Вернутся к фанфику

LXVI. Bon appétit, Herr Landa

2 октября 2026, 21:23
Ланда осторожно встал с кровати, прихрамывая подходя к окну. Он отодвинул тяжелую штору и выглянул наружу. За окном расстилался осенний пейзаж: серое небо, мокрые от дождя полулысые деревья, темная земля с пожелтевшей редкой травой. Замок стоял на возвышении, и с высоты третьего этажа открывался вид на окрестности. А здесь довольно высоко. Наверное шмякнуться с такого расстояния страшно и ужасно больно. Но если падать, то, по крайней мере нужно красиво. Ветер развевает светлые с сединой волосы, земля приближается, и всё заканчивается разом. Ни тебе Гиммлера, ни приставучих террористов. Ланда с полным трагизма вздохом отошёл от окна. Умирать на голодный желудок решительно не хотелось. Он уже и забыл, когда ел нормально. Одуванчики и излюбленное сено этого кхм… молодого жеребца не в счет. Последний раз он ел что-то приличное в квартире, когда нарезал сыр для Ублюдков. А потом началась эта кутерьма — Париж, вылазка, побег, плен, Вевельсбург, ужасы Гиммлера. Ну что за мрак? Эсэсовец сел обратно на кровать с примерно такими мыслями: «Боже, как же я хочу пиво или черный крепкий чай, с лимоном и сахаром. Только надежда на что-то вкусное у меня еще не угасла. Может быть, если я буду вести себя хорошо, Гиммлер расщедрится. Когда он скоро поймет, что человека нельзя кормить одной травой?» Ганс бросил взгляд с окна на дверь. Гиммлер-то ушел, но Ланда знал, что где-то там, за дверью, стоит охрана. Он не мог выйти, спуститься на кухню и попросить еды, даже если это жизненно необходимо. Ему не позволено даже выйти в коридор без сопровождения! Ганс лег обратно на кровать, уставившись в потолок. Кот, который все это время миролюбиво спал в углу, подошёл к нему и прыгнул, устраивать около подушки клубком. «Хоть ты меня понимаешь. Ты тоже хочешь есть. Только тебе проще — тебе приносят еду. А я… я заперт здесь, как в чёртовой клетке». Ганс поджал ноги под одеялом, свернувшись калачиком. Ланда даже не заметил, когда именно кот, лежавший около его головы перебрался на подушку. Он смотрел в стену, и внутри у него что-то ныло. Не то чтобы он был таким уж нежным. Он умел терпеть. Голод, холод, боль, унижение — всё это он проходил не раз. Но одно дело, когда ты страдаешь за так называемую идею и навязанные идеалы. В том случае ты можешь сказать себе: «Я делаю это, потому что я сильный и я не сдаюсь», хотя прекрасно знаешь, если ты Ганс Ланда — ты делаешь это ради чего-то. То есть в корыстных целях. Когда он был моложе (да и сейчас впрочем) позволял начальникам использовать себя как душе угодно, за что нередко получал приятные бонусы — например то что-то дорогие подарки, просто красивые вещи, или уже важное для карьеры — повышение, перевод в другой город за счёт любовника генерала. И совсем другое, когда ты просто хочешь есть. Твой желудок сводит от голода, а тебе не дают даже куска хлеба, потому что ты «плохо себя ведёшь». А ты ведёшь себя хорошо, стараешься, улыбаешься, говоришь комплименты, а в ответ получаешь только салат из одуванчиков, чай из сена и обещание утром о завтраке через час. «Я же старался, — думал Ланда, глядя в серую стену. — не сорвал с фуражки орла со свастикой, не плюнул ему в лицо, я даже не сказал Гиммлеру, что он выглядит как чучело на празднике урожая! Я вообще позволил ему гладить себя по голове. А он… он кормит меня травой. Ну что это такое?» Ганс перевернулся на спину и уставился в потолок. Кот, почувствовав перемену настроения, снова