Тридцать четыре. Эвридика.

31 октября 2011 г. Давно знакомое ощущение не заставило себя ждать. Беспокойство. Его месть не знала пощады. Гермиона слишком устала, чтобы суметь спокойно заснуть, и была слишком взволнована, чтобы нервно метаться из угла в угол. Она просто лежала в постели, которая теперь казалась ей чужой, слишком маленькой. Удушающая темнота простиралась во все стороны, густая, как едкий дым, поглощающая все без исключения. Тишина звенела в ушах при малейшем движении, а перед глазами, даже сквозь закрытые веки, плыли тени. Они расползались по стенам, сплетаясь в узоры, и пустота сознания порождала причудливые образы. А потом она включила свет. Гермиона почувствовала, будто разрастается, становится слишком большой для собственного тела, и оглядела комнату, раньше дарившую ощущение уюта и комфорта. Ни того, ни другого больше не было и в помине. Ничто уже не будет прежним. Она разрывалась между скорбью о потерях и благодарностью за перемены. Совершенно потерянная, Гермиона бродила из комнаты в комнату. Размышляя, водила пальцем по корешкам своих научных книг. Пережевывала мысли, сидя на табурете у себя на кухне. Перестраивала все, но ничего не меняла. Пробуждая воспоминания, она прикоснулась к сухим листьям подвешенной в пучки травы, части подарка для маленького мальчика, который так любил растения. Каждое прикосновение, каждое воспоминание — новое и старое — вынудили ее отправиться в оранжерею и всмотреться в небеса в поисках покоя. Звезды, как всегда, были прекрасны. И безмолвны. Пусты. Даже серп луны оставался отстраненным. Гермиона опустила взгляд, не найдя ничего, что могло бы ее заземлить. Она могла ощущать все: покалывание в пальцах, пульсацию в ладонях, боль в мышцах, бешенный стук в висках. А слова Драко и вопрос, который не давал покоя, отдавались в ней, будто удары барабана: Чего ты хочешь? Эти тихие слова, произнесенные шепотом, напомнили ей о важности каждого момента, о выборе, который дал ей Драко, и о долге перед собой — и перед ними — разобраться со своими собственными демонами. Но каждый шаг в сторону ответа лишь сталкивал ее лицом к лицу с грызущими изнутри тревогами. Гермиона не могла изменить того, что было сказано и сделано, но многочисленные «а что, если» распирали легкие и сжимали сердце, затрудняя дыхание с каждым ударом пульса. Ее разрывало на части. Разум и сердце снова были в состоянии войны, и стены смыкались со всех сторон — медленно, но неуклонно надвигаясь, чтобы раздавить ее, заставить кричать. Тяжелые веки закрылись, и Гермиона надеялась, что так оно и останется, но это было бы слишком просто. Спасения не было. Не в силах ни пошевелиться, ни усидеть на месте, она смотрела, как ночь сменяется рассветом, и лишь затем смогла вернуться в дом. Над чашкой чая, приготовленного для нее, поднималось облачко пара. Гибискус. Яркий. Живой. Настоящий. Даже если ее руки дрожали, когда она подняла чашку, или слеза скатилась по щеке, когда она вдохнула аромат ягод и земли, рядом не было никого, кто мог бы осудить ее за это. Или за то, что простая забота Драко — всего лишь чашка чая — смогла немного ослабить напряжение в ее груди. Как и в прошлый раз, каждый глоток вызывал в памяти образ того, кто заварил чай, и напоминал о том, что ей нужно было сделать. О ее задаче. О том, что она должна была найти. Бесцельное блуждание было не самым удачным планом, который когда-либо приходил Гермионе в голову. Это усугубляло ситуацию, но она бесцельно бродила, пытаясь отыскать что-то, что было безвозвратно ею утрачено. Истинное спокойствие. Душевное равновесие. Гермиона отправилась на поиски. Не в силах аппарировать, она шагнула в камин и вышла перед озадаченным Дином. Халия осталась с его матерью, а Дафна все еще спала. Когда Гермиона выпалила свою просьбу, пока Чеддер крутился у нее под ногами, и Дин не стал задавать вопросов. Просто потянулся за ключами от машины. — Куда едем? Первая поездка привела ее в знакомое место. Дом ее родителей. Совершенно инстинктивно — примерно так же птицы улетают на юг. Дом во всех смыслах слова. Там она родилась, выросла, поддерживала его в порядке все эти годы до их возвращения. Тоска по уверенному голосу отца была ощутимой. Так близко — и все равно она не смогла сдвинуться с места. Она осталась стоять, вросшая в землю, и струсила. Это был дом ее родителей, наполненный воспоминаниями о лучших временах. Но это больше не был ее дом. У Гермионы не было с собой ни инструментов, ни слов, чтобы перевязать рану в виде ее матери. И хотя ей нужны были оба родителя, она еще не была готова. По крайней мере, пока. Шрамы на ее сердце были еще свежи. — Не сюда ? — Дин оказался рядом у калитки, когда она все еще стояла в задумчивости. — Нет. — Тогда куда? Вторая остановка была у Гарри и Джинни, но Гермиона даже не вышла из машины. Она вздохнула и откинула голову на спинку сиденья. — Извини, что трачу твое время. — Просто забей и спокойно катайся, — Дин включил передачу. — Кажется, я знаю одно местечко. Они бесцельно бродили по парку, пока она не устала и не нашла место под деревом, откуда они могли наблюдать за людьми, которые бегают трусцой и прогуливаются пешком. Было ясное утро, осень окончательно вступила в свои права. Когда занялся рассвет, они отправились разглядывать живописные пейзажи вдоль протоптанной тропинки, но и там не оказалось того, что она искала. Единственное, что она нашла — это воспоминания о своих многочисленных прогулках с Драко за последние несколько месяцев, их разговорах и спорах, о том, как непринужденно она чувствовала себя в его присутствии, и болезненное напоминание о том, насколько ее чувства к нему были противоречивы. Хотя мир вокруг нее был спокоен, и люди проходили мимо нее, не замечая безымянное лицо в толпе, эмоции Гермионы все еще бурлили. Беспокойство преследовало ее и здесь. Прекрасно. Когда они вернулись туда, откуда начали свое путешествие, и Гермиона помахала Дину на прощание, то вместо того, чтобы возобновить свои усилия по организации и уборке, она схватила пригоршню пороха. По наитию закрыла глаза, выдохнула и назвала первое место, что пришло в голову. Пункт назначения оказался совсем не таким, как она ожидала. Гермиона почти передумала чисто из принципа, дважды усомнившись в своем решении, но как раз в тот момент, когда она уже собиралась зачерпнуть новую порцию пороха, перед камином появился Кингсли, одетый так, словно собирался ухаживать за пчелами. — Ты планируешь пробыть там все утро? Несмотря на небрежный тон, на его лице читалось беспокойство. Понятно почему. Гермиона знала, как выглядит. Измученная, с растрепанными волосами, на грани срыва. Она не спала. Не могла. Оказавшись под перекрестным огнем своих мыслей и сердца, она осталась с головной болью и отяжелевшими конечностями. — Я не хочу навязываться. Я просто… — Останься, — Кингсли подал ей руку и помог выбраться из камина. — Ты всегда желанная гостья, Гермиона. Ты же знаешь. — Еще слишком рано. — Но она все же позволила ему помочь. — Я просто... — Пришла в гости. — Скорее распоряжение, чем приглашение. — На завтрак. — Я не... — Как чудесно, что ты заглянула. — Его взгляд был острым, но время нежным. В некотором смысле строгим. — Мне нужна была компания. В коттедже Кингсли всегда было тепло и уютно. Как только она села за стол, пока он готовил завтрак, с плеч словно спала часть груза. Естественно, ее взгляд начал блуждать по комнате, выискивая знакомые детали, и быстро остановился на одной, которая не вписывалась. На столе уже стояли две чашки с чаем — одна еще теплая, а другая наполовину пустая. Подозрения вспыхнули, как лесной пожар. — Я не первая, кто пришел сегодня. — Нет, не первая, — он поднял взгляд от сковороды с яичницей, куда как раз добавлял соль и перец, издал довольный звук и снова сосредоточился на приготовлении. У нее возникло несколько вопросов, которые она хотела задать, но у нее не хватило сил. Завтрак состоял из омлета со шпинатом и сыром и тостов. Смотреть, как он готовит, всегда было интересно. Он никогда ничего не отмерял — все строилось на опыте и интуиции. Это вдохновляло настолько, что Гермионе хотелось бы присоединиться, чтобы перенять хоть немного этого таланта, но она не пошевелилась. Она чувствовала себя слишком уставшей, даже чтобы разбить яйца без помощи магии. Еда, как всегда, была вкусной, но Гермиона почти не притронулась к ней, погруженная в мысли, которые не имели никакого отношения к ее нынешнему окружению. Кингсли спокойно наслаждался едой, время от времени бросая на нее взгляды, словно ожидая, что она решит заговорить, но Гермиона так и не решилась. Закончив мыть посуду, он вернулся со свежезаваренным чаем для них обоих. Перечная мята. Простой, как она любила — она не возражала против горечи, но что-то все равно было не так. Она добавила ложку меда и выжала лимон, а затем в затянувшемся молчании задумалась, зачем вообще это сделала. Кингсли пил чай, излучая умиротворение, силу и покой. От Гермионы ничего не требовалось, кроме как расслабиться, не чувствуя необходимости заполнять тишину словами. Чем дольше она длилась, тем больше превращалась в бальзам, успокаивающий ее измотанный разум. К тому моменту, как он предложил выйти на улицу со второй чашкой, Гермиона охотно согласилась. Воздух был скорее холодным, чем прохладным, и Кингсли заботливо наложил на нее согревающее заклинание. Она с благодарностью посмотрела на него и отвернулась, чтобы полюбоваться пейзажем. Осень окрасила мир в различные оттенки красного и желтого. Облака были достаточно тонкими, чтобы сквозь них проглядывало расплывчатое солнце. Все это должно было казаться зловещим — в воздухе пахло дождем, — но Гермиона могла сосредоточиться только на этом зрелище. В отличие от вида из окон ее собственного дома или даже особняка Малфоев, пейзаж за окном Кингсли напоминал: каждое место в разное время года красиво по-своему. — Ты куда тише, чем обычно, — Кингсли присоединился к ней у перил. — Как тебе завтрак? — Чудесно, как всегда. — Гермиона сосредоточилась на теплой чашке в своей руке, на струйке пара и едва уловимом аромате. — И какой урок ты извлекла из этого? Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но тут же закрыла его: — Я вообще не думала об этом. — Это и есть самый важный урок. Иногда важно все тщательно обдумать, но порой не менее важно просто быть. Ты не можешь знать, чем все закончится. Слова заставили ее задуматься. — Как так получается, что Вы каждый раз точно знаете, что не так? — Я не знаю. — Кингсли сделал глоток чая. — Я только знаю, что сегодня тебе как будто тяжелее, чем обычно, и ты сама не своя. А это, как правило, говорит о том, что ты слишком много думаешь. — Так и есть, — она поднесла к чашке вторую руку, чтобы согреться, но, поняв, что пальцы слишком скованы, чтобы даже ее удержать, с тяжелым вздохом опустила руку обратно. — Я знаю, что это так. Но не могу остановиться. — Возьми свои мысли под контроль, Гермиона. Это ключ к внутреннему покою. Иначе утонешь в своих тревогах. — Я уже тону. — Ее смешок был слабым и измученным. — Думаю, именно поэтому ты здесь. Ты что-то ищешь, — Кингсли оторвался от наблюдения за пчелами. В его глазах промелькнуло понимание, казалось, его взгляд проникал в самую душу. — Может быть, наставление. Гермиона поднесла чашку к губам, но прежде вдохнула аромат. Мята напомнила ей о бальзаме, которым Драко натирал ее в течение нескольких недель после нападения; о Скорпиусе, стоящем у камина с веточкой мяты в руках и не знающем, вернется ли она; о множестве смесей и комбинаций, которые она сама для себя заваривала. И о второй записке Драко: «Принеси еще меда». — Когда я чем-то обеспокоен, я навещаю пчел и работаю. Это приносит мне утешение. — А Вы чем обеспокоены? Я крайне редко вижу Вас выбитым из колеи. — Человеческая природа не допускает совершенства, и потому я тоже способен волноваться, как и каждый. Это естественно, особенно когда дело касается будущего, — Кингсли успокаивающе положил руку ей на плечо. — Завершать один этап жизни и входить в другой — нелегко. Мы часто хотим, чтобы переход был идеальным, но