Вернутся к фанфику

Часть 24 Полный бардак

16 августа 2026, 14:38
Рубен лежал на кровати, уставившись в потолок, и чувствовал, как каждая клетка его тела вибрирует от беспокойства. В руке он сжимал телефон. Экран горел тусклым светом, показывая чат с Итаном. Последнее сообщение было отправлено вчера вечером. «Поправляйся, Ру». И всё. Ни «привет», ни «как дела», ни «извини, что сбросил». Просто — точка. — Ну же, — прошептал он, снова обновляя чат. — Ответь. Хотя бы «занят». Хотя бы «отвали». Чат молчал. Рубен переключился на диалог с Кайлом. Тот тоже молчал. Последнее сообщение от него пришло ещё вчера утром в виде тупой шутки про то, как он чуть не умер после пьянки. Тогда он не успел вовремя ответить. Был слишком занят, борясь с собственной болезнью, с капельницей, с этим чёртовым Уильямом, который к сожалению присутствовал в его жизни со своей профессиональной заботой. А теперь Кайл тоже молчал. И это было странно. Кайл никогда не молчал. Ну обычно нет. Кайл был в основном тем, кто писал первым, кто звонил в три часа ночи, кто присылал мемы, даже когда умирал от похмелья, усталости или простуды. Рубен перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку, и шумно выдохнул. В груди, где ещё вчера всё болело и ныло от болезни, теперь пульсировала тревога, смешанная с глухой, невысказанной тоской. Он ненавидел это чувство. Ненавидел, когда кто-то из его людей пропадал. Ненавидел неизвестность. Ненавидел ожидания. Ненавидел себя за то, что не мог просто взять и позвонить, потому что боялся, что трубку снова возьмёт чужой голос, как тогда, когда он впервые увидел Итана на том видео. Испуганного, с этим взглядом, который преследовал его до сих пор. — Да пошло оно всё, — пробормотал он, отбрасывая телефон в сторону. Тот мягко стукнулся о край кровати и замер, не подавая признаков жизни. Рубен снова вздохнул и, перекатившись на спину, уставился в потолок. Белая краска, местами пожелтевшая от времени, с едва заметными трещинами, которые он знал наизусть. Он провёл по ним взглядом, считая, как в детстве, когда боялся темноты и не мог уснуть без мамы. Телефон снова завибрировал, и Рубен подскочил, как ужаленный, схватив его, но это было уведомление из Инстаграма. Какая-то знаменитость выложила новый пост. Опять сумасшедшая Бритни Спирс. Он с раздражением смахнул уведомление и снова открыл чат с Итаном. Ничего. Тишина. — Идиот, — прошептал он, глядя на фотографию профиля. Там был силуэт пёсика на фоне заката, который он сам же и сделал, когда они гуляли с собакой по набережной в Германии. Тогда он в тайне сделал не только фотографию собаки. — Ну почему-у-у? Почему ты не отвечаешь? Ныть в пустоту комнаты было странно, поэтому он скроллил ленту Тиктока, но не видел ни одного видео. Глаза без интереса скользили по экрану, не задерживаясь, не вникая. Сердце колотилось где-то в горле, и он не мог понять, от чего это. От болезни, которая ещё не прошла, или от этого глупого беспокойства, которое разъедало его изнутри, как кислота. «Может, он просто занят? — думал он, снова переключаясь на Инстаграм. — Может, он с Кайлом? Может, они встретились? Или, может быть, он спит?». Но даже эти мысли не успокаивали. Потому что в глубине души он знал — Итан не был тем, кто просто так исчезал и игнорировал. Если он не отвечал, значит, что-то случилось. Что-то важное. Что-то, о чём он, Рубен, не знал, но должен был знать. Он всегда должен был знать, потому что… потому что они же не чужие друг другу! «А ещё потому, что я долбоёб, который поддался импульсу и поцеловал его, когда он, между прочим, находился на лечении. И это всё на фоне того, что я не знаю наверняка, натурал ли он… Блять». Рубен вздохнул и, наконец, отложил телефон в сторону. Он больше не мог лежать. Тело ныло от бездействия, голова кружилась от беспокойства, и ему нужно было двигаться. Хотя бы пройтись по комнате. Сделать что-то, что отвлечёт его от этих мыслей, которые, казалось, въелись в его мозг, как заноза. Он сел на кровати, свесив ноги, и почувствовал, как лёгкая слабость всё ещё держит его. Почки почти не болели, только изредка напоминали о себе тупой, ноющей тяжестью, но капельницу сняли только вчера, и организм ещё не до конца привык к свободе от этой дурацкой трубки. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как щетина царапает кожу — он не брился уже три дня, и это было ещё одним напоминанием того, в каком состоянии он находился. «Надо поесть, — подумал он, хотя аппетита не было. — Или хотя бы выпить чего-нибудь». Газировки. Может, клубничной. Нет, не клубничной, от неё ему придется отказаться, иначе он с ума сойдёт. Он поднялся, чувствуя, как ноги слегка дрожат, и, стараясь не смотреть на капельницу, которая всё ещё стояла в углу, как напоминание о том, что он был на грани, направился к двери. Шаги были неуверенными, но он шёл, держась за стену, пока не вышел в коридор, где уже слышались голоса. Кевин, кажется, разговаривал с кем-то по телефону. Рубен хотел уже толкнуть дверь, как та открылась сама, и он чуть не впечатался в плечо отца. Он успел затормозить в самый последний момент, и Кевин, заметив это, ловко поймал его за плечо, удерживая от падения. — Осторожней, — сказал Кевин, и в его голосе слышалась лёгкая усталость, смешанная с тем спокойствием, которое всегда появлялось у него, когда он говорил с Рубеном. — Ты чего такой быстрый? Куда-то собрался? Рубен дёрнул плечом, освобождаясь от отцовской хватки, и закатил глаза с той театральной бравадой, которая была его защитой от всего мира. — А чего тебе надо? — спросил он, вскидывая подбородок и глядя на отца с вызовом. — Я просто хотел спуститься. Зачем-то же я должен есть, а? Или у нас теперь голодовка в доме? — Еда есть, — Кевин вздохнул, и на его лице появилась та самая, усталая улыбка, которая всегда появлялась, когда он смотрел на своего старшего сына. — Я как раз хотел тебя позвать. У меня есть новости. — Какие? — Рубен нахмурился, чувствуя, как внутри, где ещё минуту назад всё было пусто и спокойно, закипает тревога. — Новости не очень? Ты выглядишь так, будто собираешься сообщить мне о смерти. Я не умру, если что. — Это не о тебе, — Кевин покачал головой, и его лицо стало серьёзнее, почти профессиональным. — Я сегодня разговаривал с Эндрю. Насчёт Кайла. Ты знаешь, он пропал вчера вечером. И они с Нилом вчера его забирали из полицейского участка. Рубен замер. Сначала его мозг отказывался осознавать услышанное. «Кайл? Полицейский участок?» — пронеслось в голове, смешиваясь с недоверием и шоком. А потом он прыснул от смеха. Громко и неприлично, после чего скрыл это кашлем, который всё равно никого не обманул. — Кайл? Снова в полиции? — переспросил он, вытирая выступившие от смешка слёзы. На самом деле это новость немного успокоила его, так как объясняла отсутствие знаков жизни в их чате. — Опять ему на месте не сидится. И что он снова такого натворил, а? Рассказывай, я хочу знать! Он снова выступал? Или может он надрался и устроил прямой эфир? В прошлый раз был алкогольный инцидент. Или он?