перебрался поближе к подушке. Ланда запустил руку в мягкую шубку. «Может быть, это и есть проверка? — подумал блондин. — Он хочет посмотреть, как долго я продержусь? Или он просто не думает о том, что я хочу есть. Может быть, для него одуванчики — это нормально.» Он вспомнил, как Гиммлер смотрел на него, когда говорил о ритуале очищения. В его глазах было что-то нездорово фанатичное. Он не видел в Гансе человека, а вот средство для достижения своих целей — с радостью находил. Или… может быть, замену кому-то, кого он потерял. «Гейдрих, — пронеслось в голове фашиста. — Он видит во мне Гейдриха.» Он не хотел быть заменой, при всем уважение к тому, что мужик был ахуеннный покойному обергруппенфюрере. Он хотел есть, пива и мечтал, чтобы его оставили в покое. Но вместо этого он лежал в холодной комнате, свернувшись калачиком под одеялом, и содрогался — голод медленно давил изнутри. «Интересно, что бы сказал Рейн, если бы увидел меня сейчас? Наверное, посмеялся бы… и пристрелил из жалости. Он всё-таки больший человек, чем этот… любитель блондинов. Пусть даже это чучело — рейхсфюрер СС.» Он пролежал так еще час. Может быть, два. Время без часов тянется слишком медленно. Он смотрел в стену и думал. План первый: сказать Гиммлеру, что для заживления ран нужен белок. Мясо, яйца, рыба и что-то в этом роде. Коварная травяная диета замедляет регенерацию тканей. Это звучит научно, в Гиммлер любил науку, особенно если она подтверждала его собственные убеждения. План второй: сказать, что от травяной пищи у него начнется несварение. Что одуванчики и сено вызывают у него боли в животе. И тогда он станет обузой. Обуза Гиммлеру не нужна. План третий: просто правду в лицо сказать: «Майн рейхсфюрер, я голоден. Я хочу есть не траву, а нормальную еду». Но этот вариант казался самым унизительным. Это означало признать собственную слабость. Ланда перебирал варианты, отвергал их один за другим и придумывал новые. Он уже начал подремывать, когда услышал размеренные шаги в коридоре — это Гиммлер. Дверь медленно отворилась. Рейхсфюрер вошёл в комнату, всё в том же безупречном мундире и по-прежнему непроницаемым лицом. Он посмотрел на Ланду, лежащего под одеялом, а затем на кота, который недовольно приподнял голову при виде противника. — Ты всё еще в постели? — Я отдыхаю, майн рейхсфюрер, — ответил Ланда, садясь и заматываясь в одеяло, как в кокон. — Врач сказал, что мне нужен покой. — Врач сказал, что тебе нужно есть, — поправил Гиммлер. — пить и не лежать целыми днями. Штандартенфюрер смотрел на него с надеждой. — Когда вы приходили в прошлый раз, вы говорили что-то о завтраке. Гиммлер подошёл к кровати и сел на край. — Я пришел поговорить о твоем будущем, и о твоем поведении, а не о еде. Ланда заметно напрягся. Конечно этот варвар кормить его не собирался, но покорно ответил: — Я вас слушаю. Генрих откинулся в кресле и завел свою шарманку про то, что Ганс его не любит. Его голос звучал ровно, но в нем чувствовалась ревнивая нота, которая не ускользнула от натренированого слуха Ланды. — Ты ведёшь себя неподобающе, Ганс. Ты виляешь хвостом прямо перед моим носом. Ланда искренне удивился: — Каким хвостом, майн герр? — Длинным, Ганс, длинным! — Генрих не унимался. — Ты флиртуешь со всеми подряд. С Геббельсом, с этими… американцами, с моими собственными солдатами. Ты считаешь, я слеп? Улыбаешься, когда не должен, смотришь на людей так, будто хочешь их… облизать. И мало тебе женского внимания, ты флиртуешь с мужчинами! — Я не флиртую, — попытался