так не бывает. Что заставляет нас еще больше беспокоиться, потому что мы хотим попытаться нанести превентивный удар. От его слов Гермиона чуть не уронила чашку с чаем, и покрепче сжала ее в руках. — Я провел немало времени в глубоких раздумьях о грядущем выборе, — значимость этой минуты откровенности не ускользнула от нее. — Найти баланс между тем, чтобы быть хорошим лидером и следовать собственному моральному компасу — невероятно трудно. Я все время ощущаю, будто одно исключает другое. Это нелегкая ноша, ведь я не отношусь к долгу легкомысленно. Рано или поздно придется принимать трудные решения, и некоторые из них будут непопулярны. — Но жесткие решения не равносильны беспокойству. — Нет, — выдох был почти неслышным, и все же Гермиона уловила его. — Но именно об этом многие лидеры забывают. Гораздо проще сделать так, чтобы тебя боялись, чем любили. Однако страх — не лучший мотиватор. — Зато уважение — да, — Гермиона допила чай и поставила чашку на блюдце. — Если я уважаю человека, мне куда легче следовать за ним . — Уважение строится со временем. — Он не был неправ. — Как бы я ни взглянул на ситуацию, независимо от результатов Перси по делу Тибериуса мне придется действовать быстро и объединить все воедино, чтобы история не повторилась. Нам не нужна новая борьба за власть. Но я не позволю страху стать двигателем этих перемен. — Я не думаю, что так будет. Вас уважают достаточно, чтобы последовать за Вами. Думаю, в этом и состоит роль Ваших советников — поддерживать и укреплять это уважение. Вы уже сделали выбор? — Нет, еще нет. Я пользуюсь возможностью узнать каждого получше. Думаю, скоро меня попросят принять решение, но пока, при всем этом шуме, я не рассматриваю кандидатов всерьез. Это было правдой — Драко упоминал об этом во время одного из их вечерних разговоров, и это навело на другой вопрос. Она поставила чашку на стол и повернулась к нему. Прошла минута раздумий, прежде чем она, наконец, задала вопрос, который, казалось, занимал ее сердце целую вечность: — Как Вы принимаете решения с долгосрочными последствиями? Не переосмысливая каждую деталь, не прокручивая в голове все возможные сценарии? — Интересный вопрос, — Кингсли шумно выдохнул, и выпустил чашку из рук; та зависла перед ним. — Твоя проблема не в принятии решений, Гермиона. Твоя нерешительность объясняется тем, что ты обдумываешь каждый аспект выбора, а это требует времени. Вот почему ты откладываешь это на потом, когда придет время. Но такого момента не наступает. — Так я всегда поступала. — Проблема не в самом подходе, а в том, до какой степени ты его доводишь. Ты не позволяешь мыслям идти своим чередом. Ты раскладываешь все по полочкам, вытесняешь, откладываешь, пока не оказываешься перед горой, которая когда-то была всего лишь холмом. И именно так она поступала с Драко. Откладывала. Разбирала по частям. А теперь... — Поговори со мной. — На лице Кингсли отразился искренний интерес, и ее это расположило к честности, особенно после его следующего вопроса, наполненного заботой: — Что тебя тревожит, Гермиона? — У меня есть задача. — Она уставилась вдаль на вечнозеленый лес, пытаясь сформулировать свои проблемы. — Нечто очень деликатное. — То есть эмоциональное? — Да, но все запутано. Голова и сердце все время борются между собой. — Будучи на грани, она была уязвима и восприимчива ко всему во время своих отчаянных поисков покоя. — Это выматывает. Я устала. Совсем не сплю, и все время пытаюсь осмыслить это разумом, но… — Это извечная битва: разум против сердца. Логика против импульса. В этой битве воли все забывают о третьем участнике — интуиции. Инстинкте. Чего хочешь ты? Каждый аспект ее жизни вращался вокруг этого единственного вопроса. — Думай головой. Реагируй сердцем. Прислушивайся к своей интуиции. Проведя пальцем по перилам, она вздохнула; — Моя интуиция не знает. — Знает, но ты не говоришь на ее языке. — Взгляд темных глаз Кингсли стал более проницательным, хотя и по-прежнему нежным. Трудно понять, как ему это удавалось. Еще труднее понять, как он заставлял ее чувствовать себя спокойной и защищенной в тот момент, когда они обрабатывали самую болезненную рану на ее сердце. — Или, может быть, ты не хочешь слушать ее, потому что тогда придется решиться, а решившись — следовать этому решению. Ты думала, что, возможно, именно это тебя и пугает? Гермиона не смогла увернуться от прямого удара. — Я давно тебя знаю. Ты не принимаешь решения импульсивно, но, возможно, это из-за некоего страха, с которым ты никогда не сталкивалась: страха провала. Это слово означало разные вещи в разных ситуациях. В одних оно не играло роли, в других было критичным. Провал с Драко вызвал бы цепную реакцию, которая в итоге вышла бы из-под ее контроля. Самый большой удар пришлось бы принять Скорпиусу, и с этим было трудно смириться. — Мы не рождаемся со страхом перед провалом. — Комментарий Кингсли отвлек ее внимание от тревожных мыслей. — Иначе человечество бы до сих пор ползало из-за боязни встать и пойти. — На карту поставлено многое. — Это всегда так, но ты боишься не поэтому. Ты боишься того, что могут сказать о тебе твои неудачи. Когда каждый твой шаг может привести к тому, что ты считаешь наихудшим сценарием, ты взвешиваешь каждый ход с такой тщательностью, что едва двигаешься вперед. — Вы... Вы правы. — Гермиона прикусила нижнюю губу и посмотрела вдаль, стараясь удержаться на ногах. — Я понимаю твои трудности, но еще понимаю, что ты должна решить, чем ты готова пожертвовать. И чтобы сделать это, тебе придется смириться со своими чувствами. Разобраться в своих эмоциях. Не задумываясь, скажи мне, как ты себя чувствуешь. — Потерянной. Разорванной. — На глаза навернулись слезы. — Уставшей. — Это из-за задачи, которую ты пытаешься решить? — Кингсли чуть наклонился к ней. — Или потому, что ты уже нашла ответ, который искала, и боишься тех перемен, которые за ним последуют? — Я... — у Гермионы не было ответа. — Я не знаю. Я стояла неподвижно и искала истинного спокойствия. — Ты будешь искать вечно, не понимая, что его нет в каком-то конкретном месте. Нет ни одного уголка в мире, где оно живет, ни одного человека, у которого его можно найти. — Его твердая рука опустилась ей на спину. — Истинное спокойствие — это выбор, который ты делаешь, решая не позволять страхам держать себя на месте. Стоять — это нормально, пока ты не готова двигаться. Думаю, ты готова, иначе ты бы не боролась с этим так упорно, но решение должно быть твоим. Она вдыхала, пока легкие не начали гореть, а затем сделала один длинный выдох, от которого у нее закружилась голова. — Извините, меня переполняют эмоции. — Даже в лучшие времена эмоции — штука сложная и с трудом поддаются интерпретации. Они маскируются друг под друга, приходят и уходят, меняются, словно тени на ветру. — Я не понимаю. — Спроси у гнева, как его зовут, и он может ответить, что это страх. Спроси страх, и он скажет, что это ненависть или печаль. Может даже сказать, что это любовь. При этом слове Гермиона закрыла глаза, пытаясь унять растущее давление в груди. — Все относительно. Иногда эмоции стирают грани между реальностью и верой. — Дело не в том, что я ничего не чувствую, но это... это медленно поглощало меня с тех пор, как я дала этому название. Я и раньше влюблялась, это было легко, но на этот раз я запуталась. — Я никогда не слышал, чтобы любовь называли простой. А если раньше она носила другую маску? — Кингсли горько усмехнулся. — Возможно, поэтому ты и борешься. — Почему Вы так думаете? — Из всех чувств любовь — самая непростая, но нужно научиться различать ее форму для каждого отдельного человека. Это борьба. Осознанный выбор, требующий постоянных усилий. — Кингсли сделал паузу, позволяя словам осесть между ними. — Любовь не всегда может быть доброй, но она умеет прощать. Пусть она послужит тебе путеводной звездой. — Я... — Гермиона проглотила эмоции, которые подступали к горлу, и смахнула слезы, прежде чем они успели пролиться. — Всегда есть риск ошибиться. — Процесс обучения изобилует ошибками. — Но последствия... — Чем дольше ты тянешь с решением, тем больше растут ставки. Как бы ты их ни ненавидела, ошибки — часть жизни и источник силы. Если ты вынесла урок из случившегося, можно ли вообще назвать это ошибкой? — Я... я не знаю. — Единственный настоящий провал — это когда ты сдаешься. Или, что еще хуже, даже не пробуешь. Гермиона молчала, мысли продолжали вихрем крутиться, а слезы все катились и катились из глаз, будто из-за разговора где-то внутри прорвало плотину.. Несколько минут она не двигалась, сидела с закрытыми глазами, позволяя слезам течь, пропуская через себя каждое сказанное слово, вспоминая, что говорил Драко накануне, и дожидаясь, пока дыхание снова выровняется. — Как ты знаешь, костюм для пчеловодства висит в шкафу в гостевой. Пусть пчелы помогут тебе разобраться в себе. Двадцать минут спустя Гермиона занималась именно этим. Она шла рядом с Кингсли, пока тот работал, выполняла каждое его поручение. С каждым движением убеждаясь, насколько сильнее стала ее левая рука. Жужжание приглушало ту часть ее сознания, которая хотела анализировать последние четыре месяца, и ту, что хотела забыть все и просто идти дальше. Звуки убаюкивали, задания давали ей ощущение полезности, а концентрация, которой они требовали, приводила в порядок ее мысли. Время помогло ей подготовиться. Дыши. Кингсли проверял ульи на наличие клещей, убеждался, что они надежно защищены к зиме, ведь температура в ближайшие дни должна была понизиться. Он обновил все заклинания и пополнил запасы сахарного сиропа. Гермиона осматривала сад, изучая зимние растения рядом с теми, что давно ушли в спячку. Пока она работала, Гермиона заметила, что с ее последнего визита кое-что изменилось. — Одного улья не хватает. — Так и есть, — не переставая работать, ответил он и жестом пригласил ее подойти. — Этим летом более слабый улей потерял свою матку. Я подумывал о новой, но сомневался, что она успеет произвести достаточно яиц, чтобы они смогли пережить зиму вместе. — И что Вы сделали? — Лучший способ укрепить пчелиную колонию — оптимизировать каждый улей. Этот был слабым, поэтому я объединил его с более сильным, которому требовались рабочие. Теперь между ними баланс, — он с довольным видом коснулся верхней части улья. — Теперь они процветают как единое целое. Гермиона не смогла удержаться и применила эту концепцию к своей собственной ситуации. — А откуда Вы знали, что все сработает, и новые пчелы примут старых? — Назовем это прыжком веры. В конце концов, они все нуждаются друг в друге. И выживание всегда побеждает. Гермиона хранила молчание. — Трудно смириться с мыслью, что тебе чего-то не хватает. Что тебе нужно больше, чем ты готова признать — даже себе. Ты не привыкла заботиться о собственных потребностях. Но, может быть, сейчас — самое время. — Я знала это давно, просто не было случая заняться этим всерьез. — Случаи были, Гермиона. Просто ты никогда не была вынуждена действительно разобраться. Никогда рядом не было того, кто выбил бы тебя из привычного ритма, заставил посмотреть на безупречно отлаженный механизм и признать, что в нем могут быть сбои. — Если Вы видели эти сбои — почему ничего не сказали? — Такие осознания должны приходить естественным образом, изнутри, а не навязываться снаружи. К тому же это не мое дело. Он был прав. — Итак, как мне исправить ошибки? Как мне объединить эти два улья в один? — Нужно решить, хочешь ли ты выжить или погибнуть в зимней стуже. А когда выберешь жизнь — в конце концов, это инстинкт — тогда определишь, какие инструменты тебе нужны, чтобы не просто выжить, а расцвести. — Звучит не слишком просто. — Это и не просто. Но прежде чем объединить ульи, я сначала подготовил для них пространство. Я освободил место. — Гермиона взглянула в небо, которое больше было скорее белым, чем голубым. — Мы обретаем мудрость через ошибки, точно так же, как находим силу, о которой и не подозревали, в поддержке другого человека. Ты думаешь, что тебе предстоит начать с нуля, но это не так. Ты расширяешь, перестраиваешь, переосмысляешь