Вернутся к фанфику
LXI. «О́дин не любит сопливых»
6 августа 2026, 15:14Его волокли по каменным коридорам Вевельсбурга, как дохлую собаку, которую спешат закопать до заката. Двое эсэсовцев — быки в пафостно-красивой форме — тащили его за конечности, совершенно не церемонясь. Бёдра скребли по шершавому камню, и Ланда чувствовал, как с него сдирают кожу вместе с остатками достоинства. Его светлая голова, когда-то внушающая страх и уважение, с глухим, упрямым стуком билась о холодный пол, оставляя на древнем граните влажные, липкие следы — то ли просто вода, то ли кровь, то ли и то и другое.
Мокрый, как крыса, выловленная из канализации, в задрыпанной, промокшей насквозь гимнастёрке, в брюках от формы и в одних носках. Простреленная нога пульсировала горячей, растекающейся вниз болью, и из неё, назло врагам, всё ещё сочилась липкая кровь — истекающая на камень с мерным, ритмичным кап-кап.
Он чувствовал себя куском паршивого мяса, которое несут на разделочный стол, чтобы пустить на фарш для каких-то тёмных божеств, которые существуют только в фантазиях психически больной реинкарнацит Генриха-Птицелова.
— Я ранен, чёрт вас дери! — рявкнул он в сотый раз, но голос сорвался на хрип, похожий на скрип несмазанной петли. — У меня нога прострелена! Я истекаю кровью! Вы глухие?
Только эхо его собственного крика заметалось по сводам, как испуганная птица. Эти лишенные эмпатии ребята привыкли не задавать вопросов, для них он был даже не человеком, а так, грузом… посылкой для рейхсфюрера.
Спустя пять минут этой пытки — Ланда мысленно окрестил её «экскурсией в преисподнюю для непослушных офицеров» — его втащили в главный зал.
***
Сводчатый потолок уходил куда-то вверх, теряясь в непостоянном полумраке. Стены, сложенные из грубого камня, были испещрены руническими символами — угловатыми, чуждыми знаками, от которых веяло холодом (виной тому трещины в них), древним, как сама смерть. В центре зала возвышался массивный алтарь из черного камня, полированный человеческими прикосновениями за сотни лет. На нём, словно кровавые слёзы, застыли десятки алых восковых свечей. Их трепещущий свет больно резанул по глазам, привыкшим к темноте коридоров. Ланда зажмурился, но даже сквозь веки видел этот пляшущий ад. Послышались неторопливые шаги по каменной плитке — Его Величество рейхсфюрер Генрих Гиммлер собственной персоной. Ланда, несмотря на боль, едва не зашёлся в истерическом смехе. Гиммлер был облачён в нечто среднее между оперным костюмом и свадебным одеянием кельтского друида. Длинная белая мантия, расшитая серебряными рунами, струилась по полу, как молоко, пролитое на тёмный мрамор. Поверх — тяжёлый плащ с капюшоном, откинутым назад, открывающим бледное, самодовольное лицо. В правой руке он сжимал ритуальный нож с золочёной рукоятью, в левой — скипетр, увенчанный чем-то, что подозрительно напоминало засушенную голову ворона. Стеклянные глаза смотрели на Ланду с той же пустотой, что и глаза эсэсовцев. Ганс сглотнул комок смеха, похожий на кость, застрявшую в горле, и выдавил из себя: — Майн рейхсфюрер… это… это невероятно впечатляюще. Вы выглядите как истинный жрец. Но у меня есть небольшое замечание… Гиммлер остановился, нахмурился из-за чего светлые брови поползли на лоб. — Какое? — Я… — Ланда запнулся, и в доказательство своих слов, совершенно не нарочно, но с потрясающим театральным эффектом, громко чихнул. Эхо заметалось по сводам, ударилось о стены и вернулось назад, умноженное втрое. — …себя неважно чувствую. У меня кажется насморк и кашель. Я не знаю, каким духам или богам вы собираетесь меня представить, но, думаю, они не оценят моего вклада в их священную атмосферу. Простуда — это, знаете ли, не очень аскетично. В глазах Гиммлера мелькнуло что-то — то ли разочарование, то ли тревога. Он приблизился к Ланде, присел на корточки, и приложил сухую ладонь к его лбу. — Ты горячий, — констатировал он, отдергивая руку, будто обжёгся. — Я же говорил, — простонал Ланда, которого колотил мелкий озноб. — Я бегал по ночному городу под ледяным дождём, меня ранили, я не спал, я истекал кровью… И