-… — Ру, — перебил его Кевин, и в его голосе появилась та самая, стальная нотка, которая появлялась, когда он хотел прекратить этот бессмысленный смех, который как всегда не оценил. — Это не смешно. Тебя веселит тот факт, что твоего друга чуть не посадили? — Ну не посадили же, — фыркнул он и скрестив руки на груди и облокотившись об косяк пожал плечом, — И вряд-ли посадят. Кайл безобидный, он бы ничего и никому такого страшного не сделал. — Безобидный, но к сожалению – неразумный, — ответил Кевин, обрывая его поток слов, — Кайл был в клубе и попался с алкоголем. Кстати Итан был с ним. Их забрали в участок, и только вмешательство Нила, Ники и Аарона спасло их от статьи и общественных работ. — он вздохнул и покачал головой, — Какой чёрт их туда дёрнул, клуб был даже не настолько хорош… Рубен перестал дёргаться как только вникся в слова. Его лицо, ещё минуту назад сияющее от веселья и любопытства, стало ошарашенным и напряжённым. В глазах мелькнуло недоверие и шок. Голова зависла от непонимания. Он же не слышался? Это звучало как начало бреда. — Итан? — переспросил он, и имя это прозвучало так, будто он держал его в себе целую вечность. — Итан был с ним? Типо… в самом клубе? Внутри клуба? И… Итан тоже был в участке? Кевин нахмурился, заметив внезапную перемену в выражении лица сына, и в его глазах появилось лёгкое удивление. Обычно он не видел такой серьёзной реакции на обычные новости. Но он всё равно кивнул, наконец-то испытав облегчение, что его сын понял всю серьёзность ситуации. — Да. Они были вместе. Ники забрал Итана, Эндрю и Нил — Кайла. Кажется, они сейчас дома. И, — он сделал паузу, ожидая реакции сына, — ты можешь им написать, но не больше. Никаких встреч, они видимо под арестом. Рубен замолчал. Он смотрел на отца, но не видел его. Перед глазами стояло лицо Итана, его глаза, тёмные, с каким-то вечным, вымораживающим спокойствием, которое бесило и притягивало одновременно. Он слышал его голос. Нежный, тихий, почти шёпот, который он запомнил навсегда. И он думал о том, что Итан, его идеальный, воспитанный, прекрасный мальчик, который ненавидел шумные места и людей, оказался в том месте, где ему не место. В клубе. Ещё и с Кайлом. Даже не с ним, а с Кайлом! — Почему Итан? — пробормотал он в слух, срываясь на хриплый, почти беззвучный шёпот. — Он же… он же не такой. Он не ходит в такие места. Он не… — Ру, — снова позвал его Кевин, и в его голосе появилась странная, почти тревожная нотка. — Ты чего? Я понимаю, что вы друзья, но сейчас с ними всё нормально. Они дома. — Что? Да, нет! — Рубен дёрнулся, словно от пощёчины, и в его глазах снова появилась привычная бравада, хотя внутри всё дрожало. — Просто задумался, что они там вообще делали... Кевин хотел что-то сказать, но, видимо, передумал. Он только покачал головой, и на его лице появилась та самая, усталая улыбка, которая была его визитной карточкой. — Ладно, — сказал он, положив руку на плечо Рубена и слегка сжав. — Только ты не делай глупостей. Они сейчас оба под наблюдением. Скажу тебе, если что-то изменится. Рубен кивнул, и в его глазах появилось странное, почти пустое выражение, которое всегда появлялось, когда он думал о чём-то важном. — Спасибо, что сказал, — сказал он, и эти слова дались ему легче, чем он ожидал, хотя внутри всё клокотало и горело. — Пойдём, — Кевин сделал шаг назад, и его рука соскользнула с плеча сына. — Я как раз собирался спуститься и разогреть обед. Тебе нужно поесть. — Да, — ответил Рубен, хотя аппетита у него не было. Пропал куда-то, после таких новостей. — Я сейчас. Только… дай мне минутку. Кевин кивнул и, не дожидаясь ответа, начал спускаться по лестнице, оставляя Рубена одного в коридоре. Тот стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку на полу, чувствуя, как внутри, где ещё минуту назад всё было пусто и спокойно, разрастается что-то тяжёлое, липкое. Не страх. Не тревога. Скорее — злость. На себя. На Кайла. На Итана. На этот дурацкий клуб, в котором им не место. Им обоим не место. Он вздохнул, взялся за перила и начал спускаться по лестнице, надеясь не упасть. Каждая ступенька давалась легче, чем предыдущая. Его тело постепенно привыкало к вертикальному положению после долгих дней в постели, хотя почки всё ещё напоминали о себе. Иногда. На первом этаже было не тихо. Был слышен шум чего то шуршащего и звук который обычно доносится из телевизора. Не думая, он прошёл мимо кухни, свернул в гостиную и притормозил на пороге, глядя на картину, которая разворачивалась перед ним. Джошуа сидел, развалившись на диване, прямо перед телевизором, но ему было плевать на этот огромный новостной ящик, ведь он был полностью поглощён конструктором. Это был не просто набор кубиков, а сложный космический корабль из новой серии «Звёздные войны», с множеством мелких деталей и инструкцией на двенадцать шагов. А судя по размерам коробки на все двести тысяч шагов. Джошуа сидел, скрестив ноги, и с сосредоточенным видом вчитывался в инструкцию, время от времени перебирая детали пальцами. Язык его был прикушен от усердия, а на лбу залегла маленькая морщинка, которая делала его до смешно серьезным для своего возраста. Рубен хмыкнул. В голове щёлкнул невероятно беспроигрышный план. Он бесшумно, на цыпочках, подкрался к дивану сзади, стараясь не скрипнуть половицей, и, когда его тень упала на брата, резко, неожиданно, обхватил его за плечи и начал щекотать. — А-а-а! — взвизгнул Джошуа, дёрнулся и едва не выронил конструктор из рук. — Ру! Прекрати! Придурок! — Не-а! — Рубен не унимался, его пальцы мелькали по рёбрам и подмышкам брата, заставляя того извиваться и хохотать до слёз. — Сдавайся, мелкий! Признавайся, что я — лучший брат на свете, а ты придурок мелкий! — Ни-ко-гда! — сквозь смех выдавил Джошуа, но Рубен уже перекинул ногу через спинку дивана и, ловко, как кошка, перемахнул через него, плюхаясь рядом и тут же захватывая его в ложное удушение, продолжая щекотать. — Сдавайся! — рычал он, вжимаясь в брата, чувствуя, как тот колотит его по рукам, но безуспешно. — Или я буду мучать тебя вечность! — Нет! — Джошуа извивался, пытаясь высвободиться, но Рубен держал крепко, продолжая свою атаку. — Ну Ру! Рууу! Я сейчас… я закричу! — Ты и так кричишь, пищалка! — Я могу громче! Сам ты пищалка! — А я могу сильнее щекотать! — Рубен захохотал, прямо под протестующий клич брата, и на мгновение ему показалось, что мир снова стал простым и понятным. Что нет никакого