свой путь. Я уже раньше тебе говорил, что бояться — это нормально. Но ненормально позволять страху останавливать себя. Она помнила эти слова. Они прозвучали в марте, еще до того, как все началось. Но теперь, в отличие от прошлого, они проникли ей под кожу, осели в самом сердце. — Я… я привыкла быть одна. Я так давно никому не оставляла места. А умею ли я вообще? — Вот тут и вступает в дело вторая половина: вы вдвоем создаете пространство, которое принадлежит не ему и не тебе, а вам обоим. И потом вы его наполняете. Ты не одна в этом, ни в чем. Драко… — Откуда Вы знаете? — Интересно было наблюдать за тем немногим, что я видел, — Кингсли пошел дальше, и она последовала за ним. — Я мог бы сказать, что твоя любовь к его сыну распространилась и на него, но в итоге главной подсказкой стало то, что ты попросила за возвращение в Министерство. Твоя единственная просьба была совсем не о себе, а о нем. Тогда я понял то, что ты, похоже, только недавно осознала. Не находя слов, Гермиона замерла и прижала руки в перчатках к груди. Он обернулся. — Ты не единственная, кто ищет опору. Не единственная, кому тяжело принять, как стремительно все развивается. Вы двое… — Кингсли печально покачал головой, и уголки его рта дернулись в легкой усмешке. — Мне не терпится увидеть вас вместе. По-настоящему вместе. Это будет динамично, с взлетами и падениями, но я верю, что счастье и близкие отношения, которых он жаждет, откроют Драко жизнь, полную новых возможностей и выбора, который ему никогда не позволяли делать. И ты, в конце концов, поймешь, что, впуская людей в свою жизнь, ты не жертвуешь своей независимостью, а становишься опорой и источником поддержки. Ты уже знаешь, куда идешь, Гермиона. И я думаю, именно поэтому тебе кажется, что все выходит из-под твоего контроля. — Я… — Ее рука легла на компас, висевший у нее на шее. — Драко ходит взад-вперед, когда говорит о своем раздражении и о том, какая ты невыносимая, но когда дело касается чувств, он молчит. Потому что не всегда знает, как выразить их словами. Он тронут всем, что ты сделала для его семьи, и иногда немного ревнует к твоей связи со Скорпиусом. За его молчанием я чувствую невысказанное беспокойство и страх за вас обоих и за то, что ждет впереди. А еще я чувствую его стремление стать лучшим человеком. Его решимость. Гермиона уставилась на него, чувствуя, как колотится сердце под ее руками. — Спроси любое из этих чувств, как его зовут — и как ты думаешь, что оно ответит? Любовь. *** Бесценное зрелище — трое визжащих и смеющихся детей, мечущихся между двумя палатками — в случае с Альбусом-Пингвином это было больше похоже на ковыляние вразвалочку — становилось еще лучше из-за выражения абсолютного ужаса на лице Нарциссы Малфой. Альбус колотил брата крылом, Лили щипала Альбуса, который почти волоком тащил ее за собой, а Джеймс пытался приковать их друг к другу наручниками. На секунду ей показалось, что весь ее мир рушится сам по себе. На ее лице отражались эмоции и реакции, рот открывался и закрывался. Но затем она отвернулась и отряхнула руки. — Не моя забота, — Нарцисса пригладила свои уложенные волосы, разгладила бордовую мантию и позволила хаосу продолжаться, пока Луна не вышла из второй палатки и не поманила детей за собой, словно сирена, поющая пиратам. На ней был костюм бабочки. Вся эта палаточная феерия была рассчитана на тридцать детей, а не на троих и младенца. Одна палатка была полна всевозможных сладостей, заколдованных так, чтобы летать по воздуху, пока дети пытались схватить их. Вторая представляла собой «дом с привидениями», который Луна по рассеянности превратила в дискотеку с детской музыкой и разноцветными волшебными огоньками. В последний раз, когда Гермиона туда заглядывала, Луна показывала детям что-то вроде танца на Бельтайн. Халия была у нее на груди, наряженная в очаровательный костюм фиолетового карандаша, и счастливо гукала, жуя собственный кулачок под веселую тряску. Странное зрелище, но детям оно понравилось. Даже Скорпиусу, одетому в костюм Мяты-кактуса с ярко-красной бабочкой на шее. Меньше всего его интересовали дикие танцы с Луной, и он обратил внимание на Невилла, наряженного Визжащей Ивой — с целью научить детей не бояться природы. Единственный раз, когда Гермиона услышала смех Скорпиуса сквозь музыку, был, когда Невилл заколдовал свои «ветви» и они подняли мальчика в воздух. — Вижу, мой внук унаследовал от отца страсть к высоте, — Гермиона не заметила, как Нарцисса присоединилась к ней на одеяле. — Похоже на то. Несколько долгих мгновений они молча наблюдали за происходящим. — Вы выглядите измученной, — Нарцисса не стала спрашивать разрешения, прежде чем взять ее за руку. Пока еще рано было судить об эффективности нового зелья, но сегодняшний день точно выдался удачным. Минимальные треморы позволяли действовать с достаточной ловкостью, чтобы аккуратно размять зажатую ладонь Гермионы. — Спали? — Немного. — Возможно, бессонница заразна. Гермиона постаралась сохранить бесстрастное выражение лица, проглотив комок в горле. Зная, что ледяные голубые глаза внимательно следят за каждым ее движением, она время от времени кивала, выдавала ничего не значащие ответы. Напряжение не отпускало, вынуждая ее сидеть ссутулившись, как под грузом. Если Нарцисса и заметила это, то промолчала, лишь выгнула бровь — этот жест позволял ей сохранять тактичное молчание. — Мисс Грейнджер, не могла не заметить, что Вы провели ночь у себя дома. — Замечание сопровождалось настороженным выражением лица. — Я не могу заставить Вас оставаться здесь, но предпочла бы, чтобы это не вошло у Вас в привычку — по крайней мере, пока процесс восстановления не зайдет дальше. Пойдемте, я заплету Вам волосы. Нарцисса в любом случае не приняла бы возражений, а Гермиона чувствовала себя слишком уставшей, чтобы спорить. Полчаса спустя она приняла душ и переоделась, сидя за туалетным столиком, пока Нарцисса медленно работала, напевая знакомую мелодию, которая неизменно вызывала у Андромеды эмоции. Обычно тихая, сегодня Гермиона заговорила из любопытства. — Что это за песня? — О. — Легкое замешательство скользнуло по лицу Нарциссы. — Не помню. Я… — У нее нет слов, — Андромеда объявила о своем появлении в дверях со знакомым задумчивым видом. — Это мелодия, которую придумала наша мама. Она всегда напевала ее, когда заплетала нам волосы. Сначала — Циссе, как младшей. Потом Белле — она терпеть не могла ждать. А мне — последней. Хотя мне и не нравилось, когда мне плели косы. Всегда разные, даже тогда. — Мама каждый раз заставляла тебя сидеть. — Нарцисса хихикала, когда заканчивала заплетать косу Гермионе, приглаживая выбившиеся кудряшки. — Удивлена, что ты заплетаешь их сейчас, или что ты вообще умеешь это делать. — А меня удивляет, что ты не заплетаешь. — Это неприлично. — Я и до побега не слишком заботилась о приличиях, — пожала плечами Андромеда. — Но иногда воспитание берет верх над природой, а ностальгия — хороший учитель. Вот и научилась. Нимфадора… — Она поднесла руку ко рту, покачиваясь, словно от воспоминаний о своей потерянной дочери. Горе коварно. Как вор, оно прячется, дожидаясь момента, когда становится тепло, спокойно — или даже радостно — и тогда наносит удар. Но Андромеда носила свою боль с достоинством, со сдержанной улыбкой сквозь слезы. — Думаю, нелюбовь к французским косам она унаследовала от меня. Через зеркало Гермиона видела, как Нарцисса повернулась к сестре, потянулась к ней, но в конце концов заколебалась. Она продолжала молчать. Все молчали. Молчание длилось достаточно долго, чтобы Нарцисса передумала и, подойдя к сестре, крепко обняла ее. — Я не была знакома ни с ней, ни с твоим мужем, но я сожалею о твоей потере. — Мы обе понесли потери, и это останется с нами навсегда, но мы не должны тратить время на ностальгию, особенно когда... Я потеряю и тебя. Поняв ее невысказанные слова, Нарцисса отстранилась и медленно переплела их пальцы. — Я ловлю себя на том, что тоскую по годам, которые мы провели порознь, и по тем, что нам уже не вернуть. Но я благодарна за то, что ты здесь, и за воспоминания, которые мы еще можем создать. Я знаю, этого мало. И это не вернет утраченное время… Андромеда усмехнулась, и по ее щеке скатилась слеза. — Ты ведь знаешь, меня это не волнует, Цисса. — Да, но это нужно сказать, пока я могу. — Она опустила голову и напряглась, внезапно осознав, что они не одни. — Вы можете идти, мисс Грейнджер. Гермиона не двинулась с места. — Чего бы это ни стоило. — Она не сводила с Нарциссы открытого и искреннего взгляда. — Я рада, что взялась за ваше дело. Рада, что все наши разговоры, споры, несогласия — все это привело нас к такому взаимопониманию. Рада, что познакомилась с Вами. И собираюсь быть рядом с Вами в любой роли, в которой смогу. Так же, как Вы были со мной. Нарцисса коснулась кулона на шее и прочистила горло. — Ну же, мисс Грейнджер. — Медленная улыбка тронула ее губы, когда Андромеда крепче сжала руку, которая все еще соединяла их. — Вы чересчур сентиментальны, особенно в день, когда мой внук выглядит так, будто застрял в Дьявольских силках… и доволен этим. Где-то там танцуют бабочка, кошка, пингвин и некий гибрид летучей мыши с колготами. — Она приложила руку ко лбу. — Безумие. Сплошное безумие. Серьезность растворилась в смехе, и когда Гермиона объяснила, кем нарядился Джеймс, Нарцисса даже улыбнулась. — Собственно, я пришла сказать вам, что Драко и Гарри вернулись, и мы готовы обедать. Улыбка Гермиона исчезла, растворившись в сложной смеси эмоций из-за возможности снова увидеть Драко и тревоги от того, что после вчерашнего расставания снова необходимо быть рядом. Не понадобилась целая ночь в одиночестве, чтобы начать скучать по нему. Не понадобилось даже лечь спать одной, чтобы ощутить, как тишина, в которой раньше было легко прятаться, теперь лишь давала пространство для того, чтобы в голове снова и снова звучали его слова. Она не могла от них спрятаться. Не могла спрятаться от него. И мысль о том, что им придется снова вернуться к вежливой отчужденности, к осторожным взглядам и сдержанным фразам, была невыносима. Лучше уж ничего, чем это. А может и нет? Пока они спускались вниз, где все рассаживались вокруг стола, уставленного едой, Гермиона думала о честности. Несмотря на оживленную беседу, которая велась между ними, когда они прибыли, все отошло куда-то на задворки ее подсознания, стоило их взглядам встретиться. Глаза Драко нашли ее — и весь остальной мир перестал существовать. Он выглядел таким же усталым, как и она, но она заметила это только потому, что знала, куда смотреть. Не в глаза, а на бледное лицо, строгую одежду и напряженные плечи. Гермиону злило, что она это понимает. Злило, что он не принял ни капли бодрящего зелья, как и она. Но больше всего злило, что он снова полностью в черном — и это не требование этикета, а собственный выбор. Броня. От нее. Внимание Драко переключилось на Скорпиуса, который боролся с вилкой, потому что упорно отказывался снимать свои кактусовые лапы. В уголках его усталых глаз промелькнула нежность, когда он взял вилку, подцепил картофельное пюре и поднес ко рту сына. Прошло несколько неловких секунд, прежде чем Скорпиус сдался и позволил себя покормить. Гермиона села с другой стороны от Скорпиуса после приглашающего взгляда и в ответ улыбнулась, когда тот попытался что-то показать жестами, но снова забыл, что у него почти нет свободы движений в этих дурацких перчатках. Гермиона поздоровалась со всеми, специально мяукнув Лили, засветившейся от радости, и погрузилась в поток обеденных бесед. Из-за того, что темы менялись, было легко сидеть сложа руки и позволять своим друзьям вести. Дети просили Невилла доставать разные предметы с помощью веток-рук. Луна и Сьюзан подбадривали его, а Нарцисса снова пришла в ужас. Андромеда и Дафна разговаривали, смеясь. Халия бодрствовала и открывала рот, как птенец, когда Дин съедал каждый новый кусочек. Гарри почти не разговаривал, и рука Джинни не покидала его ладонь на протяжении всей трапезы. Драко все так же молчал, пока кормил Скорпиуса, который с каждым кусочком