возразить Ланда. — Флиртуешь, — уверенно повторил Гиммлер. — даже не разбирая пола и примерного возраста. Ты готов целовать руки всем подряд, лишь бы получить то, что хочешь. А хочешь ты одного — чужих рук! Думаешь, я не замечаю? Ланда уже заранее придумал вполне убедительные ответы: — Майн рейхсфюрер, позвольте мне все объяснить. К Геббельсу я не хотел. Я просто предложил это из вежливости. Если вы против, я конечно не поеду. А насчет Штиглица… Я раскаиваюсь и осознаю всю глупость моего поступка. Признаю — это недостойно офицера СС. Я готов искупить свою вину. Хотя бы… отчётом в устной форме, если Вы позволите. Сидевший на краю кровати Генрих Гиммлер сначала не понял о каком «отчёте» идёт речь и с недоумением глядя на Ланду, захотел уточнить: — Что ты имеешь в виду под «устным отчетом»? Ланда поднял на него взгляд, томно облизнув пересохшие губы. Рейхсфюрер мгновенно понял, о каком отчёте идет речь. — Ах, — выдохнул рейхсфюрер. — Вот ты о чем. Ты думаешь, тебя это спасёт? — Я думаю, это покажет мою преданность, как и моё раскаяние. Разве не этого вы хотите, майн рейхсфюрер? Гиммлер хмыкнул и неспеша расстегнул ремень. Ланда смотрел на него снизу вверх, ожидая разрешения. — Что ж, — сказал Гиммлер. — Если ты сам предлагаешь… Начинай. И герр оберст принялся за дело. Он отодвинул ткань чужого белья и начал брать член в его рот, пытаясь облизывать и посасывать так, чтобы принести ему максимум удовольствий. Ганс мастурбировал ему, делая массирующие быстрые движения руками и сосал одновременно. Гиммлер взял его за волосы и начал грубовато иметь в рот. Ланда чуть отодвинулся от пеклого органа и посмотрел на рейхсфюрера умоляющими глазами: — Мне лечь? Генрих взял его теперь за талию, поднял с колен, усаживая своего полковника на кровать, сделанную по технологиям иного времени, стянул Ганса брюки, а после и бельё упало на пол. Ланду нежно уложили на спину, если не считать того, что Ганс опирался локтями о место на котором лежал. Гиммлер раздвинул его ноги, смочил слюной пальцы, поднёс к входу, смочив и растягивая партнёра. Лишь затем медленно вошёл в него. Гиммлер мокро поцеловал блондина за ухом, промурлыкав около: — Тебе не больно, мой хороший? — Не останавливайтесь, прошу вас… — сладко простонал Ланда, берясь за плечи через ткань мундира. Гиммлер ускорял свои движения, а Ганс в свою очередь, увеличил громкость стонов, прижимая искусаные губы к ключицам мужчины. Генрих трахал его, как не трахал даже свою жену… Взял его ноги, не давяще разводя в разные стороны, нежно оглаживая бедра и голени, избегая ран. Ганс оказался полностью в лежачем положении. Давя слишком громкие звуки, он вжимался поцелуями в шею и грудь своего рейхсфюрера. Тот резко достал член из своего подопечного и кончил ему на низ живота. Ганс и сам не продержался долго — излился от ласк этих прохладных рук, чувствуя невероятное ощущение оргазма… как и боль в промежности. Спустя несколько минут Гиммлер уже начал одеваться. Он стоял спиной к кровати, застегивая брюки и что-то бормоча себе под нос. Вид у него слишком довольный, как у сытого усатого кота. Ланда лежал под одеялом, прикрываясь аж до подбородка. Между ног теперь саднило. Не то чтобы боль невыносимая, но вполне ощутимая. Гиммлер был грубоват и тороплив. Ланда сам просил не останавливаться, прекрасно понимая: если он скажет «больно» или «подождите», всё от клейма «слабый» он не отмоется в глазах начальника. Но теперь, когда всё закончилось, боль давала о себе знать. «Как сказать ему об этом? Если