Уильяма, никакой болезни, никаких проблем с родителями, и уж точно — никаких новостей о друзьях которые провели ночь в полицейском участке. Джошуа пищал, извивался и пытался дотянуться до его коленей, чтобы отомстить, но Рубен был сильнее, старше и умел использовать свой вес. — Ру, ну прекрати, я сейчас… я сейчас задохнусь! — выдавил Джошуа, его лицо раскраснелось, а из глаз выступили слёзы. — Не задохнёшся, ты у нас крепкий орешек! — Рубен зарычал, изображая дикого зверя, и усилил натиск. — Признавайся! Скажи, что я лучший! — Ты… ты придурок! — выкрикнул Джошуа, но в голосе его слышалась та самая, детская радость, которую ничего не могло омрачить. — Ты самый ужасный! И я тебя ненавижу! — А я тебя люблю! Так что сдавайся мелочь пузатая! Они покатились по дивану, чуть не скинув на пол недостроенный космический корабль, и Рубен уже почти добился своего, как вдруг голос, раздавшийся с левой стороны, заставил его замереть. — Надо же… А ты, оказывается, умеешь ещё и веселиться. Рубен дёрнулся и замер. Смех застрял у него в горле, а сердце пропустило удар, прежде чем забиться уже не от веселья, а от раздражения. Он медленно повернул голову и увидел Уильяма, сидящего за столом у окна, и тот смотрел на них с лёгкой, почти заинтересованной улыбкой. Зато вот у него улыбка медленно исчезла. Ну конечно же он в доме. Конечно же он сидит за столом как у себя дома. Конечно же он здесь. «Ну надо же, какой тонкий комплимент, — мелькнула в голове колкая мысль. — Оказывается, он умеет не только прописывать лекарства и сверлить взглядом». Рубен отпустил брата, и тот, наконец, смог вздохнуть свободно. Он отполз от него к другому краю дивана, всё ещё откашливаясь от смеха, но в его глазах уже появилось любопытство, когда он переводил взгляд с брата на Уильяма и обратно. — В кругу семьи, — с привычной ноткой ответил Рубен, откидываясь на спинку дивана и принимая совершенно невозмутимый вид, — я совсем другой человек. Вы уж извините, что не в вашей компании не могу быть таким же открытым. Он сложил руки на груди и уставился на Уильяма с тем самым прищуром, который, как он знал, бесил многих, но этот человек только улыбнулся шире, хотя в его глазах мелькнула странная, почти понимающая тень. Джошуа, который сидел, прижимая к груди недостроенный корабль, смотрел на них с недоумением. — О чём вы? — спросил он, переводя взгляд с одного на другого. — Не бери в голову, — буркнул Рубен, не сводя взгляда с Уильяма. — Просто кто-то на работе не наговорился. Он повернулся к телевизору, нашарил пульт и, не глядя, нажал кнопку громкости. Звук хлынул из динамиков, заполняя комнату. На экране мелькали титры, и голос диктора объявлял: «Гарри Поттер и Дары Смерти. Часть первая». Джошуа, который уже забыл про разговор, тут же уставился на экран, перестав обращать внимание на Уильяма. Его глаза загорелись тем самым, привычным, детским азартом, когда он видел любимый фильм. — О, я люблю эту часть! — воскликнул он, пододвигаясь ближе к брату и кладя голову ему на плечо. — Смотри, они уже в лесу! Уильям терпеливо вздохнул. Его взгляд, скользнув по Рубену, задержался на нём на несколько секунд, а потом он медленно повернулся к Кевину, который как раз стоял на пороге гостиной, держа в руках поднос с чашками. Кевин, видимо, видел и слышал всё, потому что на его лице застыла лёгкая, извинительная гримаса. Он лишь пожал плечами в ответ на безмолвный вопрос Уильяма, словно говоря: «Ты же знаешь, какой он. Не обращай внимания». Рубен, краем глаза заметив это переглядывание, почувствовал, как внутри закипает желание сделать звук телевизора до неприличия громким. «Вау. Они уже как одна команда, — подумал он, сжимая пульт в руке до боли в пальцах. — Может он к нам вообще жить переедет, раз они такие понимающие и… ». Мысль застряла в горле, потому что он не хотел признавать то, что видел. Джошуа, тем временем, не обращал внимания ни на кого кроме инструкции. Он возился с конструктором, пытаясь соединить две детали, которые никак не хотели поддаваться. Его лицо было сосредоточенным, почти серьёзным, и Рубен вдруг со страхом и каким-то унылым чувством понял, что его брат растёт. Не так давно они били друг друга ногами и подушками ссорившись за какую то мелочь, а теперь его брат решив проигнорировать холод между ним и Уильямом, хотя раньше бы закидал вопросами. Он рос. И Рубен понял, что не хочет пропускать это. «А я могу пропустить?» Вопрос. Не от него. Вопрос шёл не из нутра, а от его больной головы. Потому что где-то на подкормках сознания стоял страх, что он всё это пропустит, потому что не сможет жить на этой земле так долго. И это было ужасно потому что он не знал правда ли это или ещё один неудачный день. Неудачный период. Он глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках, и попытался сосредоточиться на том, что его брат что-то строил. Терпения и усидчивости ему всегда не хватало над такими развлечениями, но иногда это расслабляло. — Ру, — позвал Джошуа, и его голос прозвучал тихо, почти неслышно. — Ты не хочешь мне помочь? С конструктором? Мне трудно самому, там очень много деталей. Рубен повернулся к нему. На лице брата было не просто любопытство, а желание, чтобы кто-то просто побыл с ним. Эта просьба, такая искренняя и простая, заставила Рубена на секунду забыть о своих мыслях. Он криво улыбнулся, и в его глазах снова мелькнула та самая, знакомая искра, которую он так прятал за маской бравады. — Да конечно, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, только лёгкая, почти тёплая нотка. — Я думал, ты не любишь, когда тебе помогают. — Обычно я люблю делать всё сам, — признался Джошуа, и на его лице появилась та самая, застенчивая улыбка, которая появлялась у него, когда он признавался в чём-то важном. — Но у меня уже руки устали. А хочется закончить. Рубен хмыкнул, пододвигаясь к брату и чувствуя, как его плечо касается плеча Джошуа. — Ладно, давай сюда, — сказал он, беря коробку с конструктором, и Джошуа засиял, как маленькое солнце, и пододвинул её на середину между ними. — Что тут у тебя? Показывай. Спустя несколько минут они уже сидели, склонившись над схемой, и Рубен, чувствуя, как уходит злость и остаётся только понимание, что он слишком тупой для этих конструкторов. Он делал всё что говорит Джошуа, но только под его руководством смог что-то сделать. Это было забавно, поэтому он решил задержаться в гостиной дольше чем планировал. Он перебирал детали, вглядывался в инструкцию, и его пальцы, ещё недавно сжимавшие телефон и чат с Итаном, теперь аккуратно соединяли маленькие пластиковые элементы, создавая что-то новое, настоящее. — Ру, — позвал Джошуа, и его голос прозвучал тихо, почти неслышно. — А почему ты такой злой на Уильяма? — Я не злой, — ответил