выглядел все счастливее и болтал ногами. Его единственный комментарий прозвучал, когда Джинни упомянула, что Рон собирается в субботу на широко разрекламированный матч «Пушек Педдл» против «Фалмутских соколов». — Все закончится за десять минут. — В этом году «Пушки» не так уж плохи. Министерство предложило билеты всем желающим. Ходят слухи, что сам Министр будет присутствовать. — Присутствие Министра не изменит того факта, что они предпоследние, — фыркнул Дин, усмехнувшись сначала себе, а потом и своей дочери, которая теперь наслаждалась бутылочкой, хоть и выглядела при этом не слишком довольной. — Хотя, стоп… Я только что вспомнил — «Эрроуз» их обошли. Теперь они последние. Гарри и Джинни обменялись взглядами. — Ладно, они немного ужасны, — признала Джинни. К ним обратились недоверчивые взгляды, и даже Нарцисса, которая мало что знала о квиддиче, склонила голову набок. — Малфой прав. — Дин пожал плечами. — Их разнесут в щепки. Рон звал меня пойти с ним, но я сказал, что у меня в этот вечер уроки рисования. Дафна бросила на мужа сердитый взгляд: — Ты же начинаешь только в январе. — Вот именно. — Его озорной взгляд заставил жену хихикнуть. — Даже места в ложе не помогут ему пережить это разочарование. Гарри тоже не был в восторге от предстоящего. — Дерьм… — Джинни сильно ткнула его локтем в ребра, — атин. Дерматин. — Слово прозвучало как хрип. — Я расскажу Молли о супружеском насилии. — Она бы тебя сильнее ударила, узнай она, что ты ругаешься при детях. Прежде чем Гарри успел возразить, все услышали, как Невилл спрашивает Джеймса, знает ли он разницу между Хэллоуином и Самайном. — Нет, — весело ответил Джеймс. — Хэллоуин — это про конфеты и костюмы, а еще мы вспоминаем бабушку с дедушкой. Они умерли, спасая папу. — С этими словами он спокойно отправил в рот вилку с картофельным пюре. — Можно мне еще, мам? Джинни на мгновение была шокирована, как и все остальные: — Доедай свои овощи. — Фу. — Но он все равно подцепил зеленую фасоль вилкой. Невилл перевел разговор в другое русло. — Почему ты вырядился как пингвин, Ал? — Чтобы быть как мистер Драко. Мы с ним теперь одинаковые, потому что я его любимчик. Дин едва не поперхнулся тыквенным соком. Но это с успехом проделала Дафна. — Я так не одеваюсь, — проворчал Драко. Все посмотрели на него с недоверием. — Ну конечно, дорогой, — Нарцисса ухмыльнулась в свою чашку. Остальные дружно рассмеялись. Альбус напомнил всем, что мистер Драко так и не сказал, что он не любимый — от чего смех только усилился, даже среди детей, которые, впрочем, толком не понимали, почему смеются. Кроме Скорпиуса. Он казался погруженным в свои мысли, хмурясь от такой сильной сосредоточенности, что даже перестал есть. Его настроение так и не исправилось, но когда Гермиона и Драко спросили, все ли с ним в порядке, он кивнул с жизнерадостью, которая казалась напускной. Хаос вернулся после ужина, когда дети затеяли игру: по очереди вбегали в палатку с конфетами и старались набрать как можно больше за отведенное время. Джеймс выскочил, запихав конфеты в свой костюм, Лили и Альбус тоже, а вот Скорпиуса пришлось уговорить снять «колючки» с рук, прежде чем он отправился за своей порцией. Но вышел он всего лишь с горстью конфет, по одной на каждого взрослого, включая озадаченную Нарциссу, и одной для себя. — Спасибо. — Гермиона предложила свою поддержку, чтобы нарушить всеобщее замешательство. — Ты так хорошо умеешь делиться. От мягкой улыбки у Скорпиуса на щеках появились ямочки, которые стали еще более очаровательными из-за его костюма. — Можно было взять больше одной, — голос Драко был спокойным, а поза расслабленной. Этих слов оказалось достаточно, чтобы Скорпиус придвинулся ближе, устроившись между его ног и прислонившись к колену. Он раскрыл ладонь, показывая завернутую в фантик лимонную дольку. — Иди, возьми. Но Скорпиус покачал головой, показал жест «для тебя» и терпеливо ждал, пока Драко не развернет конфету. Только тогда он сделал то же самое. Вместе они съели свои лимонные дольки — умиротворенно, в молчаливом согласии, которого Гермиона прежде у них не замечала. А потом мальчик повернулся к ней, подождав, пока и она последует их примеру. Когда Гермиона откусила свою конфету, он, счастливо надув щеки, взял ее за руку и уютно устроился на груди отца. Для него всегда больше всего значили мелочи. «Тебе следует хорошенько подумать», — твердил ее разум. «Но это могло бы быть и твоим», — напомнило ей сердце. Гермиона погладила Скорпиуса по щеке и замолчала; улыбка погасла, когда глубокое чувство принадлежности заслонило ее мысли. Она подняла глаза и увидела, что Драко наблюдает за ней. И хотя ее сердце и разум продолжали спорить, она не обращала на это внимания. Измотанные шестеренки в голове замедлились, и ей отчаянно захотелось коснуться ладонью его щеки и наконец нарушить молчание. Незапланированные слова прервал пронзительный визг Лили — Невилл поднял ее своими «ветвями». Скорпиус резко направился в сторону Дафны, что заставило их обоих вздрогнуть, но прежде чем Гермиона успела что-либо сказать, Драко извинился и вернулся в дом, несколько раз проведя руками по волосам, что выглядело как разочарование. Она оставалась на месте, пока ее сердце не перестало бешено колотиться. Следующие несколько часов она провела, переходя от разговора к разговору обо всем на свете. Не раз кто-нибудь спрашивал, как у нее дела, но Гермиона не могла заставить себя солгать, и потому просто меняла тему и старалась не смотреть на Драко так часто, как ловила его взгляд на себе. Она слушала новости Андромеды о Тедди, который сдавал зельеварение, пока опоздавшая Сьюзан массировала открытую ладонь Гермионы. Но это не помешало ей заметить, насколько Драко раздражен. Выражение недовольства то исчезало, то вновь появлялось, как прилив, всякий раз, когда он замечал, что Альбус имитирует его манеры с крыльями пингвина. В итоге он только закатил глаза и начал учить мальчика, как правильно хмуриться. А тот стал практиковаться на всех. — Вот этого я точно не ожидала, — глаза Андромеды сияли от веселья. — Бедный Гарри. Действительно, бедный Гарри. Ее лучший друг выглядел так, словно все несчастья разом обрушились на него. Джинни сочувственно похлопала его по плечу и рассмеялась над страданиями мужа. Слишком увлеченная зрелищем, Гермиона не заметила приближения Скорпиуса и Дафны, пока они не оказались рядом. Затем она увидела камеру. — Он хочет сфотографироваться. Улыбка Гермионы была искренней, когда она позировала с мальчиком в костюме его любимого растения. Но все стало куда сложнее, когда Скорпиус убежал и вернулся уже с отцом — и с подписанной табличкой в руках, смысл которой заставил их с Драко неловко замереть. Совместная фотография. Вместе. Как семья. Гермиона попыталась отогнать странное чувство, которое с каждым мгновением только усиливалось. — Мне, наверное, стоит… — Это его желание, — Очевидно, Драко не смог отказать сыну. Даже себе во вред. Вот так они и оказались стоящими бок о бок, а между ними сиял Скорпиус. Рука Драко почти не касалась ее спины — легкое, призрачное прикосновение. Она чувствовала его присутствие на периферии, но оно никогда не проявлялось в ощутимом касании. Близко, но все же на расстоянии. Границы выставлены. Боги, никогда еще Гермиона не испытывала такого искушения придумать причину, чтобы прижаться к нему. Но она этого не сделала. Не смогла. Любить — значит уважать. А она уважала. Безоговорочно. Но все же было неприятно так сильно к кому-то привыкать. До такой степени, что замечаешь малейшие перемены в человеке. Привыкаешь к его молчанию и настроению, к противоречию между беспорядочным почерком и педантичностью. Улыбаться становилось так же трудно, как осознать: можно скучать по рутине, тосковать по какому-то времени и ощущать ностальгию по людям, ставшим домом. Когда Скорпиус и его назначенная фотограф ушли в направлении ожидавшего Альбуса, она во второй раз осталась наедине с Драко. Он не ушел сразу, и их никто не прерывал, и, несмотря на необходимость высказаться, было трудно справиться с неуверенностью и найти, что сказать. Разговаривать с ним никогда еще не было так сложно. Даже в самом начале. — Ты спал? Драко напрягся от этого вопроса. — Не очень хорошо. Диван оказался не таким удобным, как я помнил. — Несмотря на откровенность, серые глаза смотрели куда угодно, только не на нее. Так же намеренно, как прятал руки в карманы. Гермиона подумала, не делает ли он это, чтобы не прикоснуться к ней. — А ты? — Немного, утром, в гостевой у Кингсли. Я… — Она скрестила руки на груди, оглянулась. Но даже странное зрелище: кактус и пингвин обнимаются, пока Дафна щелкает фото одну за другой — не помогло сохранить молчание. — Я не знаю, как уснуть. — Я тоже. Шум музыки и разговоров продолжался достаточно долго, чтобы фотосессия лучших друзей завершилась, и они вместе наблюдали в тишине. И вот снова — улыбка Скорпиуса померкла, и его настроение вновь накрыло густым туманом. Ее инстинктивным желанием было подойти к нему, но она осталась на месте, наблюдая, пытаясь понять его. Скорпиус подошел к Гарри, который разговаривал с Невиллом, и показал что-то жестами, которые, похоже, смутили обоих мужчин. Сама она не успела разобрать жесты, а вот стоявший рядом Драко понял и напрягся. Но ничего не сказал. Только проводил сына взглядом, пока тот почти что не убежал к Альбусу. А потом и мимо него. Альбус превратился в размытое пятно из хлопающих крыльев, когда сорвался вслед за своим лучшим другом, догнал его и остался рядом, шевеля губами, произнося слова, которые Гермиона не могла расслышать из-за музыки. — Прошу прощения. Драко отступил назад и отвернулся, прежде чем небрежно направиться к своему сыну, который, сам того не подозревая, шел по дорожке прямо к нему. Подойдя к мальчикам, Драко опустился на одно колено, сделал приглашающий жест, и те подошли. Он мягко поговорил с Альбусом, тот отдал честь пингвиньим крылышком — и побежал прочь, мимо Гермионы, к своему отцу, подпрыгивая от нетерпения, пока Гарри не отвлекся на него. Крылышко взметнулось в их сторону, и Гарри уже собирался подойти, но Альбус подпрыгнул и поскакал туда, где его мама разговаривала с Дафной. Универсальный жест того, что ему нужно в туалет, вызвал у Джинни смешок — она взяла сына за руку и увела его в дом. А Драко все еще разговаривал и показывал что-то Скорпиусу, который выглядел немного встревоженным. Что случилось? — Альбус сказал, что ты что-то хочешь, но потом объявил, что ему срочно надо в туалет, и так ничего не объяснил, что именно. — Судя по веселому выражению лица Гарри, это были не совсем его слова. Но затем он посерьезнел и кивнул в сторону Драко, который раскрыл ладонь перед сыном. — Он тебе сказал? — Сказал что? — Малфой упомянул, что ты ночевала дома, но, по-моему, тебе пока не стоит. Даже с защитными чарами. В том районе снова происходит что-то подозрительное. После последнего полнолуния сообщение о нападении животного даже попало в маггловские новости. Мы ведем расследование. Кровь застыла в жилах. — Я и правда ночевала дома, но больше не буду, пока не восстановлюсь настолько, чтобы защитить себя при необходимости. — Наша цель — не допустить, чтобы до этого дошло. — Он хотел сказать что-то еще, но кивнул в сторону двух Малфоев. — Что там происходит? — Понятия не имею. Он был в странном настроении с самого ужина... Гермиона замолчала, когда сказанного Драко было достаточно, чтобы Скорпиус медленно вложил свою руку в руку отца. Они представляли собой странно трогательное зрелище. Поднявшись на ноги, он подвел настороженного маленького мальчика обратно к ним. В атмосфере вечеринки и под звуки смеха Джеймса, серьезные голубые глаза посмотрели на Гарри снизу вверх — и Скорпиус выпустил руку отца. Когда Драко мягко приобнял сына за спину, тот наконец показал: Ты в порядке? Гарри знал несколько слов, но не этот вопрос. По старой привычке он повернулся к Гермионе за переводом. — Он хочет узнать, в порядке ли ты. — Ее голос звучал так же растерянно, как и выражение лица Гарри. — Что такое, Скорпиус? Следующие два слова, которые он