Вернутся к фанфику

LIX. ПоКУСЬение на рейхсфюрера и «Придурки»

25 июля 2026, 00:21
Рейхсфюрер ковылял по бесконечному коридору, прижимая к груди искусанную конечность с такой интимной мукой, будто это была не рука, а оторванное крыло архангела. Его шелковый халат — подарок фрау Миллер из отдела пропаганды, расшитый серебряной нитью — теперь висел на нём жалкими лохмотьями. — когти рыжего исчадия ада оставили на нём длинные, кровавые прорехи, словно сама природа мстила за оккультные опыты. Молочная по оттенку ткани пижама в крупный зелёный горошек, видневшаяся в прорехах, была не лучше: на рукаве расплывалось тёмное алое пятно, а воротник болтался на одной нитке, как наспех снятый шлагбаум. Как так получилось он и сам не понял. — Я его пристрелю! — бормотал Гиммлер, и голос его дрожал на грани истерики и оперного речитатива. — Я пристрелю этого этого кота из «Шмайссера»! А Ланда, он же не лучше! Как он посмел смотреть на меня этим… этим взглядом превосходства! Словно я — не рейхсфюрер, а какой-то мелкий клерк! Он ввалился в спальню, рухнул на кровать, застонав от боли в укушенной руке, и уставился в потолок — туда, где, как ему казалось, витали духи предков и утверждали планы возмездия. Халат был испорчен. Ритуал очищения — сорван. Всё из-за рыжего демона-наглеца и не менее наглого штандартенфюрера, у которого язык повернулся назвать себя атеистом. — Атеист! — выдохнул он с искренней обидой, и голос его сорвался на фальцет. — Со мной, со мной — рейхсфюрером СС, он разговаривает как с… как с равным! Какой позор! Какая наглость! Он перевернулся на бок, зажмурился, но в голове, как испорченная пластинка, крутились планы мести. Ампутация языка, отправка на Восточный фронт, принесения атеиста в жертвоприношения какому-нибудь Аиду… Но все они упирались в одно: Ланда был ему нужен как кислород. — Завтра… — прошептал Гиммлер, проваливаясь в тревожный сон. — Я придумаю… Я уничтожу его… но потом…

***

А в соседнем крыле, Ланда лежал на кровати, поверх одеяла, поглаживал левой рукой рыжего кота, который свернулся у него на груди живым, пушистым компрессом. Зверь — виновник переполоха — довольно мурлыкал, жмурил зелёные глаза и время от времени почёсывал лапой собственное израненное ухо. — Ну, — обратился Ланда к потолку, где маячил невидимый оппонент. — Мы всё сделали правильно. Искренность — лучшее оружие. Но теперь встаёт ребром следующий вопрос: как мне называть этого человека, чтобы его не переклинило? Это ведь вопрос тактики, мой рыжий друг. Он перебирал варианты, заранее обдумывая на каком варианте лучше остановить выбор. «Герр рейхсфюрер». Слишком холодно. Гиммлер не оценит, он хоть и рыба, но ему нужна теплота. «Майн герр»? Слишком слащаво. Подобострастие, которое Гиммлер чувствует нутром. Он — не дурак, этот небольшой человечек с большими амбициями, учует ложь за версту. «Генрих»? Панибратство чистой воды. Гиммлер воспримет это как насмешку — «мы друзья, да?», — а друзей у рейхсфюрера нет, есть либо подвывали или предатели. «Папочка»? — переклинило уже Ланду. Он поморщился, вспоминая душное лето, загородный дом генерала и те слова, которые приходилось томно выдыхать, дабы карьера поскакала вверх. Генерал был намного старше, а в этом «папочке» из собственных уст звучала такая унизительная фамильярность, что Ганс до сих пор чувствовал себя выпачканным. «Нет, никаких «папочек» он не дождется». Кот поднял голову, уставившись на него немигающими зелёными глазами, похожими на два изумруда. — Твоё мнение, Рыжуля? — спросил Ланда, прищуриваясь. Кот зевнул, явив миру розовую пасть с острыми, как у акулы белыми клыками, и отвернулся. — Я так и знал, — хмыкает Ланда. Советчик из тебя, как из меня — образцовый ариец. Он помолчал, собираясь с мыслями, и вдруг его осенило: — Знаешь, а ведь есть вариант. Просто «рейхсфюрер», без приставки «герр». Уважительно, но без подобострастия. Достаточно нейтрально, но с намёком на дистанцию. Не совсем дружба, но и не вызов — просто идеально. Кот дёрнул ухом, будто говоря: «Ну, допустим». — Я так и думал, — кивнул Ланда с удовлетворением. — Ты согласен.