он, и это было не совсем правдой. — Я просто не хочу, чтобы он был здесь. — Почему? — Джошуа не отступал, и в его голосе появилась настойчивость, — Он хороший. Он помогает папе. Он заботится о тебе. Он даже приносит тебе твоё любимое печенье с шоколадной крошкой. А ты всё равно злишься. Это несправедливо. Рубен молчал. Смотрел на брата, на его лицо, освещённое голубоватым светом экрана, и чувствовал, как в груди разрастается что-то тяжёлое, липкое. Не злость. Не обиду. Скорее — осознание. «Он прав, — подумал Рубен, и эта мысль была острой, как нож. — Я злюсь. На всех. На себя. На Итана, который не отвечает. На Кайла, который вляпался в историю. На отца, который пытается найти счастье. На Уильяма, который просто… есть. И я не знаю, как это остановить». — Он чужой, — наконец сказал он, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно. — Он не наша семья. А папа ведёт себя так, будто мы должны принять его, как родного. Но он не родной. И я не хочу, чтобы он был здесь. Хотя бы сейчас. Джошуа смотрел на него долго. Так долго, что Рубен уже начал думать, что тот не ответит. Но потом Джошуа сказал: — А может, родные — это не те, кто с тобой по крови. Может, родные — это те, кто рядом, когда тебе больно. Как Уильям. Рубен открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Потому что в глубине души он знал: Джошуа прав. Уильям был рядом. Когда Рубен лежал с капельницей, когда ему было плохо, когда он кричал от боли, Уильям был там. Не потому что ему платили. А потому что он хотел быть. — Ты слишком умный для своего возраста, — сказал Рубен, и в его голосе не было привычной язвительности. Джошуа улыбнулся. — Мне говорили, — ответил он и снова уставился на конструктор. Хоть он и улыбался, но звучало это слишком плохо. Никто не должен быть старше чем он есть. Они сидели в тишине, разбирая детали, и Рубен чувствовал, как напряжение, сковавшее его плечи, понемногу отпускает. Не полностью, не насовсем, но хотя бы настолько, чтобы дышать стало легче. — А Кайл? — вдруг спросил Джошуа, и его голос был таким же спокойным, как и всё, что он говорил до этого. — С ним всё будет хорошо? Рубен поднял на него взгляд. Внутри, где ещё минуту назад всё было пусто и холодно, снова закипела тревога. — Не знаю, — честно ответил он. — Но я надеюсь. Джошуа кивнул, и на его лице появилось понимание. — Я тоже надеюсь, — сказал он. — Кайл хороший. Рубен хмыкнул. — Да, хороший, — сказал он. — Хотя иногда и придурок.

*****

Ури любил скатываться по лестнице. Не просто спускаться, а именно скатываться — плашмя, как кот, вжавшись спиной в деревянные ступеньки и чувствуя, как каждая из них прожигает позвоночник через тонкую ткань пижамы. Это было его маленьким ритуалом, способом превратить скучный переход из одного этажа в другой в игру. Он делал так всегда, когда родителей не было рядом, чтобы сказать: «Не балуйся, упадёшь». Сегодня родителей не было. И Кайла тоже не было. — Двадцать четыре, — прошептал Ури, когда его спина нащупала последнюю ступеньку. — Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь… Он сполз на пол прихожей, чувствуя, как дерево больно впивается в лопатки через тонкую ткань пижамы. Колени были красными от трения, но ему нравилось это ощущение — такое живое, такое настоящее. Он поднялся, отряхнул невидимую пыль и направился в гостиную, где его ждали недостроенный дом из Лего и тихий голос телевизора. Южный парк шёл уже вторую серию подряд. Ури не особо вникал в сюжет — он просто любил, чтобы что-то звучало в фоне, пока его пальцы перебирали детали, соединяя их в стены и крыши. Сегодня он строил не просто дом. Сегодня он строил крепость. Настоящую, с башнями и подземными ходами, с секретными комнатами и ловушками для незваных гостей. Он начал с фундамента, выложив его из больших серых плит, а теперь возводил стены, аккуратно подбирая детали по цвету и размеру. Синие — для первого этажа. Красные — для второго. Жёлтые — для башен. — Нет, — пробормотал он, заметив, что одна из стен получилась кривой. — так не пойдёт. Надо переделать. Он разобрал несколько рядов и начал заново, чувствуя, как внутри нарастает то самое, знакомое напряжение. Не злость. Не раздражение. Что-то другое — навязчивое, требовательное, заставлявшее его перебирать детали снова и снова, пока они не встанут идеально ровно. Он знал, что это неправильно. Но он не мог остановиться. Просто не мог. — Двадцать четыре, — повторил он, когда закончил перекладывать ряд. — Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь… Счёт успокаивал. И напрягал. Он ещё не решил точно как в этому относится. Но он помнил, что мног считал. Как в школе, когда началась стрельба, он считал выстрелы. Один, два, три, четыре, пять… Он сбился на сорок втором, когда понял, что не помнит, сколько прошло времени, и что его рука, прижимающая рацию к груди, вся в крови. Но тогда он считал. Считал, чтобы не сойти с ума. Считал, чтобы остаться, а не провалиться в ту темноту, которая ждала за каждым углом. В телевизоре Картман что-то громко рассказывал о том, как убил родителей рыжего мальчика и сделал из них рагу. Ури не слышал его, он помнил эту серию. Он смотрел на свои руки, которые всё ещё дрожали, хотя прошло уже столько времени. Наверное, они будут дрожать всегда. Как и его сны. Мысли его снова вернулись к Кайлу. Куда они уехали? Почему так поздно? Эндрю и Нил велели ему идти спать, сказали, что всё хорошо, но Ури видел их лица. Такое же выражение было у них тогда, после школы. Когда они приехали забирать его из больницы, и он не мог перестать дрожать, а они смотрели на него с этим… этим взрослым страхом, который они прятали. Или когда той ночью его разбудил звонок, и он, спустившись на кухню, увидел родителей, сжавшихся над телефоном, и услышал отрывистое: «…полицейский участок… Кайл…». Тогда тоже было страшно. Потом оказалось, что Кайл напился и его забрали в участок. Но это было давно. А сейчас… сейчас он не знал. Ури хотел написать Джошуа. Пальцы сами потянулись к телефону, лежащему на журнальном столике, но он замер. Поздно. Джошуа наверняка уже спит, и будить его из-за своих страхов было как-то… неправильно. Он и так постоянно беспокоился. Не стоит его тревожить. «Я хочу шоколадные подушечки», — вдруг подумал он, и эта мысль была такой ясной, такой требовательной, что он почти обрадовался, что этого хочет. Он поднялся с пола, чувствуя, как мышцы ног затекли от долгого сидения, и, шаркая ногами по полу в своих тёплых, пушистых носках, направился на кухню. В коридоре было темно, только свет из гостиной падал на стену, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Он шёл быстро, почти бегом, потому что не хотел пропустить лучший момент серии. Он распахнул дверцу шкафчика, схватил