показал, напомнили им всем, как Скорпиус все держит в себе — до тех пор, пока эмоции не прорываются наружу. Мама. Папа. Гарри еще больше смутился, но прежде чем Драко смог что-либо объяснить, Гермиона решила, что будет лучше, если этот разговор состоится вдали от вечеринки. Странное было зрелище — восседающий на стеклянном столе Драко Малфой, рядом с которым стоит его сын, одетый в костюм кактуса, и пристально смотрит на Гарри, устроившегося на диване. — Тааак… — Гарри протянул слово с такой интонацией, что любой из его троих детей рассмеялся бы. Но только не Скорпиус. Обменявшись взглядами с Драко, Гермиона постаралась преодолеть возникшую паузу; — Он помнит, что Джеймс сказал за столом о твоих родителях. Хочет узнать, все ли с тобой в порядке. Осознание этого факта заставило улыбку Гарри потускнеть, но он ответил не сразу, вместо этого проведя рукой по бороде. Трудно было сказать, чем вызвано напряжение Драко — молчанием Поттера или собственным бессилием. — Тебя это шокировало, да? Скорпиус медленно кивнул, наконец-то выразив, насколько он был обеспокоен тем, что узнал эту историю. — Джеймс слышал рассказы об их отваге, но ты, наверное, смотришь на это иначе, правда? Потеря. Вопрос Гарри сопровождался жестом, приглашающим Скорпиуса подойти поближе. Только когда маленький мальчик встал перед ним и уставился на его руки, Гарри продолжил: — Я в порядке. Спасибо, что спросил. Я не помню своих родителей, потому что все случилось, когда я был совсем маленьким. Если это вообще возможно, то новая информация только усугубила ситуацию. Глубоко потрясенный, Скорпиус сжал пальцы и несколько раз моргнул, изображая такое страдание, что Драко придвинулся поближе и ободряюще положил руку ему на спину. Тем не менее, его руки дрожали, а глаза наполнились слезами отчаяния, когда он показывал очередной вопрос, Гарри посмотрел на Гермиону, ожидая ответа. Но она не смогла вымолвить ни слова. Драко взял инициативу в свои руки: — Ты по ним скучаешь? — В некоторые дни — особенно. — Гарри тщательно подбирал слова. — Но в такие дни, как сегодня, со мной все хорошо. Потому что я знаю: они не ушли. Не совсем. Не по-настоящему. Они живут здесь. — Он коснулся своей груди, так сосредоточенно глядя на Скорпиуса, что даже не заметил слез в собственных глазах. — И пока они здесь, я никогда их не забуду. После минутного колебания он наклонился ближе к ребенку, который пережил такую же потерю — и нес в себе боль, что никогда не исчезнет до конца. Связанные наступившим горем, которое превратило их в детей, слишком рано узнавшим о неизбежности смерти. А каждый человек проживает это по-своему. Гарри когда-то отвечал на горе озлобленностью и яростью. Скорпиус — состраданием и эмпатией. Стремлением помогать всем, кто страдал так же, как когда-то он сам. — Пока твоя мама живет здесь, — Гарри взял Скорпиуса за руку и прижал его кулачок к своей груди, накрыв своей ладонью, — ты никогда ее не забудешь. Даже когда станешь таким же взрослым, как я. Она всегда будет с тобой. Скорпиус улыбнулся сквозь слезы. И когда он зарыдал открыто и безудержно, Гермиона поняла: это были не слезы печали. Это было облегчение. *** 1 ноября 2011 г. В кровати, в которой она привыкла спать с некоторых пор, сон по-прежнему не приходил. Было трудно игнорировать то, чего не хватало в знакомом месте. Отсутствие присутствия за спиной или тепла в простынях. Всех тех мелочей, которые раньше ей были не нужны — и без которых теперь она не могла сомкнуть глаз. Прошло несколько часов с тех пор, как они молча вернулись к своему обычному занятию — чтению Скорпиусу сказки на ночь — молчаливое соглашение, что в их отношении к ребенку ничего не изменится, даже если между ними изменилось все. Гермиона надеялась, что они достаточно хорошо играют свои роли, но когда Скорпиус, слушая рассказ о потерявшемся карликовом пушистике, сжал ладони обоих, она испугалась, что он все понял. Потому что она — поняла. Драко исчез в тот момент, когда Скорпиус заснул достаточно крепко, чтобы тот смог оторвать свою руку и ответить на звонок Гарри, поступивший час назад. Как и всегда она укрыла мальчика, подоткнув одеяло, включила проектор и начала считать созвездия на потолке. Она остановилась на тринадцати и вернулась в комнату, но когда обнаружила, что единственное, что она может — это сидеть на кровати. Она не могла лечь. Только не без него. Была уже почти полночь, когда Гермиона вышла из комнаты и пошла куда глаза глядят, пока не остановилась перед закрытой дверью кабинета Драко. Защитные чары ее не оттолкнули. Осторожно открыв дверь, она заглянула внутрь — никаких признаков жизни. Только карта на столе с медленно вращающимися бриллиантами. И Омут Памяти. Он звал ее сильнее, чем когда-либо, и Гермиона поддалась. Подойдя к ониксовой чаше, она провела пальцами по восковому ободку, затем вниз, к рунам. В чаше закружилась серебряная струйка. Правда слишком долго копилась в ее голове. Она была готова увидеть все сама. Это была ужасная идея, но сдержанность Драко и ее собственное растущее любопытство сделали ее такой безрассудной, какой она уже давно не была. Словно ориентируясь в своих чувствах, она должна была проделать это осторожное путешествие по своим воспоминаниям. И ей пришлось сделать это в одиночку. Гермиона стряхнула с рук остатки нервозности, опустила лицо в чашу и нырнула в темноту, сквозь ледяную толщу — и очутилась в начале. Сигнал тревоги. Хаос того дня она помнила плохо. Но теперь, как наблюдатель, была потрясена тем, что услышал Скорпиус в первые секунды. Видела каждый его испуганный вдох. Как он вцепился в нее. Она не могла сосредоточиться на этом, но издала вздох облегчения, когда Скорпиус исчез. У нее защемило сердце, когда увидела, как он отчаянно тянется к ней. Без маленького мальчика в комнате ее внимание было приковано к чему-то другому, и с этой выгодной позиции она прекрасно видела, как выдохнул Тео — от облегчения — прямо перед тем, как дверь разлетелась в щепки. Сердце бешено колотилось, каждый шаг приближал ее к неизбежному. Он ищет тебя. Взрыв все равно заставил ее вздрогнуть. Она сжалась, увидев, как ее тело отлетает в стену. В ловушке этого момента Гермиона почти машинально взмахнула рукой перед лицом — отгоняя пыль, навеянную воспоминаниями — и продолжила смотреть, как она с трудом поднимается на ноги. Медленно. А дальше ее захлестнуло волной пережитых эмоций. Смешиваясь, реальность и воспоминания погружали ее в ужас каждого мгновения. Вот она подкладывает пожирателям смерти записки. Вот натыкается на Падму, а затем ее поглощает череда накладывающихся друг на друга событий. Паника пульсировала в ее жилах, а страх ревел в ушах, когда она смотрела, как они убегают от Сивого. Впервые она по-настоящему посмотрела на него. В нем не осталось почти ничего человеческого, в его хищном взгляде угадывался ум. Глаза горели пугающим блеском. Падма была права, что волновалась из-за того, что они разделились. Погоня, закончившаяся вторым взрывом, заставила Гермиону сжать бок — воспоминание о боли от извлечения стеклянного осколка снова пронзило ее. К тому моменту, когда Сивый поймал ее, у нее кружилась голова от беспокойства, и слезы лились рекой, когда она наблюдала, как он без усилий сломал ей запястье, прежде чем слизать ее слезы. Было тяжело наблюдать, как она сопротивляется, беспомощно пинается, а затем предлагает себя в обмен на безопасность Падмы. От призрачного притяжения ее затошнило, и она потеряла ориентацию. Время мчалось вихрем, рисуя круги на краях ее взгляда, а потом замедлилось. Комната. Хижина. Лица. Все вокруг замерло на достаточное время, чтобы она смогла сфокусироваться на каждом размытом пятне. Сердце и голова бешено колотились, от этого ощущения ее затошнило, Гермиона на секунду закрыла глаза, затем посмотрела снова. Внимательнее. Первое лицо было ей незнакомо. Второе — смазанное изображение человека, которого она впервые увидела в пятнадцать лет: Родольфус Лестрейндж. А третье — кое-кто, кого она видела недавно во время слушания. Знакомое лицо. Кормак. Гермиона вырвалась из воспоминаний, задыхаясь, рухнула на руки и колени. Боль оглушила ее. Она хватала ртом воздух, тело сотрясали спазмы, такие, что мышцы напряглись с неумолимой силой. Сквозь рев в ушах она услышала, как кто-то выругался. Слезы полились без предупреждения. Ее запястье подогнулось, но вместо того, чтобы удариться головой об пол, она почувствовала, как ее обхватили чьи-то руки. Она прижалась ухом к груди человека, чье сердце билось так сильно, что она чувствовала это своей щекой. «Дыши.» Она так и сделала, возвращая себя в реальность, опираясь о твердую поверхность и на руки, обвившиеся вокруг нее. Обеспокоенные серые глаза изучали ее лицо в поисках следов травмы, которые он не мог увидеть — внутреннюю, кровоточащую рану под кожей. — Я же говорил тебе не… — Я видела все. *** 3 ноября 2011 г. С появлением Аптекарской розы в теплице совершенно не осталось свободного места. Гермиона шла рядом с Невиллом по тропинке, которая вела сквозь густую листву, и пыталась осознать это. Растения в горшках стояли на некогда пустых столах, обвивали уже перегруженные шпалеры, а некоторые и вовсе свисали с потолка — настолько густо, что заслоняли свет другим. Все вокруг по-прежнему пестрело красками и жизнью — в то время года, когда большинство растений обычно впадают в спячку. Заполненные столы служили напоминанием о мартовских мечтах — об этом самом моменте. — Тебе стоит серьезно подумать о расширении. — Или ты мог бы перестать складировать тут все свои растения из школы. Невилл склонил голову набок: — Тут нет ни одного моего растения. — Прости, что? — Я думал, ты в курсе, но, очевидно, это не так. — На его лице появилось легкое удивление. — Интересно. — Что интересно? И что ты думал, что я знаю? — Я думал, вы скоординировались… Ладно, неважно. Я просто скажу. — Он обвел рукой помещение. — Все эти новые растения — из теплицы Малфоев в поместье. Малфой настроил родовые чары под меня. Мы дальние родственники — через сестру моей прапрабабушки. Он озвучил четкие указания начать перевозку всего сюда. Гермиона ахнула: — Когда? — В конце августа. — Невилл все внимательнее на нее смотрел. — Я правда думал, ты знала. — Не знала. — Я и не думал, что у вас с ним все настолько серьезно, что он уже переезжает. — Он не переезжает. Он… Он знает, что я хочу наполнить теплицу всем, что может пригодиться для зелий. Я ему так и сказала. Однажды — во время его первого визита, и снова в прошлом месяце, когда открывалась ему, делясь мелочами, о которых до этого не рассказывала. Гермиону поражало не только то, что и сколько Драко запомнил, но и как долго он складывал по кусочкам все, что знал о ней. — Он определенно воплотил это в реальность, — Невилл огляделся, и его губы изогнулись в нежной улыбке, глядя на жизнь вокруг них. Чем дольше он говорил, тем больше оживлялся. — Я взял черенки растений, которые в природе не встречались уже больше ста лет, и позволил своим ученикам изучить способы их разведения. Он даже дал мне каталог семян и попросил выяснить, как их выращивать. Некоторые растения были утрачены много поколений назад. Гермиона потеряла дар речи. — Руководитель кафедры травологии заинтересовался проектом по возвращению этих растений в дикую природу и изучению их магических и обычных свойств, но у нас пока нет выделенного пространства для их культивации. Чем дальше они шли, тем сильнее Гермиона обдумывала все, что только что узнала. — Зачем он все это делает? — Возможно, он сохраняет свое наследие… а может быть, создает собственное. Сейчас твой шанс вырастить нечто свое. Гермиона прижала руку к сердцу. Ей не терпелось поделиться своими чувствами и мыслями, однако шанса так и не представилось, потому что из-за угла выглянул невероятно милый Скорпиус в защитных очках и помахал рукой в рукавице. По‑прежнему очаровательный инопланетянин, но теперь рядом с ним была Нарцисса, державшая Мяту. Он тепло и уважительно поздоровался с Невиллом, который опустился на колено, проявляя свою привязанность к мальчику. Он поднял руку и выжидающе посмотрел