от загробного, молчания стен. И этот был четвёртый. Кисть, снова, жалкая и бесполезная деревяшка, на которую ушло больше сотни долларов, сломалась под давлением. Бесполезная. И очень хрупкая. Как некоторые женщины. Хотя в наши дни тяжело утверждать такое. Ещё и в открытую, это же почти сродни преступлению в этой стране. Вздох такой желанный и глубокий. Пока кисть царапала по холсту цвета слоновой кости, вздох был на грани самоубийства, потому что лишнее движение — и не сама картина, а всё в этой студии полетело бы в окно. — Блять, — ругнулся Эмилио. Рука метнулась вверх, медленно и осторожно потирая переносицу. С такой монотонностью, словно кость прямо сейчас могла рассыпаться, что немало вероятно. В одном положении он простоял больше, чем забор в Белом доме. Ужас. Ужасно – это не то, что он отстоял на несколько лет вперёд, а картина. Шесть часов и сутки до этого утекли в реку, так, словно их и не было вовсе. Слова поверх картины. Картины поверх слов. Всё так запутанно, и запутаннее некуда. Картина сломалась или он сломался? Сколько на самом деле часов он уже тут стоит? Шесть часов? Сутки? Недели? Год?! Картина выглядит запутанной, или это он запутался? Он вообще сможет выйти когда-нибудь за дверь и обогатить свой нездоровый белый тон кожи витамином D под солнцем?.. А потом прозвенел будильник. И он очнулся, так, словно тело по команде отмерло, так, словно только этого он и ждал. «Нужен перерыв», — и это самая здравая мысль за сегодня. Да и вообще за последние пару месяцев. Шаги — неспешные, почти халатные, шаркающие по старому, заляпанному краской паркету — понесли его к складному столику. Волосы грязные, в пятнах краски, заколках были под властью тугой резинки. Волос он почти не чувствовал. Было сомнение, что их не было, но шаловливые волосинки напоминали о себе, маячили перед глазами. По дороге он избавился от остатков кисти. Выбросил в ведро, не глядя. С глаз долой — из сердца вон. На столешнице, в идеальном, почти больничном порядке, было разложено то, что его ждало с превеликим удовольствием. Он потянулся не спеша, а после с перфекционистской точностью взял резиновую трубку, волшебно и легко перетянул ею руку чуть выше локтя. Методично, привычно затягивая узел зубами. Вена вздулась, налилась синевой, забилась под тонкой, бледной кожей, как испуганная птица. Лезвие. Холодное, чистое. В зеркальной поверхности отразился его собственный глаз — пустой, усталый, бездонный. Надрез. Чуть выше локтевого сгиба — почти по вене, но вдоль, чтобы не задеть глубокую. Боль была знакомой, почти ласковой. Она приходила и уходила, как старая привычка, от которой не избавиться. Кровь хлынула в подготовленную банку — горячая, живая, алая. На дне банки уже темнела запекшаяся корка прошлого раза. Слой за слоем. Дни за днями. В глазах начало темнеть. Пульсирующая пустота в голове расширялась, вытесняя мысли, краски, звуки. В ушах зашумело — мерный, убаюкивающий шум, похожий на прилив. Он ждал. Терпеливо, как паук в центре паутины. Когда банка наполнилась достаточно — капелька за капелькой, почти до края, — Эмилио снял жгут. Сдавил рану ватным диском, пропитанным спиртом, и плотно заклеил пластырем, не оставляя кровушке выхода. Только оставил эту тонкую, алую нить, проступившую на светлой коже, как трещина на фарфоровой маске. Скоро засохнет. Скоро исчезнет. Он поднял банку. Рассмотрел на свет. Кровь была густой, тёмной, почти чёрной в полумраке студии. Он неспешно, одной рукой открыл маленький тюбик и добавил туда, в эту алую баночку, прозрачную жидкость. Не добавил – едва капнул. После размешал чистой стеклянной палочкой. Кровь стала гуще, плотнее. Теперь она не свернётся до следующего