пачку с подушечками, и, не закрывая её, побежал обратно. Носки скользили по лакированному полу, и он чуть не врезался в косяк, но вовремя затормозил, выставив руки вперёд для равновесия. На экране уже шла та самая сцена где, Картман что-то яростно рассказывал прерываясь на смех и размахивая руками перед своими друзьям и кучей других людей. Ури плюхнулся на пол, поставил пачку рядом с конструктором и начал лихорадочно собирать детали, одновременно вглядываясь в экран. — Он сказал «рагу»! — воскликнул Картман и злобно засмеялся. — Я сделал из них рагу! Вы понимаете, я убил родителей рыжего и скормил их ему! Ури усмехнулся. Странная серия. Глупая. Но смешная. Или страшно. Или смешно и страшно одновременно, как всегда бывало в этом дурацком, гениальном мультсериале. Он тоже не решил. Он взял одну деталь и приложил её к стене, проверяя, совпадают ли линии. Всё было ровно. Он сделал ещё один шаг. Ещё один. И… Вдруг дверь распахнулась. Не просто открылась — распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Звук был оглушительным. Хлопок, громкий, резкий, как… как выстрел. Ури вздрогнул. Всё его тело, каждая мышца, каждое нервное окончание сжалось в один сплошной, ледяной комок. Мир на секунду потерял чёткость. Он не помнил, как оказался за креслом. Просто в какой-то момент он уже сидел там, прижав колени к груди, зажмурившись, и слышал только биение собственного сердца. В ушах звенело. Перед глазами стояла та картина — коридор школы, разбитое стекло, запах крови, крики, выстрелы… Эдди, его лицо, искажённое злобой, кровь, стекающая по его подбородку… Учитель, его рука, сжимающая его плечо… Крики родителей над телами их мёртвых детей. «Ты монстр, не знающий границ… Ты должен был лежать на месте моего ребёнка…» Он не хотел думать об этом. Он зажмурился ещё сильнее, вжал голову в плечи, и попытался снова начать считать. Но сквозь пелену страха до него начали доноситься обрывки разговора. Голоса. Знакомые. Сначала он не мог разобрать слов — только интонации. Гнев. Раздражение. И боль. А потом он выглянул, аккуратно, стараясь быть незаметным и всё увидел своими глазами. Кайл влетел внутрь, не оборачиваясь и даже не пытаясь снять обувь. Его ботинки, грязные после ночного приключения, оставили темные следы на светлом паркете, но ему было плевать. Всё его тело, каждая мышца, каждое нервное окончание вибрировало от ярости и унижения. За его спиной шаги, но он останавливался. Только ускорил шаг, направляясь к лестнице, чтобы забиться в свою комнату, захлопнуть дверь и сделать вид, что этого проклятого вечера никогда не было. Но не успел он поставить ногу на первую ступеньку, как услышал. — Стоять, — голос Эндрю был ровным, почти спокойным, но в нем звучала сталь, которая не терпела возражений. — Ты никуда не пойдёшь. Кайл замер на середине лестницы. Медленно, очень медленно, он повернулся. Его лицо было бледным, глаза горели лихорадочным блеском. Нил стоял у двери, скрестив руки на груди. Эндрю чуть в стороне, прислонившись к стене. Оба смотрели на него без криков, без угроз. Просто ждали. — Я не собираюсь обсуждать с вами свой вечер, — сказал Кайл, и его голос был спокоен, но в нем слышалась та же сталь, что и у Эндрю. — Я пришёл домой. Всё. — Ты не пришёл домой, а мы тебя забрали в три часа ночи, — ровно заметил Нил, не повышая тона. — В сопровождении полиции. С Итаном. Который, кстати, только что из больницы. — Я не заставлял его идти со мной, — отрезал Кайл. — Он сам согласился. — Нет, ты знал, что он не откажется, — сказал Эндрю, и его голос был спокоен, без тени упрёка. Просто констатация факта. — Ты знал, что он пойдёт за тобой. И ты использовал это. Кайл открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Он хотел сказать, что это неправда, что Итан сам захотел, что он устал от этого дома, от их контроля… Но Эндрю смотрел на него без осуждения. Просто ждал. И это ожидание было хуже любого крика. — Что ты делал в этом клубе, Кайл? — спросил Нил, делая шаг вперёд. — Зачем ты туда пошёл? — Встречался с друзьями, — ответил Кайл, и его голос дрогнул. — Я имею право на личную жизнь. Или я должен отчитываться за каждый шаг? — Ты должен отвечать за свои поступки, — сказал Эндрю. — Особенно когда они касаются других людей. Кайл сжал кулаки. Он чувствовал, как внутри поднимается знакомая, глухая ярость, смешанная с чем-то другим — с чувством вины, которое он не хотел признавать. Он хотел сбежать, захлопнуть дверь, сделать вид, что этого разговора не было. Но он знал, что это не сработает. — Что вы хотите от меня услышать? — спросил он, и его голос сорвался на хрип. — Что я облажался? Что украл алкоголь? Что сбежал? Что я потащил Итана в это дерьмо? Да, я облажался! Но я не собираюсь стоять здесь и слушать, как вы читаете мне нотации! Он замолчал, переводя дыхание. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие. Нил сделал ещё один шаг вперёд, и Кайл инстинктивно отступил на ступеньку вверх. Но Нил не приближался. Он просто смотрел на сына, очень устало, с той смесью боли и понимания, которая всегда появлялась у него, когда он видел, как Кайл страдает. — Мы не хотим читать тебе нотации, — сказал Нил, и его голос был тихим, почти мягким. — Мы хотим понять, что с тобой происходит. Почему ты бежишь от нас? Почему ничего не рассказываешь? Почему ты не доверяешь нам? Кайл замер. Вопрос был простым, но он ударил больнее любого обвинения. Потому что он не знал ответа. Он хотел доверять. Но страх быть непонятым, страх, что его отвергнут, был сильнее. Он был слишком сильным. Ему пришлось стать таким. — Почему? — сказал он, и голос его дрогнул. — Может быть потому что перед тем как лезть ко мне в голову, вам стоит разобраться со своей?... А впрочем забудьте. Просто… оставьте меня в покое. Он не стал дожидаться реакции. Не увидел, как лицо Нила исказилось от шока, не услышал, как тот открыл рот, чтобы что-то сказать. Кайл просто развернулся и рванул вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, чувствуя только желание скрыться, спрятаться, исчезнуть из этого проклятого разговора. Ури услышал, как дверь его комнаты захлопнулась, а потом глухой стук. Словно кулак ударил о стену. От этого у него побежали мурашки по спине. — Что это было? — голос Нила был тихим, почти шёпотом. — Что он имел в виду? Это он про меня…? Ури услышал, как Эндрю вздохнул. Долго, тяжело, так, будто в этом вздохе уместились годы усталости. Видимо годы их воспитания. — Он расстроен, — сказал Эндрю, и в его голосе впервые за всё время появилась та самая, мягкая нотка, которую Ури слышал только когда тот разговаривал с ним по ночам, когда ему снились кошмары. — Но постарайся не думать об этом сейчас. Поговорим завтра. — Я не могу не думать о своем сыне, особенно