на Скорпиуса, от чего тот сморщил нос и на секунду заколебался, а затем неторопливо ответил на этот жест. Гермиона ни разу не видела, чтобы кто-нибудь «давал пять» настолько медленно. Невилл заулыбался так, словно они только что перешагнули через какой-то невидимый мост, о существовании которого она и не подозревала. — Прошу прощения за опоздание, — сказала Нарцисса в качестве приветствия и передала кактус Невиллу, когда тот снова поднялся на ноги. — Мой внук настоял, чтобы Меда надела на него варежки и очки перед тем, как мы оставили ее готовить обед, так что кактус ему было не унести. — Безопасность превыше всего! На щеках Скорпиуса появились ямочки. — Вы сегодня работаете? — спросил Невилл. — Нет, всего лишь привела Скорпиуса. Возвращаюсь домой прилечь. — Только когда она сцепила пальцы, Гермиона заметила, как дрожат ее руки. — День выдался не из приятных. Невилл воспользовался моментом, чтобы спросить Скорпиуса, не хочет ли тот проверить, как там лилейник, который, к его большому удивлению, распустился как раз перед свадьбой. С тех пор он не упускал ни одной возможности посмотреть, как тот растет и меняется с каждым визитом. Когда Невилл и Скорпиус свернули за угол, Гермиона обернулась к Нарциссе. — Хотите поговорить? — Не особенно. Но проследите, чтобы мистер Лонгботтом сегодня не занимался обрезкой. В этом деле он уже поднаторел, но я бы предпочла, чтобы он использовал другой метод для обрезки деревьев. — Хорошо. — Когда Вы собираетесь расширить чары? — Вопрос был адресован Гермионе. — Я знаю, что в Вашем нынешнем состоянии Вы не решаетесь на многое, и дальнейшее их расширение затруднит работу в одиночку, но Вы больше не одиноки, мисс Грейнджер. — Я… — Она скрестила руки на груди. — У Невилла и без того полно обязанностей, не хватало еще заниматься моим садом. Я… — У Вас хорошо получается строить предположения, не располагая всеми фактами. Мистер Лонгботтом — не единственный, кто ухаживает за Вашими растениями. — Драко? — Удивление охватило ее вновь, хотя, казалось бы, она уже привыкла к сюрпризам от него. — Он же слишком занят… Прежде чем Гермиона успела задать следующий вопрос, Нарцисса сказала, что устала, и удалилась. Некоторое время она стояла, немного ошеломленная, но быстро взяла себя в руки и направилась туда, где Невилл и Скорпиус устроились за ее рабочим столом в углу. Мальчик сидел на табурете, чтобы все видеть. Когда Гермиона присоединилась к ним, Невилл отошел за подходящей почвой. — Знаешь, что мы сегодня будем делать с Мятой? — спросила она у Скорпиуса. — Пересаживать, — мягко ответил он. Каждое его слово было для нее бесценным, и наблюдать, как он все увереннее использует речь, было поистине чудом. Не снимая перчаток, он слегка постучал по новому горшку. Он был старым и смутно знакомым, но Гермиона не могла вспомнить, где видела его раньше. — Именно, — она улыбнулась. — А знаешь, зачем мы это делаем? — Чтобы было место. — Правильно. — Гермиона сделала паузу. — Это мистер Невилл тебе сказал? Он гордо кивнул. — Итак, у нас есть новый горшок… Почему ты выбрал именно его? Я думала, ты захочешь синий. В конце концов, синий ведь его любимый цвет. — Его выбрал папа. — Оу? Но дальнейшим расспросам помешал вернувшийся Невилл — в драконьих перчатках и с мешком грунта для кактусов. Он принялся за работу, разравнивая почву лопаткой по краям, прежде чем отодвинуть ее в сторону, и объясняя все по ходу дела. Он позволил Скорпиусу помочь подготовить новый дом для Мяты, набрать лопаткой новую землю и наполнить горшок нужным количеством. И хотя на рабочем столе земли оказалось гораздо больше, чем в горшке, лицо Скорпиуса, покрасневшее от смущения, светилось радостью и решимостью продолжать начатое. — Это старый горшок? — Вообще-то он из оранжереи Малфоев. — Невилл заглянул внутрь. — Руны на дне меняют его цвет, когда требуется полив или какой-то другой уход. Еще они при необходимости защищают растение. Никогда раньше такого не видел, но, похоже, на все их горшки наложены такие чары. Без сомнения, такой выбор горшка был сделан исключительно для удобства Скорпиуса. — Когда пересаживаешь, следи, чтобы кактус оказался на той же глубине, что и в старом горшке, — спокойно продолжал Невилл, пошагово объясняя процесс. — Нельзя менять слишком многое — это может испугать растение. Скорпиус внимательно наблюдал, как Невилл бережно извлекает кактус из старого горшка. Он выглядел еще более взволнованным, чем сама Гермиона. Невилл работал аккуратно, стряхивая лишнюю землю с корней. — Обычно кактусы не пересаживают так рано, но ты так хорошо заботился о нем, что он перерос свой дом. — Гермиона не могла не обратить внимания на параллели. — Ты должен очень гордиться собой. И он гордился. Его улыбка излучала уверенность. Когда Невилл поместил растение в землю, Скорпиус тут же взялся за работу, засыпая пространство вокруг корней. — Теперь мы поставим его обратно на подставку и дадим привыкнуть к новому дому. Через неделю можно будет полить. Договорились? Скорпиус посмотрел на старый горшок, наполовину заполненный старой землей и бережно взял его в руки — так же, как делал это уже много раз. Гермиона понимала, почему он ему так дорог. — То, что мы меняем горшок, не означает, что мы избавляемся от старого в пользу нового. Мы сохраняем его, чтобы использовать снова. Он станет домом для другого растения. — Может, для одного из твоих реабилитируемых? Предложение Невилла оживило Скорпиуса, и он принял протянутую Гермионой руку, осторожно вставая со стула. Потом подпрыгнул и, казалось, хотел подпрыгнуть снова, прежде чем застенчиво улыбнуться ей, но все было в порядке, она улыбнулась в ответ — в точности так же. В этих мелочах он был гораздо игривее, чем она когда-либо его видела. — Все готово, — Невилл наклонился и поднял книгу. — Хочешь проверить все вместе со мной? Скорпиус кивнул. — А книга зачем? — спросила Гермиона. — Это схема, чтобы ничего не упустить. Скорпиус… очень организованный. Он весь день ходил за мной, пока мы ее составляли. Думаю, он сделает то же самое, когда ты решишь увеличить пространство. — Хмм. — Она посмотрела на мальчика сверху вниз. — Как ты думаешь, мне стоит сделать это место больше? Голубые глаза расширились от такой перспективы. — Мне придется все переставить и... Они повернули головы, когда вошли Падма и Луна, озябшие, но быстро привыкающие к теплу.д Луна обнимала Невилла, Падма приветливо улыбнулась. Скорпиус протянул ей руку, и она приняла ее. — А вы что здесь делаете? — Луна как раз направлялась сюда, когда я вышла из Камина. У меня первая смена через час. — Снимать проклятия и убирать разные последствия стихийной магии — хвосты, например — хороший способ вернуться в ритм. — Гермиона похлопала ее по спине. — Зачем кому-то терять хороший хвост? — нахмурилась Луна. Скорпиус пожал плечами, как будто тоже не понимал, Невилл усмехнулся, а Падма и Гермиона обменялись взглядами. — Хвосты — это мило, но... — Луна поднесла руку к подбородку. — Полагаю, магглов смутил бы вид человека с хвостом. — Если только не на Хэллоуин, — сказала Гермиона. — В следующем году давайте все наденем хвосты. Ты тоже, Скорпиус. Глаза его округлились от изумления, потом он покраснел и кивнул, утыкаясь лицом в ее ногу. Она погладила его по волосам, пока он не отступил, все еще слегка красный от смущения. — Готов? — спросил Невилл, и Скорпиус кивнул. — Давай начнем с деревьев. Луна пошла с ними, а Скорпиус шел между взрослыми — но только после того, как Гермиона помогла ему снять перчатки. Она заметила, как Луна с нежностью посмотрела на мальчика, прижавшего раскрытую книгу к груди, по памяти указывая в сторону деревьев. — Твое предложение все еще в силе? — спросила Падма, когда они остались вдвоем. — Конечно. На ее лице отразилось облегчение. Гермиона сказала троице, что проводит Падму до дома, а когда они закончат — пусть ведут Скорпиуса на обед. После пребывания в теплой теплице прохладный воздух обжег кожу, но это длилось недолго. В оранжерее тоже было тепло. Дафна и Пэнси сидели на диване, а вошедшая Андромеда, едва завидев их, спешно покинула комнату. Гермионе понадобилось ровно одно мгновение и один взгляд, чтобы понять, почему. Пэнси выглядела воинственно. И Гермиона знала, что лучше не бросаться очертя голову в эту бурю. — Не ожидала визита. — Вообще-то, мы только что пришли, — с подчеркнутой любезностью сказала Дафна, но в голосе у нее прозвучало предупреждение. — Вы обе уже поели? — Нет, и я не голодна, — не удосужившись скрыть раздражения, отозвалась Пэнси, окидывая взглядом комнату. — Ты теперь тут живешь? — Нет. Даже если бы это стало возможным, в ней росло сомнение, там, где прежде его не было. Дом оставался уютным и знакомым, но в самой его сути что-то изменилось. Все чувствовалось иначе. Чего-то не хватало, и сколько бы ночей она не провела без сна, игнорировать слона в комнате получалось все хуже и хуже. — Что случилось, Пэнси? — Потому что ходить вокруг да около смысла не было. — Ты явно не в духе. — Я как-то сказала, что в ссоре между тобой и Драко всегда выберу его. Что ж, сегодня я спросила у него, как у вас дела, а он замкнулся и отказался со мной разговаривать. Так что мы собираемся обсудить это или... — Мы не будем это обсуждать, потому что то, что произошло, касается только нас двоих. Я не выношу свои отношения на всеобщее обозрение. Пэнси отшатнулась, как будто ее ударили. — Ух ты, иногда я забываю, какой стервой ты можешь быть. Спасибо за напоминание. — Это не… — Отношения? — Падма подняла обе руки. — Ты сказала «отношения». — Я… Да, сказала. — Ну конечно у них отношения, он без ума от нее! Я никогда не видела, чтобы ему было не все равно на кого-то вне семьи. Это чертов бред, что я вообще должна тебе это объяснять! Он заваривает тебе чай! Он тебя слушает! Он учится ухаживать только ради тебя. Когда ты была без сознания, он часами сидел рядом. Ты любишь Скорпиуса — ну как он может не… — Пэнси, — медленно сказала Гермиона, пытаясь сохранить самообладание. — Я еще не закончила. Чего ты хочешь, Гермиона? Потому что Драко старается, анализирует, прислушивается… — Его! — Гермиона взорвалась без предупреждения, задыхаясь от правды. — Я… я хочу его, но все не так просто. И Драко… он понимает. Если хочешь знать, он дает мне время подумать. — Она обхватила запястье ладонью. — Пространство, которое сложно выдерживать, но я уважаю его выбор и знаю, что он прав. Мне нужно примириться… — С чем тебе, прости, нужно примириться? — Я не обязана оправдываться перед тобой в своих сомнениях и страхах. — Страхах? — Пэнси отпрянула, будто это слово ее оскорбило, а Дафна с Падмой неловко переминались с ноги на ногу. — Ты чего боишься? Или точнее — как ты можешь бояться? — Прости, что? — Гермиона шагнула вперед. — И это говорит человек, за которым два месяца назад гнались по лабиринту из живой изгороди. — Ты должна быть лучше меня! — Пэнси сжала ее плечо. — Или хотя бы смелее! Ты остановила больше десятка Пожирателей смерти и самого Сивого — а с чувствами справиться не можешь? Да ты, мать твою, издеваешься?! — Все не так просто. — Гермиона высвободилась из рук Пэнси. — Даже года не прошло, я спустя четыре месяца думаю не просто об отношениях, а о жизни? С ним? Со Скорпиусом? Вы не представляете, как тяжело переварить перспективу стать не только матерью для ребенка, который только что потерял свою, а воспитывать его. Не говоря уже о партнерстве с мужчиной, который сам до конца себя не понимает. Нам обоим есть над чем поработать, нужно многое обсудить. И одно дело давать ему советы, но совсем другое поддерживать его, что бы с ним ни происходило. Это не решение и не обязательство, которое я приму по наитию или легкомысленно. Гермиона была практична. Пожертвовать собой и своей личностью она не могла, но и оставаться прежней тоже. Для Скорпиуса ей легко было найти место в сердце. Он уже там был, прежде чем она это осознала. Драко, напротив, был иным, противоречивым, и чтобы понять его, требовалось гораздо больше усилий. Не потому, что ей было трудно испытывать к нему чувства — наоборот, с этим как раз не было проблем. И каждый