жданного часа. Он знал это. Проверял сотни раз. Руки его дрожали. Мелко, навязчиво. Это было далеко не от потери крови – совсем немного, всего ничего. Это от напряжения. От того, что он слишком долго был собой. Слишком долго был один. В этих стенах. В этом доме. Он опустился на корточки, прислонившись спиной к стене. Из кармана джинсов вытащил тугую скрутку. Евро. Какая красивая купюра. Аккуратно разворачивая её — бумага радостно шелестела, как крылья бабочки. На гладкой поверхности стола лежала ровная, белая дорожка. Стоило огромных трудов, чтобы вспомнить, с какого века она его тут ждёт, но это было и не нужно. Не важно. Тонкая полоска была кристально чистая. Белая-белая. Снег в мире, где никогда не бывает зимы. Он наклонился. Вдох. Резкий, глубокий, жгучий. Кристаллы обожгли носоглотку, рассыпались по языку горькой, отвратительной сладостью. Голова на секунду взорвалась тысячей иголок, а потом — пустота. Та самая, чистая, белая пустота, где не было ни мыслей, ни картин, ни прошлого, ни будущего. Только он. Только здесь. Только сейчас. Только холст, которым он стал. Чистый, белый, без грязи, красок и лишних слов. Эмилио замер на секунду, прислушиваясь к себе. Сердце колотилось глухо, медленно. Кокаин не разгонял его — он, наоборот, замедлял падение в пропасть. Делал его контролируемым. Или это ему только казалось. Неторопливо, как тёплое и спокойное море, он поднялся, взял со стола банку тёплого энергетика — сладкого, приторного, с отвратительным привкусом искусственных витаминов — и, не торопясь, пошёл в центр студии. Здесь, за окнами от пола до потолка, простиралось только небо. И облака. Огромные панорамные окна смотрели в никуда — только облака, серые, тяжёлые, клубящиеся у самого горизонта. Внизу не было земли. Была только высота, от которой начинала кружиться голова. Он жил в облаках. Буквально. Верхний этаж небоскрёба, где единственным соседом был ветер. Матрас лежал прямо на полу. Широкий, низкий, почти японский. Тёмно-синее постельное бельё, идеально отглаженное, без единой складки. Это был его алтарь. Его место. Банка энергетика встала на свой пост – на пол, у изголовья, а он, как хозяин, рухнул на матрас. Тело тяжёлое, неподъёмное распласталось в форме звезды. Руки в стороны, ноги в стороны. Позолоченный ребёнок, распятый на облаках. Он смотрел в потолок. Там не было ничего — только белая, чуть шероховатая краска. Он знал каждое неровное пятно, каждый скол, каждую трещинку, которая ждала своего часа, чтобы превратиться в паутину. В голове шумело. Кокаин, пульс, кровь, которая медленно возвращалась к лицу, наполняя щёки непривычным теплом. Скоро начнёт бить дрожь — крупная, неконтролируемая. А после — жар. И холод. И желание нажать на сброс. Снова. В ушах звенела тишина. Студия молчала — ни кистей, ни шороха красок, ни тяжёлого дыхания самого себя. Только кровь. Она стучала где-то внутри, в такт секундам, которые никто не считал. Эмилио закрыл глаза. Сегодня он закончил рисовать. Энергетик стоял рядом, холодный, в капельках конденсата. Рука висела над полом. Он не шевелился. Только дышал — ровно, размеренно, как машина, которая знает, что работать ей осталось недолго. — Отличная сегодня работа, — прошептал он одними губами, и в его голосе не было иронии. Только усталость. И пустота. За окном облака медленно плыли в никуда. А он падал вместе с ними. Сквозь них. Сквозь всё. Внизу не было земли. Землёй было его тело. А там только высота. И тишина. И бесконечный, медленный, неизбежный полёт, который не хотелось прервать. Пачки сигарет больше нет в кармане. Она ждёт его на балконе с очень тёмной бутылкой.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!