я скажу, что мне больно, он может обидеться. Скажет, что я слишком нежный, раз сжимался. Нет, нельзя, надо терпеть.» Он попытался сесть, но резкая боль в бедре и в боку заставила его зашипеть сквозь зубы. Гиммлер обернулся на звук. — Ты что-то сказал? — Нет, — отрезал Ланда, выдавливая улыбку всеми силами. — Всё в порядке. Гиммлер подошёл к кровати, поправляя застёжку на мундире. Выглядел он настолько собранным и деловым, как будто ничего и не было. — Ты был хорошим мальчиком, Ганс, — сказал он, наклоняясь и похлопывая Ланду по плечу. — Я это запомню. Ланда качнул головой, не решаясь смотреть Гиммлеру в глаза. — У тебя что-то болит? — спросил Гиммлер, замечая, как Ланда морщится. — Немного, — признался Ганс, понимая, что скрывать от такого человека бесполезно. — Всё в порядке. — Где? — Между ног… в боку тоже и нога, где огнестрельное. Гиммлер подошёл к шкафчику, ища что-то. После минуты рисков он достал баночку с мазью и вернулся к кровати. — Я обработаю, это быстро пройдет. — Не надо, я сам… — Лежи, Гансхнен. Гиммлер откинул одеяло. Ланда немного съежился, чувствуя себя полностью уязвимым. Но Гиммлер, к его удивлению, не смотрел на него так, как раньше. Он нанес мазь на пальцы и начал аккуратно наносить на повреждённые места. Ланда лежал со стиснутыми зубами. — Ты слишком напряжен. — Я просто… устал и кушать хочу… — Понимаю, пока отдыхай. Что бы ты хотел? — Булочку и чай. Гиммлер закончил и вытер руки о какой-то платок. После он накрыл Ланду одеялом, на последок наклонился и чмокнул его в лоб. — Спи, мой хороший. Завтрак тебе скоро принесут. Мазь начинала действовать — прохлада разливается по коже, боль заметно отступает. Гиммлер уже вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой тяжёлую дверь. Ланда повернулся набок с мрачными мыслями. «Хороший мальчик, — подумал он с отвращением. — Мальчик. Ему сорок четыре, а мне сорок девять. А он называет меня мальчиком.» Меньше чем через полчаса дверь снова приоткрылась. Стоявший у окна Ланда в одеяле как мелкое и не самое удачливые приведение, вздрогнул и немедленно повернулся. На пороге стоял один из охранников — молодой эсэсовец с безучастным видом. В руках он сжимал металлический поднос. Ланда не верил своим глазам — на подносе не было и следов от одуванчиков! Там стояло блюдце, а на нем булочка с корицей покрытая тонкой сахарной глазурью. Рядом — белая керамическая чашка черного чая с плавающим кружком лимона. На втором блюдце было несколько кусочков сыра. Охранник поставил поднос на тумбочку и молча вышел. Ни тебе здрасьте, ни тебе пожалуйста. Ну и ладно. Дверь за ним уже закрылась. Ланда подошёл к тумбочке, отломил кусочек и положил в рот. Надо же, ещё теплая, внутри довольно жирная сладкая начинка, состоящая из корицы и масла. «Господи, — подумал он, отхлебывая из чашки. Это лучшее, что я ел за последние дни. Генрих, ты не такое чудище, каким с виду кажешься.» Ланда сел на кровать, опираясь спиной о подушку. «Значит, Гиммлер всё-таки услышал хныканья своего офицера.» Он откусил ещё кусочек булочки. Кот, заподозрив что хомячят без него, подошёл к кровати и уставился на Ланду с требовательным: «Мяя». Ганс отломил маленький кусочек выпечки и протянул коту. Кот вытянул морду, понюхал, чихнул и обиженно отвернулся. Когда Ганс проделал то же самое с сыром, пушистик уже простил его за странную херню и принял угощение. Когда Ганс закончил трапезничать, желание выйти в окно как-то само собой улетучилось.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!