когда знаю, что что-то не так. — запротестовал Нил, но в его голосе слышалась усталость и её было больше чем протеста. — Тебе придется постараться, — ответил Эндрю, и это прозвучало так же просто, как если бы он сказал «выключить свет». — Не люблю когда ты ворочаешься. Нил ничего не ответил, но от него послышался смешок, видимо первый и такой спокойной за весь этот длинный вечер. Потом тихо, почти шёпотом, сказал: — Знаешь… меня тоже арестовывали. И это никак не помешало тебе потом меня поцеловать. Ури замер. Брови поднялись на вверх и казалось они могут взлететь ещё выше. Он не совсем понял, о чём они говорят, но до него дошло, что это было слишком взросло. Он почувствовал, как напряжение в гостиной чуть спало. Как будто воздух стал легче. Эндрю молчал. Потом Ури услышал и даже представил как он в своей манере качает головой. — Наши дети – не наше отражение, — сказал он, и в его голосе появилась та самая, тёплая нотка, которая всегда появлялась, когда он говорил о чём-то важном. — Они не обязаны повторять наши ошибки или наши успехи. Но это не значит, что мы должны позволять им делать всё, что они хотят. Эндрю начал двигаться в сторону гостиной. Ури услышал его неторопливые, уверенные шаги, такие же, как всегда. Он сжался ещё сильнее, стараясь стать незаметным, но было уже поздно. Эндрю остановился у кресла. Ури увидел его ноги обутые в домашние мягкие тапочки, на фоне темных джинсов и почувствовал, как всё его тело покрывается холодным потом. — Ури, — сказал Эндрю, и его голос был спокойным, как всегда. — Вылазь. Ури медленно выполз из-за кресла. Глаза его были широко раскрыты, лицо бледным, руки чесались от долгого сидения и ноги затекли тоже. Он смотрел на отца и чувствовал, как внутри всё сжимается от стыда и неловкости. — Я не хотел подслушивать, — сказал он, и голос его прозвучал жалко, почти беззвучно. — Просто… хлопок был. И я испугался. Эндрю опустился на корточки перед ним. Его лицо было серьёзным, но не злым. Оно никогда не было злым. Сколько Ури себя помнил, глаза отца никогда не были направлены с негативом в их с Кайлом сторону. Даже если они что-то такое натворили. Сейчас в глазах Эндрю мелькнуло что-то похожее на понимание, может быть. — Ты не спал, — сказал он, и это было не вопросом, а утверждением. — Я знаю, что ты не спал. Игрушки, — он кивнул на разбросанные детали Лего, — были на полу. Ты играл до того, когда мы пришли. Ури опустил глаза. — Прости, — прошептал он. — Не извиняйся, — сказал Эндрю, и в его голосе не было упрёка. Никогда не было. — Всё нормально, доиграешь завтра. Но сейчас очень поздно. Убирай свои игрушки и иди спать. Хорошо? Ури кивнул. Он поднялся на ноги, всё ещё разминая затёкшие ноги, и начал собирать детали Лего в коробку. Пальцы его были холодными и непослушными, и он несколько раз ронял детали на пол, прежде чем смог удержать их в руках. — Что с Кайлом? — наконец спросил он, поднимая голову и смотря на своих родителей. На обоих. — С ним всё будет хорошо? Нил, стоявший в дверях, шагнул ближе. Его лицо было уставшим, но он улыбнулся, успокаивающей улыбкой, которая всегда появлялась у него, когда он хотел успокоить кого-то. — У него небольшие проблемы, — сказал Нил, и в его голосе слышалась усталость. — Но мы скоро их решим… А сейчас, — он указал на коробку с Лего, которую Ури уже почти собрал, — поднимайся наверх. Со своими игрушками. И спать. Ури кивнул. Он поднял коробку с Лего, прижал её к груди и, не глядя на родителей, направился к лестнице. На полпути он услышал голос Нила, на немецком, который обратился к Эндрю: — Фу! Что это за ужас? Этот мультик совсем не для детей. — Южный парк, — на том же языке ответил Эндрю, со спокойной уверенностью в голосе. — Это не ужас. А многоуровневая сатира. Вполне нормальный мультик. Если бы ты смотрел его с детьми, ты бы понял, что Ури и Джошуа в нем видят не то, что видишь ты. — Нормальный? — переспросил Нил, и в его голосе послышалось удивление. — Ты вообще видишь что происходит в этой серии? — Нил, — перебил его Эндрю, и в его голосе появилась лёгкая Лешка узнаваемая насмешка, — Не спорь. Иди спать. Мы оба устали. Ури уже поднимался по лестнице, слыша, как их голоса стихают. Он чувствовал, как коробка с Лего врезается ему в грудь через тонкую ткань пижамы, как деревянные ступеньки холодили босые ноги. Он уже почти дошёл до своей комнаты, когда услышал шум из комнаты Кайла. Что-то упало, глухой стук, похожий на то, как бьют кулаком по стене. Потом приглушённый голос, который Ури не мог разобрать, но который звучал так, будто его обладатель плакал. Он замер. Ему хотелось подойти, постучать, спросить, всё ли в порядке. Но он знал, что не должен. Кайл никогда не любил, когда его видели таким и ужасно бесился. И сейчас, когда он был в ярости и боли, он наверняка хотел остаться один. Поэтому Ури просто сжал коробку с Лего сильнее и направился в свою комнату. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Он поставил коробку с Лего на пол, подошёл к кровати и лёг, уставившись в потолок. Мыслей было слишком много. Они кружились в голове, как мотыльки у лампы, и не давали уснуть. Он думал о Кайле, о том, почему он сбежал, почему он был в полицейском участке, почему он кричал на родителей. Думал о том, что сказал Эндрю — «наши дети не наше отражение». Что это значило? Думал о школе. О выстрелах. О криках. О том, как он прятался в туалете, сжимая рацию в руке и слушая, как его сердце бьётся в такт выстрелам. О Джошуа. Он не мог уснуть. Ворочался с боку на бок, чувствуя, как подушка становится слишком мягкой, а одеяло слишком тяжёлым. Глаза горели, но сон не шёл. Он считал — один, два, три, четыре, пять… Но счёт не помогал. Мысли возвращались снова и снова. «Двадцать четыре», — подумал он, вспоминая ступеньки, которые считал, когда скатывался по лестнице. — «Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь…» Он сбился на сорок втором, когда вспомнил, что так и не достроил свою крепость. И уже не достроит сегодня. Завтра, наверное. Когда всё будет по-другому. Ури закрыл глаза и попытался представить, как завтра утром он проснётся, спустится вниз, увидит Кайла за завтраком, и тот будет улыбаться, как всегда. Или, по крайней мере, не будет смотреть на них с этой странной, больной улыбкой, которая появлялась у него в последнее время. Он попытался представить, что всё будет хорошо. Но не мог. Он просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как время тянется медленно, как резина, и как мысли продолжают роиться в голове, не давая покоя. И только когда за окном начало светать, Ури наконец провалился в беспокойный, тревожный сон, где всё ещё слышались выстрелы, и крики, и голос Эндрю, говоривший на немецком, которого он не понимал.