этот ваш каменный пол, между прочим, не способствует выздоровлению. Гиммлер поднялся, поглядывал на Ланду с явным колебанием. Его глаза метались между скипетром, ритуальным ножом и раненой фигурой на полу. — Я не могу проводить ритуал с больным, — пробормотал он с искренней досадой. — Духи не любят нечистых. Им нужна ясная голова и чистое тело. — Вот видите, — Ланда с трудом приподнялся на локтях, поморщившись от простреленной ноги. — Отложим на завтра? Я отдохну, приведу себя в порядок, и тогда мы сможем провести ритуал… как и планировалось. Тяжёлый взгляд Гиммлера упёрся в штандартенфюрера. Он решал судьбу: убить прямо здесь, на этом алтаре, или всё-таки подождать. Остатки здравого смысла к счастью Ганса подтолкнули его помиловать. Рейхсфюрер печально вздохнул и лишь махнул рукой, будто отгоняя муху. — Отведи его обратно, — бросил он эсэсовцам, плетясь к выходу. — И принесите ему лекарство. Завтра, когда поправится, мы завершим начатое. Ланда почувствовал, как его снова подхватили под мышки. На сей раз не предпринимал попытки сопротивления. Он выиграл время, а время сейчас — единственный ресурс, который нельзя купить, но можно украсть.***
Ланда лежал на койке в своей комнате под тонким шерстяным одеялом, от которого попахивало нафталином. Он смотрел в низкий, каменный потолок покрытый паутиной, в которой пауки размером с детский кулак сплетали свои кружева. Дверь со скрипом отворилась, вошёл Гиммлер. На этот раз без мантии — в обычной серой форме, но без головного убора. В руках у него была фарфоровая чашка, от которой исходил густой, тяжёлый пар и запах, в котором смешивались травы, мёд, и что-то ещё — тревожно напоминающее хлороформ. — Пей, — коротко приказал он, протягивая чашку. — Старый рецепт моей бабушки. Помогает от всего, кроме смерти. Ланда с подозрением уставился на мутную, зеленоватую жидкость. В ней плавали какие-то травинки, и на поверхности блестела маслянистая плёнка. Он не без подозрений взял кружку, поднёс к губам и сделал осторожный глоток. Терпко, слегка горько, с медовым привкусом. Тепло разлилось по горлу, спустилось в грудь, растекаясь по жилам, как жидкий огонь. Не так уж и противно. А если учесть, что он не ел со вчерашнего дня — даже вкусно. — Спасибо, — сказал он гораздо тише, возвращая опустевшую чашку. — Вы очень добры… Я этого не забуду. Гиммлер нехарактерно ему нежно посмотрел на него. Он подошёл ближе, поправил одеяло на груди Ланды, зачем-то пригладил его влажные волосы. — Я хочу, чтобы ты поправился, — сказал он тихо. — Завтра ритуал должен состояться. Духи ждут, я жду. — Завтра так завтра. — беспечно выдохнул Ланда, а глаза его начинали слипаться, мысли путаться в вязком тумане. Гиммлер удовлетворённо кивнул, повернулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь. Он смотрел в потолок, и сон медленно затягивал его в свои объятия. Глубоко внутри, под слоем усталости, усталости и этого странного зелья, его неугомонный мозг судорожно работал. Телефонный разговор Гиммлера, который он подслушал днём имел примерно такое, не веселое содержание: Рейх падает, война с этими «Красными» пошла под откос, союзники наступают, в Берлине паника. Ганс про себя отметил что нужно уносить ноги, и чем быстрее — тем лучше. Конечно зря он от «Ублюдков» сбежал, лучше было остаться с ними, пусть они и варвары ненавидящие нацистов, немцев и лично Гитлера. Но что сделано, то сделано. Стоит перевести сбережения в швейцарский банк — на новый счёт, о котором никто не будет знать. Только вот… для этого нужно выбраться из Вевельсбурга живым, не привлекая внимания Гиммлера и его охраны. Мертвые или живые «Ублюдки» все поголовно ненавидят Гиммлера больше, чем он сам, если он сможет их найти — или они найдут его сами, все может сложиться иначе. Ланда криво улыбнулся в темноте, замечая приоткрытый шкаф. Наверное кот облюбовал там полочку и ушёл к себе в новый домик. «Завтра я придумаю, как сбежать. А пока… пусть этот недоношенный друид похлопочет. В конце концов, даже у злейшего врага можно найти слабость.»Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!