раз, когда она думала о жизни с ним, перед ней вставал образ — как ее мир сплетается с его, и она падает в это чувство, во времени и пространстве, без опоры, но без страха. Она уже падала. И именно поэтому она боялась. — Это не то же самое, что... — А как ты узнаешь, если не попробуешь? — спокойно спросила Дафна. — У меня только один шанс. Скорпиус заслуживает большего, чем человека, который снова вынужден менять всю свою жизнь — и снова не по своей воле. И Драко заслуживает большего. Я хочу этого для них, очень. Но я хочу этого и для себя… — Ты любишь его. Гермиона застыла на месте, услышав заявление Дафны, и дико заморгала. — Я... да. Люблю. Затем у нее вырвался истерический смешок, а глаза наполнились слезами, когда гнев Пэнси заметно остыл. — Люблю. Я еще не готова, но я люблю. Я не планировала этого, но это случилось. Я все кручу в голове, пытаюсь понять, как будет лучше, а потом думаю — а вдруг все пойдет наперекосяк? Думаю о том, что не все бывает навсегда. Думаю о том, сколько придется поменять, чем пожертвовать, и… — Ты — часть их счастья, но оно не полностью лежит на твоих плечах, — перебила Падма, не дав ей совсем захлебнуться. — Ты так привыкла быть одна, что тебе трудно быть частью чего-то, не беря при этом на себя всю ответственность. А под таким давлением невозможно двигаться вперед. Это изматывает. Если ты уже думаешь о том, чем пожертвуешь, еще до того как действительно начнешь — неудивительно, что ты застряла. Блейз… Падма улыбнулась, провела рукой по волосам и дотронулась до шрама. — Я понимаю, как ты себя чувствуешь, Гермиона. Мне тоже было тяжело в начале. — Я всегда хотела узнать, как у тебя получилось. Построить отношения с Блейзом и при этом сохранить независимость. — Мы шли шаг за шагом. И пришли к этому вместе. По общему признанию, поначалу он отдавал больше, чем я, но как только я поняла, что любовь может означать легкость, а не борьбу, и как только я научилась доверять, для меня стало естественным отдавать ему все и верить, что он этого не разрушит. Я должна была довериться, прекрасно понимая, что он может все сломать. Конечно, у нас есть проблемы, есть вещи, из-за которых мы всегда будем спорить, и моменты, когда он меня ужасно бесит. Но в итоге — он стоит всех ссор. Я однажды выбрала любить его всего, и каждый день выбираю это снова. — Думаю, ты боишься не обязательств, Гермиона, — Дафна наконец встала. — Думаю, тебя пугает то, насколько легко все получилось. Сама того не замечая, ты стала частью семьи. Это, по сути, идет вразрез со всем, с чем ты уже сталкивалась в прошлом, когда тебе приходилось бороться и цепляться за что угодно каждый божий день, чтобы достичь того, чего ты хотела. Пэнси перевела взгляд с Падмы на Дафну, затем на Андромеду, которая показалась в дверном проеме, но никто из них этого не заметил. — Подпишусь под каждым словом. Черт, я сама еще до конца не разобралась, но… я больше не хотела упускать шансы. Я захотела быть счастливой. И не то чтобы Перси — единственный источник этого счастья. Это я сама. Но он — часть этого. — Драко не смирится с тем, что я так скоро к нему подойду. Четыре дня назад он сказал мне, что ни один мой аргумент не заставит его остаться.— Гермиона опустила глаза, внезапно почувствовав сильную усталость. — Не думаю, что слов будет достаточно. Протянутая Пэнси рука была предложением мира, которое Гермиона приняла. Ее слова навели ее на мысль. — Поступки всегда говорят громче слов. *** 5 ноября 2011 г. Хотя первая смена Падмы прошла гладко, эта выдалась куда тяжелее — один сложный случай за другим, и им приходилось работать сообща, чтобы поставить каждый диагноз. Когда наконец выяснилось, что последний пациент контактировал с химерами и получил царапину, из-за которой оказался при смерти, и медики перевели больного в соответствующее отделение, Падма опустилась в кресло. Они обе выдохнули. — Придется составить рапорт. — Несмотря на годы, проведенные вдали от министерства, в ее памяти всплыли всевозможные законы и кодексы. — Думаю, он столкнулся с детенышем. Иначе был бы уже мертв. — Мне любопытно узнать, как это произошло. — Вероятно, что-то незаконное. — Они обменялись взглядами, и Гермиона хихикнула. — Определенно незаконное. Падма рассмеялась, но смех ее угас, когда она потерла шею, поворачивая ее из стороны в сторону. Она устала, и пора было заканчивать. Оставалось немного бумажной работы — с этим Гермиона могла справиться с помощью Самопишущего пера, прежде чем они отправятся обратно к Малфоям на поздний чай, сделают несколько упражнений для рук и обсудят прошедшую смену. — Как ты себя чувствуешь? — Гермиона не смогла скрыть беспокойства в голосе. — Все в порядке. Просто немного болит голова. Ничего такого, с чем не справится зелье. Гермиона достала из сумки флакон и предложила подруге. Падма согласилась, но выпила только половину, затем закупорила флакон и вернула обратно. — Готова к заполнению медицинских карт? — А когда я вообще бываю готова? Нет, но если объединимся, будет легче. Гермиона тихо выдохнула, собирая все обратно в свою бисерную сумку. — Ты скучаешь по всему этому, да? — внезапно спросила Падма. На этой смене Гермиона будто вернулась в режим исследователя — решала задачи, с которыми они сталкивались, пока Падма накладывала исцеляющие заклинания. Было гораздо проще занять пассивную позицию в команде. Она даже не подумала о том, насколько сложно ей стало использовать сложные чары левой рукой. Последние несколько часов они задавали друг другу вопросы, задействуя ту часть ее сознания, к которой она не обращалась со времени нападения. И это ощущение — быть полезной, помогать, пусть и косвенно — было приятным. Она чувствовала себя нужной. — Я скучаю по работе, но еще больше по исследованиям. По готовке и даже по зельеварению. Но больше всего… я скучаю по садоводству и занятиям жестовым языком со Скорпиусом. Про себя она добавила еще кое-что, по чему скучала. По тому, как Драко брал ее за руку — без колебаний. О близости. — Я скучаю по своим волкам, — призналась Падма. — Никто из них не переносит Адкинса, который ведет групповую терапию в мое отсутствие. Хотя я, конечно, благодарна. Малфой проследил, чтобы в прошлом месяце для них сварили достаточно аконитового зелья. — Он сам?.. — Сварил ли его сам? Нет, он поручил это задание десяти мастерам зелий из Университета на весь следующий год. Оплатил все ингредиенты и остальное. — Как? — Это было дорого. И превышало их существующий бюджет. — Невилл кое-что рассказывал, но об этом — нет. — Он предложил несколько способов сократить расходы. Отдел гербологии поставляет часть ингредиентов, зелья варят ученики-стажеры, Блейз и Дафна закупают остальное. И ведь действительно — почему мы сами не придумали что-то подобное, когда все начинали? — Мы не привыкли просить о помощи. Падма усмехнулась: — Я и сама с этим до сих пор борюсь. — Правда? — Гермиона нахмурилась. — Но Блейз же… — Позволяет мне решать проблемы по-своему. Но когда я исчерпываю все варианты, приятно осознавать, что у меня все равно есть на кого положиться. Даже если я почти никогда этим не пользуюсь. Гермиона обдумывала это еще два часа, пока они вместе заполняли карты в свободном кабинете. Они уже собирались уходить, когда сработала тревога. Инстинкт заставил их застыть в страхе всего на мгновение. Один парализующий удар сердца. Глубокий вдох. Когда они вместе с другими целителями и меди­ведьмами высыпали в коридор, стало ясно: это не сигнал безопасности. Это сигнал экстренной помощи. Ожидалось массовое поступление пациентов. А это означало одно. Что-то случилось. Согласно новым протоколам безопасности, им полагалось разбиться по парам, и Гермиона выбрала свою напарницу еще до того, как прозвучал вопрос. Сигнал прозвучал второй раз — как раз в тот момент, когда их нашла Сьюзан. — Вас обеих не должно здесь быть. Только не после того, как… — Почти все присутствующие были здесь в тот день, — возразила Падма. — Но не все пострадали так, как вы. — Она закатила глаза, увидев их упрямые взгляды. — Ладно. Но не разделяйтесь. Никакого геройства, Гермиона, я серьезно. Ни одного заклинания левой рукой. Падма, тебе — не перенапрягаться. — Да, мам, — пропели они в унисон, чем заслужили недовольный взгляд. Что Гермионе нравилось в партнерстве с Падмой и Сьюзен, так это знание того, что ее коллеги не менее компетентны. Когда они перешли в режим экстренного реагирования, все бросились расчищать кровати и свободное пространство. Они работали молча, запасаясь зельями и мазями, не зная, к чему именно готовятся. Появился взъерошенный Тео, а рядом с ним Роджер, готовый ввести их всех в курс дела. — Час назад произошло нападение на переполненном матче по квиддичу. На трибунах присутствовали сотрудники Министерства. Было слышно, как Сьюзен ахнула, когда их всех осенило. Матч «Пушек». Рон. — Число раненых неизвестно. Число погибших неизвестно. Министр получил незначительные травмы, но находится в безопасности. Члены Визенгамота, которые были на матче, получают помощь в частном порядке. Нам только что сообщили, что аврорам удалось взять ситуацию на стадионе под частичный контроль. Мы можем отправить две бригады. Пациенты будут поступать по мере того, как их вытаскивают из-под завалов. — Завалов? — переспросил кто-то. — Каких завалов? — Взорвалась бомба. Почти половина поля разрушена. Все оказалось гораздо хуже, чем ожидалось. Гермиона напряглась и посмотрела на Падму, затем на Сьюзен, которая была явно потрясена новостями. Ропот усилился, когда все начали высказывать свои опасения за друзей и семью, которые, как они знали, присутствовали на игре. Сотрудники Министерства, получившие бесплатные билеты и пришедшие с семьями. Чиновники. Авроры и члены Оперативной группы, которые, вероятно, сражались среди обломков. — Мы не уверены, было ли это биологической атакой, но в целях безопасности каждого пострадавшего будем принимать как потенциально отравленного. Все, кто не подвергался воздействию яда, обязаны немедленно надеть защитные комбинезоны. Те, кто уже был в зоне поражения, должны тоже их надеть — желательно, но не обязательно. Надели все. Без исключения. — Может быть, Рон не пошел. — Падма пыталась быть голосом разума, но в ее голосе звучала неуверенность. — Может быть… — Он пошел. Я говорила с ним перед выходом, — Сьюзан выдохнула, сжав переносицу пальцами, и глубоко вдохнула. — Сейчас начнется гребаный ад. Она не ошиблась. Пациенты начали появляться один за другим, пока кабинет не завалили телами. Самые тяжелые случаи. Израненные. Кровоточащие. Обожженные. Кричащие. В панике. Покрытые сажей и кровью. Все смешалось в хаотичное месиво — Падма и Сьюзен работали, а она ассистировала, стараясь не дать ходу одной навязчивой мысли. Но когда когда появился первый аврор в критическом состоянии, который не выжил, это снова всплыло в ее сознании. Гарри там. Рон тоже. Как и Драко. Время текло сквозь пальцы, пока Гермиона переходила от койки к койке вместе с напарницами. Она не колдовала — только давала указания и решала проблемы на ходу. Она находилась достаточно близко к эпицентру, чтобы кровь и сажа на ее защитной мантии быстро перестали иметь значение. Не было времени осознать, кого они потеряли и кого удалось спасти. Не было времени вздохнуть или передохнуть. Это было еще не все. И еще. И еще. Навязчивая мысль не давала ей покоя, заставляя искать знакомые лица. После того, как они стабилизировали сильно обожженную женщину, все трое переглянулись. Падма обняла Сьюзен, сдерживаемые эмоции просились наружу. Как-то так получилось, что Гермиона оказалась между ними, прислонившись к Падме, и все трое были уставшими и измученными, но все же смогли перевести дух. Бой был еще не окончен, но Роджер подозвал их к себе, попросив заняться пациентами с менее тяжелыми травмами. — Мы начали ротацию . Вы уже слишком долго на ногах. Гермиона, взглянув на часы, увидела, что уже за полночь. Время, отведенное Падмой, истекло несколько часов назад. Но уходить никто не собирался — раненых было слишком много. Временное затишье в палатах с тяжело ранеными оказалось настоящим