*****

Машина остановилась у их дома. Итан смотрел на унылый серо-бежевый фасад через мутное стекло и сжимал зубы, чтобы не застонать от подступающей тошноты. Больничные стены просто сменили декорации, и от этого становилось только хуже. Ники заглушил двигатель, но не обернулся. Он молча смотрел на дом, и Итану была видна только его напряженная линия плеч, застывшая под тканью куртки. Аарон, сидевший на переднем пассажирском сиденье, тоже выглядел измотанным. Он повернул голову, мельком взглянув на Итана, и в его взгляде промелькнула тень той же усталости, что витала в воздухе. — Выходим, — коротко бросил Аарон, открывая дверцу. Ники первым вышел из машины и направился к входной двери. Итан не хотел идти. Не хотел заходить в этот дом, пропахший чужими людьми и временной жизнью. Но Аарон уже стоял у открытой задней двери, ожидая. — Давай, — сказал дядя, и в его голосе, лишенном привычной колючей насмешки, слышалась та же усталая сталь, что и в поведении Ники. — Не заставляй меня тащить тебя на себе. Итан медленно, с трудом разжав пальцы, отпустил ручку двери и вылез из машины. Ноги гудели, боль от ожогов и недавней операции смешивалась с тем, что происходило внутри. Дверь дома уже была открыта — Ники стоял на пороге, не придерживая её, просто ждал. В прихожей было полутемно, пахло пылью. Итан остановился на пороге, чувствуя, как воздух внутри дома обволакивает его чужим, безликим запахом. Ники, не снимая куртки, прошел на кухню. Было слышно, как он открывает шкафчики, закрывает их, потом снова открывает. Негромкое, сдавленное немецкое слово сорвалось с его губ. Аарон, закрыв дверь, прислонился к стене в коридоре и прикрыл глаза. Итан снял обувь, но остался стоять. Мысли путались, накладывались друг на друга, как плёнки негативов. Ники вышел из кухни через минуту, сжимая в руках повербанк и провод для зарядки. Его лицо было напряженным, на скулах играли желваки. Он явно сдерживался. Аарон, приоткрыв один глаз и окинув брата нечитаемым взглядом, проскользнул мимо него на кухню, к холодильнику. Итан слышал, как открылась дверца, раздался звук наливаемой воды. Ники остановился в двух метрах от него, скрестив руки на груди. Его молчание было слишком громким. Итан упрямо смотрел в пол, на серый кафель прихожей, на свои собственные носки. Он слышал, как вода плещется в стакане на кухне, слышал как двери снова открываются и закрываются и думал о том, что узор на кафеле ему жутко не нравится. Этот узор нервирует. Ники выдержал более длительную паузу, явно ожидая, что сын заговорит первым. Но он молчал. Тогда Ники, не выдержав, достал из кармана телефон и, глядя на Итана с тем же напряжением, начал набирать номер. — Сейчас, — сказал он сквозь зубы, — ты увидишь, что такое волноваться по-настоящему. Раздались гудки, и через секунду в трубке раздался голос. Итан узнал его, хотя голос был глухим, искажённым расстоянием и динамиками телефона. Эрик. Папа. Ники заговорил нарочито бодро, почти показательно, делая паузы, чтобы его слова звучали чётко в тишине прихожей. — Привет, — сказал Ники, и в его голосе дрогнула сталь. — Да, мы уже дома. Всё в порядке, живой, целый, — он сделал паузу, и его взгляд, как луч прожектора, снова вонзился в Итана. — Да, не волнуйся. Вот, представь, сбежал из больницы с пьяным братом в клуб, а потом в полицию… Да-да из участка забирали. Представляешь? Вот такие у нас воспитательные методы. Итан слышал в голосе отца вызов. Он знал, что Ники хочет, чтобы он хоть что-то сказал. Сделал шаг, чтобы перебить, чтобы крикнуть, но слов не было. Он смотрел на отца, на его сжатые кулаки, на то, как тот сжимает телефон, чувствуя желание спрятаться в шкаф и не вылазить от туда. Он не станет играть в эту игру и идти на поводу. Не станет оправдываться перед Эриком, которого здесь нет. Ники говорил, он показывал, как сильно зол, но Итан не обращал на это никакого внимания. Он просто стоял и ждал, когда это всё закончится. Аарон, появившийся из кухни с наполовину пустым стаканом в руке, застал эту сцену. Он замер на мгновение, переводя взгляд с одного на другого, и Итан уловил в его глазах неловкость. Аарон явно чувствовал себя третьим лишним. — Телефон будет у меня, — сказал Ники в трубку с нажимом, — неделю, как минимум. Пусть звонит мне, если что и ты тоже… Я перезвоню, сейчас говорим. Он сбросил вызов, убрал телефон в карман и, тяжело выдохнув, снова посмотрел на Итана. Молчание снова стало тяжёлым. Аарон, перевел взгляд с одного на другого и, встретившись взглядом с Ники, коротко кивнул. — Я вызову такси. Передам от тебя привет Кейтлин и Райли. — Передавай, — ответил Ники, не глядя на него. Аарон помедлил, задержав взгляд на Итане, и в его глазах, обычно острых и колючих, мелькнула неожиданная, почти болезненная жалость, от которой Итану стало тошнотворно. Не выдержав этого взгляда, он, не колеблясь, показал дяде средний палец. Жест был резким, почти автоматическим, и в нём не было злости, только отчаянная попытка отгородиться, защититься. Аарон, казалось, даже не удивился. Он лишь покачал головой, коротко вздохнул и, не прощаясь, вышел за дверь. Она закрылась с глухим, металлическим звуком, и в доме повисла оглушительная тишина. Ники стоял, скрестив руки на груди, и сверлил сына взглядом. Теперь, когда они остались одни, коридор стал слишком большой и одновременно тесный для них. Итан чувствовал, как тяжелый, обвиняющий взгляд отца впивается в него, давит. Ноги гудели, боль от ожогов и недавней операции на аппендицит напоминала о себе пульсирующей волной. Голова кружилась, и в висках стучала какая-то навязчивая, тягучая боль, от которой хотелось завыть. Но он молчал. Сжав челюсть до хруста, Ники, казалось, еще секунду собирался с силами, а потом взорвался: — Что это, была за херня?! Что это, за внезапный побег из дома с братом, у которого похмелье, да еще и в клуб? И это после того, как я прикрыл его и ничего брату не сказал? Это моё “спасибо”? — его голос, срывающийся на крик, бил по ушам. — Что это за херня вообще? Ты хоть понимаешь, как мы с Эриком за тебя волновались?! Итан промолчал. Он смотрел в пол и чувствовал, как слова отца впиваются в него, оставляя царапины на том, что осталось от его спокойствия. «Мы». Снова «мы». — Зачем всё это было? Зачем?! Эрик чуть не вынудил меня подать заявление, а тут мне как раз из полиции звонят… Боже! Я чуть с ума не сошел! Эрик чуть с ума не сошел! Ты представляешь как он волновался? Действительно. — Правда волновался? — спросил Итан, и голос его прозвучал тихо, но в нем зазвенела сталь. — Ну и где же он? Где папа? Ники замер. Его лицо, на мгновение потеряло всю свою гневную силу и он нахмурился. — Что? — Ты сказал «мы», — продолжил Итан, понимая, что начинает срываться. — «Как мы волновались». Где он? Где папа?! Он сделал шаг вперед, и в этом шаге было столько напряжения, что Ники инстинктивно отступил на полшага. Итан чувствовал, как комок гнева и боли поднимается в горле. — Папа настолько сильно волновался, — продолжил Итан, и голос дрогнул, — что улетел обратно в Германию. Обратно домой. И… не сказав мне об этом! А ты так сильно волновался, что позволил этому случиться, даже не дав мне попрощаться! Вы оба! Вы врали мне! Он замолчал, чувствуя, как в ушах шумит, а перед глазами темнеет. Он