***

Арчи Хиконс появился как всегда в самый неподходящий момент. Британец пробирался к условленному месту встречи, когда услышал шум и понял, что «Ублюдков» повяжут, повязывают или уже повязали. Он попытался свернуть в подворотню, но не успел — двое здоровенных верзил в серых шинелях вынырнули из тумана, скрутили его и, не церемонясь, швырнули в ту же камеру, где уже сидели остальные. Дверь лязгнула, замок грустно щёлкнул, а Арчи не успел даже подумать: «Как же я ненавижу пунктуальность Гестапо». — Ну и денек, — пробормотал он, прижимаясь к холодной стене. — Заткнись, — посоветовал Альдо из конца камеры. — Ты еще больше усугубил ситуацию. — Почему-то всегда усугубляю только я, — ядовито заметил Арчи. — А ты прямо святой. Они сидели молча, слушая, как где-то наверху гремит бас немецкого офицера, который пытался понять, почему в документах не сходятся цифры по поводу количества пленных, когда в коридоре послышались шаги. — Кто-то идет, — шепнул Ютивич. — Монашка, — ответил Доновитц, вглядываясь в темноту. Альдо недобро покосился на своего сержанта. Хряпнул где-то, зараза. Хотя с первого взгляда и не скажешь… Ну не выглядел сейчас Донни так, будто уже начал праздновать освобождение в собственной голове. — Ты где напился, раз монашку видишь?! Но действительно, в проходе появилась статная, облаченная в строгое черное одеяние, и головном уборе, как у наставительницы женского монастыря, который любой католик признал бы образцовым. Она не торопясь шла к ним, держа в руках что-то, издалека казалось молитвенником. Обычная монахиня, если не считать того, что из-за обложки молитвенника выглядывал ствол «Вальтера» с глушителем. — Молитесь, грешники, — произнесла она низким, совершенно не дамским голосом, и два тихих хлопка прорезали ночной покой. Охранник осел на пол, не успев даже вразумить, что случилось. — Аминь, — выдохнул Ютивич с восхищением глядя на даму. Монашка подошла к камерам, подняла связку с ключами, висевшую на поясе убитого охранника, и принялась подбирать подходящий. Когда «она» шагнула внутрь, тусклый свет упал на «её» лицо. Губы накрашены совершенно не модным оттеном, но под слоем грима угадывалась жесткая мужская челюсть. Сия особа с коротко стриженными светлыми волосами и хитрыми глазами — являлась никем иным, как Нилом Кристи — одним из лучших диверсантов союзников, загримированным под монахиню. — Вы что, с ума сошли? — спросил он, глядя на Арчи, который уже тянулся к нему с явным намерением расцеловать спасителя. — Арчи, ты идиот. Убери грабли. Хиконс не убрал. Он попытался чмокнуть «монашку» в щеку, но Нил быстрым движением пнул его коленом в пах. — Урод конченый, — сказал он, вцепившись в Арчи за горло. — Еще раз попробуешь — отстрелю. Остальные «Ублюдки» захихикали. Доновитц смотрел на эту сцену с явным удовольствием. Хиконс, корчась от боли, пытался сказать что-то, похожее на «я хотел как лучше». Нил отпустил его и прошел к Рейну, который стоял в углу камеры, скрестив руки. — Лейтенант, — сказал он, освобождая его от наручников. — Как вы вообще попали в лапы Гестапо? Я думал «Ублюдки» неуловимы. Вы, часом, не придурки? Рейн обиженно фыркнул, потирая запястья. — Мы «Ублюдки», а не «Придурки». Там большая разница. — Нет, Рейн, вы именно «Придурки», — сказал Нил, брезгливо оглядывая его с головы до ботинок. Он прошел по камере, освобождая остальных, и остановился напротив Доновитца. — А ты, красивый — сказал он, глядя на него с одобрением, — к тебе претензий нету. Доновитц с неподдельным изумлением вскинул брови. — Спасибо, — сказал он с легкой усмешкой. — Ты тоже… ничего. Рейн хрустнул кулаками. Он смотрел на этого маленького наглого парня, который даже в монашеском одеянии умудрялся флиртовать с его сержантом. И ведь Донни скотабаза такая!отвечал! Сначала Ланда с его масляными взглядами, теперь этот… ряженый святоша. Что за мистика такая? — Нил, — сказал он, стараясь говорить ровно, не показывая что все это бесит не на шутку — У нас есть просьба. — Какая? — Нам нужно вытащить одного из наших из квартиры. Ее заперли, и он там один. Нил глядел на него как на дебила высшей категории, который предложил идти кормиться голодного льва голыми руками. — Лейтенант, я только что спас тебя от Гестапо. По рассказам, этого вот чуда, — Нил указал на корчившегося Арчи, — Тебя прозвали Апачом за то, что ты снимаешь скальпы. А ты решаешь вспомнить про этику и то, что некрасиво вскрывать чужие двери без спроса? Ты серьезно? Как вы, придурки, до сих пор вообще живы с таким подходом к делам? Ты серьезно хочешь, чтобы я еще и квартиры вскрывал? — Ты же вскрыл камеры. — Это было в рамках миссии и я их ОТКРЫЛ, а не ВСКРЫЛ. Кстати квартира — это уже частная собственность, взлом. — Нил, ты не понимаешь, он там один. Без еды, без воды. — Альдо, ты и твои парни сами можете заняться освобождением этого несчастного. Вам не обязательно искать ключ, можете просто- — Это другое, — буркнул Альдо. — Почему другое? — Нил развёл руками. — Камера Гестапо — это как бы тоже, знаешь, чужая дверь. А квартира — уже, видите ли, частная собственность. Ты идиот? — У нас нет времени на твои философствования, — сказал Рейн, борясь с желаниями прибить кое-кого. Его начинает раздражать этот Нил не хуже Ланды. — Наш парень может погибнуть. — Тогда идите сами, — пожал плечами Нил. — У меня на сегодня еще два задания. Он развернулся и направился к выходу, но на пороге остановился и обернулся. — Но, если честно, вы мне нравитесь. Поэтому я помогу. Но потом вы будете мне должны. — Договорились, — сказал Рейн, чувствуя, как его ненависть к этому человеку смешивается с благодарностью. Нил улыбнулся, и выходя из камеры почитал Донни воздушный поцелуй. — А ты, красавчик, — сказал он, кивая Доновитцу, — береги себя. — Постараюсь, — ответил Доновитц, а на его лице появилась улыбка. Рейн снова хрустнул кулаками. «Все-таки, — подумал он, — я ненавижу мелких наглых парней». Кристи развернулся, ряса взметнулась от ускоренного шага, как чёрный парус, и парень направился к выходу.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!