спасением, но едва они вошли в палату с теми, чьи раны были не такими серьезными, как Гермиона сразу нашла того, кого искала весь вечер. Гарри. Ранен — неглубокая рана от заклинания, но, судя по всему, он больше волновался за Рона, у которого были сильно обожжены грудь и рука. Покрытый сажей, за исключением рыжих волос, он выглядел гораздо более расслабленным, чем следовало бы, учитывая его травмы. — Меди­ведьма дала мне лучшее обезболивающее на свете, — он улыбнулся, обнажив все свои зубы, ярко-белые, контрастирующие с копотью, которой он был покрыт. — Я себя чувствую невредимым… Нет, подожди — непобедимым? Гермиона с облегчением выдохнула. Падма — тоже, и тут же начала его осматривать. А вот реакция Сьюзан показалась Гермионе странной. Она сразу напряглась, как только его увидела. Отступив на шаг, чтобы провести дрожащей рукой по волосам, она закрыла глаза, словно медитируя. Или считая до десяти. Или до ста. Честно говоря, она выглядела разъяренной. — Где Драко? — Гермиона не могла больше ждать ни минуты. — Я потерял его из поля зрения довольно рано. Что ничуть не успокоило ее тревожные мысли. Не имея возможности связаться с ним или переместиться к нему, она могла только ждать. — Ожоги третьей степени, — объявила Падма, удалив оставшуюся часть обгоревшей рубашки Рона и медленно начиная наносить настойку бадьяна. — Что произошло? От пересказа у Гермионы скрутило живот. Взрывающиеся осветительные шары прямо во время игры. Пожиратели Смерти, вынырнувшие из толпы. Хаос. Гарри упомянул, скольких им удалось захватить. — Моя секция не обрушилась. Я обжегся, пытаясь вытащить кого-то— — Ты полный идиот. — Движением, которое потрясло их всех, Сьюзан оттолкнула Падму и ударила Рона по здоровой руке. Он выглядел потрясенным, но затем это выражение сменилось чем-то мягким, довольным и странно счастливым. — Перестань улыбаться, кретин, — Сьюзан нахмурилась еще сильнее, а улыбка Рона только расширилась. — Не перестану. Ты волновалась за меня. Такого игривого Рона Гермиона не видела уже годами— и никогда раньше с ней. Никто не был более недоволен этой ситуацией, чем сама Сьюзан Боунс. — Вот почему я продолжаю отказывать тебе. Чертов… Никто не просил тебя быть чертовым героем. — Прости? — Запущенный случай гриффиндорского геройства.— Она попыталась отойти, но он легко приобнял ее за талию, не давая ей сбежать. Сьюзан выглядела смирившейся и раздраженной одновременно. — Вы все меня в могилу сведете . — Зато скучно точно не будет, — Рон надул губы. — Только не бей снова. Я же ранен. — Я обязана! Я была на грани срыва несколько часов, а ты тут шутишь как идиот. — Сьюзан сжала кулак у бедра. — После всего этого я заслужила бекон, как минимум, после этого дерьмово… — Простите. — Падма щелкнула пальцами. — Но что, черт возьми, здесь происходит? Сьюзан замерла. — Мы встречаемся, — громко прошептал Рон. — Ну или будем, когда я выполню десять подвигов Геракла. — Вообще-то двенадцать, — невозмутимо заявила Сьюзан и повернулась к аудитории. — Я дальше сама справлюсь. Обсудим на следующем девичнике. — Мы определенно обсудим это, — Падма хитро прищурилась, к явному раздражению Сьюзен. — Пэнси просто с ума сойдет… — А меня пригласят? — Гарри с надеждой посмотрел на нее. Удрученный тем, что на его вопрос ответили тремя «нет», Гарри первым покинул палату, когда Сьюзан отослала их, чтобы заняться лечением Рона в одиночку. Она пообещала найти их, как только он будет стабилен и в безопасности. — Это было... — Гермиона замолчала, не зная, что сказать, и чувствуя странное веселье, несмотря на все свои тревоги. — Сюрприз, которого даже я не ожидал. — Гарри ухмыльнулся. Они рассмеялись — коротко, с облегчением, — и тут снова сработала сигнализация, напомнив, где они находятся и что все еще происходит вокруг. — Мне нужно вернуться... — Когда пойдешь обратно… — Гермиона шагнула ближе. — Ты не мог бы… — Тебе не нужно просить, — Гарри положил руки ей на плечи. — Малфой мой напарник. Я его найду. — Я знаю. Просто… должна была убедиться, потому что… — Я знаю. — Спасибо. Падма вылечила порез Гарри и отпустила его обратно на поле. Они вернулись к пациентам, но ждать долго не пришлось — вскоре в другом конце палаты поднялся шум. Падма как раз накладывала повязку бойцу из Оперативной группы, когда Гермиона услышала его голос. Она бросилась на звук — и застыла: Гарри и Драко тащили между собой тяжело раненого Кормака Маклаггена и одновременно спорили с Целителем, лицо которого становилось все мрачнее с каждым шагом. — Это зона для некритичных, отведите его.. — Наверху нет мест, — пояснил Гарри раньше, как Драко успел что-нибудь сказать. — Он не может ждать. Из его ран сочилась кровь, заливая пол под ногами. — Я понимаю, но у нас есть порядок... — Мне похер твой порядок, — огрызнулся Драко. — Он нужен мне живым. И Гермиона знала почему. — Есть протокол… — Мы возьмем его. — Гермиона заговорила одновременно с подругами. Сьюзан показалась из-за шторы, отгораживающей кровать Рона, а голос Падмы раздался у нее за спиной. Повисла короткая пауза — миг, когда они молча признали, насколько ценят друг друга — а затем все завертелось. Сьюзан скомандовала Гарри и Драко отнести Кормака туда же, где лежал Рон, наскоро перевязанный и уже спящий, хоть и все еще грязный. Падма трансфигурировала из собственного ботинка койку, на которую они вдвоем осторожно его положили, пока Гермиона впервые смотрела на человека, чью жизнь им нужно было спасти. Кормак был едва узнаваем из-за слоя сажи и явно сломанных костей. Из его глаз и носа текла кровь, он едва дышал, когда закашлялся, и кровь потекла из его рта. — Повреждения внутренних органов. Множественные переломы. Проверьте его на наличие яда и... — Мы займемся. Сьюзан и Падма приступили к работе. Гермиона отошла к Гарри и Драко, стоявшим чуть поодаль и говорившим вполголоса. — Что произошло? — Он был в той части трибун, что обрушились. Один Пожиратель пытался его добить, когда Малфой его нашел, — Гарри смотрел на Драко, стоявшего рядом, молча и как будто отстраненно. Впервые она внимательно посмотрела на него. Помимо испачканной кожи и разорванной рубашки, из-под которой виднелась рваная рана, он не выглядел раненым. Просто напряженный и задумчивый, хотя, вероятно, немного взвинченный после прошедшей ночи. Облегчение было настолько сильным, что она не сразу нашла слова. — Это было покушение. — В тоне Драко не было никаких предположений. Только констатация факта. — Ты не можешь знать этого наверняка, Малфой. — Я рассказал тебе, что Грейнджер раскопала в своей памяти, а теперь еще и это? Это не совпадение. Нет. Не совпадение. — Мы приставим к нему охрану. — Гарри посмотрел вниз и поморщился. — Пусть кто-нибудь обработает твой бок. — Пустяковая царапина. Драко отправился в неизвестном направлении, но Гермиона все равно последовала за ним, извинившись перед понимающим Гарри. — Позволь мне исцелить тебя. Каким-то образом он услышал ее голос посреди этого хаоса. Драко остановился. Они оказались в пустой комнате. — Ты не можешь творить сложные заклинания своей... — Драко резко вдохнул, когда она, не обращая внимания на боль, прижала руку к его ране и, закрыв глаза, произнесла заклинание. Тепло от прилива силы в ее венах вспыхнуло, а затем отступило. Гермиона убрала руку, осматривая кожу, которая выглядела так, словно на ней никогда не было повреждений. Дело сделано. — У тебя дрожат руки. — Я не заметила. — Гермиона посмотрела на свои руки, затем на него. — По крайней мере, это всего лишь царапина. Ты жив, не ранен серьезно или что-то похуже. — Ты была... — Конечно, была. Я все еще есть. И хотя я знаю, что ты снова туда пойдешь, и между нами все… так, как есть, просто… будь осторожен. — Она не прикоснулась к нему, но с трудом подавила желание. — Я... Дверь распахнулась, и на пороге показался Гарри. — Кормак не дышит. Как выяснилось, на него подействовало темное проклятие, и им потребовалось две пары рук и тридцать минут работы, чтобы вернуть Кормака к жизни. Когда он наконец пришел в себя, Гарри и Драко уже вернулись на поле боя. Пока Гермиона перевязывала раны, Падма и Сьюзан просмотрели краткое исследование Гермионы о долгосрочных последствиях заклинания, которым он был поражен. Глаза Кормака тут же стали безумными, и он начал вырываться, брыкаться и пытаться заговорить, хотя у него ничего не получалось. Падме пришлось влить ему в горло успокоительное, чтобы он расслабился. Последние его слова были неразборчивыми, смазанными, но все это время он смотрел на Гермиону, беззвучно шевеля губами, пока не закрыл глаза. Это зрелище не выходило у нее из головы до самого конца смены. Было почти три часа ночи, когда Гермиона вышла из камина Малфоев. Драко еще не вернулся. Неудивительно. Но это не помешало ей проведать Скорпиуса, который крепко спал под искусственным звездным небом. Нарцисса тоже отдыхала. По словам Китинг, которая вязала что-то для своих внуков, ночь прошла без происшествий. Гермиона приняла душ, переоделась и выпила свои зелья. Слишком беспокойная и разбитая, чтобы заснуть, она обнаружила, что сидит на диване у камина в кабинете Драко. Хотя… кого она обманывает? Она ждала. Думала. Позволяя адреналину, накопившемуся за всю ночь, улечься, пока его место не заняла ясность, заставившая ее задуматься обо всем, что она узнала, и о словах, которые были сказаны. Гермиона завернулась в его одеяло и легла, глаза ее были тяжелыми, но открытыми. Она знала. Сколько бы она ни пыталась бороться с этим, желание всегда оказывалось сильнее, чем усилия, которых потребует путь к его исполнению. Перемены. Пространство, которое придется освободить, чтобы заполнить пустоту. Стоит ли оно того? Она понятия не имела, но, возможно… Возможно, Падма была права. Это не то решение, которое нужно принимать в одиночку. Знания не всегда приходили в результате исследований и теоретических размышлений; иногда они приходили в результате практических действий. Иногда для этого требовалось сделать такой шаг и... убрать захламленный стол, расширить теплицу и отказаться от старых привычек, чтобы освободить место. Как это сделал Драко. Да, был страх потерпеть неудачу. Страх начать все сначала и борьба, которую она вела внутри себя, пытаясь примирить свое сердце с разумом и независимой душой. Но было и другое, более сильное чувство. Страх упустить возможность. И этого было достаточно, чтобы остаться там, где она была, и ждать, но в конце концов сон все-таки настиг ее. Ей снилось все и сразу. Пустота и возможности. Словно тепло от камина в холодной комнате, сны ласкали кожу. Цветущие лилии, детский смех, звездное небо над ними и повзрослевший Скорпиус, уютно устроившийся между ними. Все затуманилось и превратилось в сон, настолько явственный, что ей показалось, будто она проснулась. Гермиона почти видела счастье в глазах Драко. Слышала отголоски обещаний, которыми они обменялись. Вдыхала запах роз, окружавших их. Чувствовала его руку в своей. И вкус улыбки на его губах. Она плыла все дальше и дальше, пока не перестала мечтать о чем-либо другом. Влюбиться в Драко было как постепенно успокаиваться после долгого дня. Не потому, что она этого хотела, а потому, что не могло быть по-другому. Было уже поздно, день был длинным, и пришло время уходить. И, подобно сну, любовь не требовала усилий, как только она переставала бороться. Как только сомнения улеглись и карусель мыслей замедлилась, позволив ее разуму максимально расслабиться, уступив место сердцу все встало на свои места. Осознание того, что она влюблена, сбивало с толку не меньше, чем осознание того, что она заснула на диване, но обнаружила себя в постели. В их постели. В отличие от Орфея, Гермионе не нужно было оборачиваться, чтобы сердцем почувствовать, что он рядом с ней. Надежный. Безопасный. Настоящий. Любовь была не просто чувством — это был выбор, который она наконец сделала, отпустив край утеса, за который так долго держалась. Принятие пришло вместе с капитуляцией. Истинный покой оказался в свободном падении.

Вначале мечты кажутся невозможными, потом — маловероятными, а в конце — неизбежными.

Кристофер Рив