сам не знал, откуда в нём взялись эти слова. Он хотел бросить ещё что-то, выплюнуть всю горечь, что копилась внутри, но не успел. Ники стоял, не двигаясь, и в его глазах мелькнула та же боль, которую он только что выплеснул. Но Ники не ответил на это. Вместо этого он медленно, очень медленно, опустил руку в свою сумку и вытащил оттуда... дневник. Его дневник. Его записи. Его страницы. Его тело. Его шрамы. Итана будто ударили под дых. Внутри всё оборвалось. Он узнал его. Это было… местом в котором он всегда прятал свои мысли, записывал свои сны, свою боль. Тот, в котором... — Я нашел это, — сказал Ники и его голос был обманчиво спокойным, — на полу в твоей комнате. Искал вас, а нашел… это. Он замолчал, сжимая дневник так, что костяшки его пальцев побелели. Показалось, что он сжал не обычную тетрадку, а его душу. Итан смотрел на неё, на свои собственные слова, которые теперь были в руках отца, и чувствовал, как мир начинает рушиться вокруг него. Все его стены, что он так тщательно выстраивал, рухнули в одно мгновение. Ники поднял на него глаза. В них, помимо гнева и усталости, теперь плескалась такая глубокая, невыносимая боль, что Итану стало нечем дышать. — Ты жжешь себя? — спросил Ники, сорвавшись на хриплый шёпот. — Я читал. Я всё прочитал. Каждую строчку! Скажи – зачем?! Зачем ты это делаешь?! Итан не мог пошевелиться. Он смотрел, как Ники, не выдержав напряжения, сделал резкий шаг к нему и схватил за руку, потом за другую, разворачивая их, задирая рукава, лихорадочно и пугливо осматривая запястья, предплечья в поисках шрамов. — Где?! — крикнул Ники, сорвавшись от отчаяния. — Где ты делаешь это, Итан?! Где?! Покажи мне! Итан вырвался. Резко, грубо, отступая на шаг. Боль в ожогах вспыхнула с новой силой, но он не чувствовал её. — Отстань! Не трогай меня! — зашипел он, отступая на шаг, но в нем уже не было прежней ярости. Только паника и отчаяние. Он знал, что это конец. Он знал, что не сможет больше врать. Ники замер, ошеломлённый его реакцией, его криком. В его глазах, полных слёз, читалось такое потрясение, такое непонимание, что у Итана сердце разрывалось на куски. Это ловушка. Он попался. Бежать некуда, пора класть последние карты на стол. — Ладно! — выкрикнул Итан, прозвучав надрывно, почти истерично. — Хочешь посмотреть? Смотри! Он сбросил туфли, которые успел надеть у порога, и, с силой, рванул молнию на своих спортивных штанах. Они упали к лодыжкам, обнажая ноги, обмотанные кое-как бинтами. Он задрал край простой медицинской повязки, и на свет показались его бедра — внутренняя сторона, от паха почти до колен. И всё, что там было. У Ники перехватило дыхание. Он сначала закрыл рот рукой, словно пытаясь заглушить крик, который рвался наружу. Глаза его расширились от ужаса. Там, на бледной, истерзанной коже, были не просто шрамы. Это были ожоги. Бесчисленные, старые и новые, красные и белые рубцы, пятна, похожие на грязные акварельные разводы, которые Итан нанёс себе сам. Они были повсюду. Круглые, продолговатые, оставленные, наверное, зажигалкой или раскалённым металлом. Их было так много, что кожа казалась не кожей, а ужасающей картой его боли. Ники перестал дышать. Его рука, прижатая ко рту, дрожала. Потом он медленно опустил её, прижав к груди, туда, где отчаянно билось сердце, и прошептал, срывающимся, ломающимся голосом: — Зачем?.. Зачем?.. Зачем ты это с собой делаешь, мой милый и прекрасный мальчик? В его голосе не было гнева. Была только чистая, обнажённая боль и непонимание, которые разрывали его изнутри. Итан смотрел на отца и чувствовал, как слёзы, которые он сдерживал так долго, начинают жечь глаза. Они не катились по его щекам, они просто стояли там, готовые в любой момент хлынуть. Он смотрел на отца, на его лицо, искаженное болью, и не знал, что сказать. Голос его, когда он заговорил, был тихим, надломленным: — Пап... я не хочу, чтобы ты плакал. Пожалуйста. Слова застряли у него в горле. Ники, будто и не слыша его, опустился на корточки прямо перед ним, перед его израненными ногами, и сложил руки, глядя на эти шрамы. — Зачем?! — снова прошептал он, и в нём была такая отчаянная мольба, такое желание найти причину, чтобы взять эту вину на себя, а потом он резко приложил руку к сердцу и понял глаза. — Это… Это всё из-за меня? Это из-за того, что мы ссорились с Эриком, да? Это моя вина? Он смотрел на сына, и в его глазах была такая отчаянная мольба, такое желание найти причину, чтобы взять эту вину на себя, что у Итана окончательно сломалась последняя стена. — Нет, пап, — выдавил он, и голос его дрогнул. — Нет. Это... это началось раньше. Намного раньше. Он вытер глаза тыльной стороной ладони, чувствуя, как слёзы, наконец, начали катиться по его щекам. — Я ненавижу это, — сказал он, и слова дались ему с трудом, с надрывом, — ненавижу это, но... не могу остановиться. Я пытался, пап. Я правда пытался. Ники смотрел на него снизу вверх, его лицо было залито слезами, но он не издавал ни звука. Только его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Он не мог говорить. Он не мог даже пошевелиться. Просто смотрел на своего ребенка, разбитого, сломленного, стоящего перед ним с обнаженной душой и телом, покрытым шрамами. В этой гнетущей тишине, когда слёзы текли по лицу Итана, а он стоял, не зная, что делать дальше, из его губ вырвалось одно единственное слово, произнесённое почти беззвучно, но с такой отчаянной надеждой: — Пап... Это было похоже на спусковой крючок. Ники словно обрёл второе дыхание. В одно мгновение он оказался рядом и, крепко обхватив Итана, прижал к себе так сильно, что мир вокруг перестал существовать. Он обнимал его, не давая уйти. Итан, почувствовав эти руки и сломался окончательно. Ноги подкосились, и они оба, медленно, опустились на пуфик в коридоре. Итан сидел согнувшись, обхватив себя руками, а Ники, прижимая его к себе, гладил по голове, по плечам, пытаясь унять эту дрожь. — Бедный мой ребенок... — шептал Ники сквозь слёзы, и его голос стал полон утешения и бесконечной любви. — Мой мальчик... мой малыш... Я так сильно люблю тебя. Ты слышишь меня? Я очень сильно люблю тебя. Всё будет хорошо. Мы справимся. И тут Итана прорвало. Он больше не мог сдерживаться. Слёзы текли ручьём, сотрясая всё его тело. Он плакал так, как не плакал никогда в жизни, потому что последний раз был глубоко в детстве. Его тихий и беззвучный плач разрывался на части в объятиях отца. Он чувствовал, как Ники гладит его по спине, как его тёплая рука успокаивающе поглаживает его плечи, и это прикосновение было единственным, что удерживало его от того, чтобы просто исчезнуть. — Поплачь, — мягко, почти шёпотом, просил Ники, продолжая гладить его. — Отдай эту боль мне, ладно? Отдай мне всю боль. Я вынесу её. Я всё выдержу. Только... только себя не рань. Пожалуйста, не рань себя. Итан не мог говорить. Он только сильнее вцепился в отца, пряча лицо в его плече, и позволял себе просто плакать, чувствуя, как его собственные руки, сжатые на груди, постепенно расслабляются. В этом объятии, в этом тихом, убаюкивающем голосе, он наконец-то почувствовал что-то, чего не чувствовал уже очень давно. Что он не один. И, может быть, впервые за долгие годы, ему не нужно было быть чёрствым.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!