Часть 2. Катарсис

Катарсис — духовное очищение, которое обычно возникает при сопереживании или восприятии произведения искусства; процесс, в ходе которого происходит осознание и избавление от накопленных негативных эмоций, переживаний и травм, достижение более глубокого понимания себя и мира.

***

Просторная светлая кухня из раза в раз кажется слишком большой для общежития, но особенно её размеры поражают тогда, когда нет никого другого — не только одна кухня, но и весь блок словно вымер, ведь расписание дежурств намеренно или нет выстроено так, что время уборки для каждой комнаты выпадает на те часы, когда другие жители заняты учёбой или работой. Вот и сейчас никого нет и появиться не может — Крис по малейшим шумам уже выучил распорядок дня каждого своего соседа. Тем неожиданнее для него становится услышать позади себя шорох — такой, будто приближающийся человек намеренно пытается выдать себя, чтобы не испугать своим появлением другого. Крис оборачивается и удивлённо таращится на Ланси, впервые разглядывая того при ярком дневном свете. Впрочем, много времени на то, чтобы изучить соседа, у него нет. Ланси, отвечая на невысказанный вопрос, коротко бросает: — Я, по-твоему, похож на человека, который будет перекладывать свои обязанности на другого? Не похож. Ланси скорее из тех людей, которые просто не задумываются об обыденности, слишком занятые своими мыслями, витающие в облаках и редко обращающие свой взор на обычных людей. Пока Крис прокручивает в голове это объяснение, не зная, должен ли он отвечать, Ланси проходит мимо, останавливается на пороге кухни и окидывает изучающим взглядом чистое помещение, пытаясь понять, что вообще они должны здесь убирать. Всё же работа находится — пускай никто не разводит беспорядок намеренно и каждый убирает за собой, всё равно не избежать появления пыли на поверхностях шкафов, холодильника и внутри полок со специями, куда жители блока в силу вкусов заглядывают слишком редко. Пускай этого и недостаточно для того, чтобы занять себя хотя бы на час, но они не стремятся справиться быстрее возможного и всё равно растягивают процесс на приличное время. В первые полчаса никто из них не произносит ни слова. Под тёплыми солнечными лучами всё выглядит смазанным и нечётким, будто стираются границы — не только у предметов, но и между двумя людьми, каждый из которых слишком оторван от этого мира. Крис украдкой бросает долгий, излишне затянувшийся взгляд на Ланси и по отдельности рассматривает каждую самую незначительную деталь в чужой внешности, где они все сливаются в единый образ. И чем дольше он смотрит, тем больше видит — словно первое впечатление призвано только отталкивать, охранять от пагубных взглядов, оставаться стеной, которую не переступить, не переступив прежде через свои глупые убеждения. Неясно, что так действует сейчас, но постепенно чужая внешность перестаёт казаться уродливой и отталкивающей, из неё куда-то исчезают въевшееся отторжение и холодная надменность. Теперь весь образ Ланси светится и этим светом завораживает — Крис ловит себя на мысли, что не может оторваться, пускай даже его взгляд в любой момент может оказаться замеченным. И, возможно, Крис что-то чувствует, потому что отводит глаза как раз за секунду до того, как Ланси обернётся к нему. — Что ты слушаешь? — вдруг спрашивает Крис. Вопрос удивляет их обоих — Криса тем, что он вообще решился что-то спросить, Ланси тем, что кто-то обратил на него внимание. И ведь в самом деле Крис заметил у него в ухе беспроводной наушник, а любопытство сделало свой ход сразу же, как только появилась возможность. Не сразу Ланси отвечает: — Ты не поймёшь, если я попробую объяснить. Вместо того, чтобы попытаться убедить его в обратном, Крис просто протягивает ладонь и ждёт. Секунда, две, три. А после в его пальцах оказывается второй наушник, но гораздо больше его привлекает сам вид чужой ладони, хотя рассмотреть её выходит только мельком. И всё равно Крис видит неестественно вытянутые пальцы, слишком тонкие запястья, хрупкие, как и весь образ Ланси, такие, что сломать их можно даже неосторожным прикосновением, и бледную-бледную кожу, будто он совсем не выходит на улицу тогда, когда всё вокруг освещает солнце. Из динамика раздаётся чёткий голос диктора — мужчина озвучивает аудиокнигу, и Ланси, само собой, не начинает запись сначала, а потому приходится улавливать происходящее с того куска, где он был только что. И всё равно для Криса важнее чувствовать то, что он слышит, чем понимать сюжет. Чувствует он слишком много всего — успокоение от мысли, что Ланси — именно Ланси — поделился с ним чем-то столь личным, любопытство, сплетающееся с интересом, желание проникнуть ещё глубже в чужой мир и стать его частью, такой, что вырвать его можно будет только с кровью и уродливым шрамом. Каждое слово будет лишним, каждое слово будет шагом назад, дальше от пропасти и ближе к спасению, но потому они оба молчат. Ланси вслушивается в сюжет, Крис всматривается в образ, который манит своей загадочностью и притягивает своей недоступностью. Ланси — ничто и сразу всё. Между ними не наберётся десятка реплик и минуты разговора, у них нет ни одной возможности узнать друг друга и вместе с тем этих возможностей тысячи, даже больше, бесчисленное множество, и их будет только больше. Потому что уже так Крис знает, что Ланси с поразительным интересом собирает антиквариат, всегда пользуется свечами, когда солнце скрывается за линией горизонта, очень много читает, а теперь, оказывается, и тогда, когда у него нет возможности читать, слушает книги. Крис знает, что Ланси изо дня в день засыпает позже, чем он, и просыпается раньше, уходит тогда, когда ещё темно, и возвращается тогда, когда темно — уже. Может быть, он и в самом деле совсем не видит солнца. Крис знает, что Ланси ни за что не сделает шага к людям, но, когда те делают шаг первыми, не отступит — и то, что произошло только что, это доказывает. После уборки они возвращаются в комнату — Ланси погружается в чтение, Крис в этом от него не отстаёт, но вместо книг читает газету. В серой бумаге, такой тонкой, что сквозь неё виден свет, и мелких чёрных буквах есть что-то особенное, такое, что заставляет возвращаться к ним из раза в раз. Новости, выписки из выступлений, размышления и наставления — пища для души и возможность увидеть истинный путь в переплетении ложных, приблизиться к праведной жизни и пронести веру с собой через долгие года. Этот вечер ничем не отличается ото всех предыдущих, а на следующий Крису приходится отойти от их традиции — вечером, как раз перед тем, как обычно появляется Ланси, он вместе с ноутбуком уходит на кухню, чтобы там закончить с заданием, потому что в их комнате вдруг перестают работать розетки. Ланси это не помешает ни на сколько, и в любой другой вечер Крис остался бы с ним, но сегодня не выйдет. Через несколько минут после того, как он устраивается, хлопает дверь и в коридоре тенью скользит знакомый силуэт. Точно проходит больше пяти минут, но меньше десяти. Крис слышит всё тот же шорох, словно Ланси каждый раз использует один и тот же звук, чтобы обозначить своё появление, и поднимает голову. Перед столом вырастает затемнённый силуэт. Теперь на кухне всего два источника света — ноутбук и одинокая свеча в руке Ланси. Он опускает баночку на стол, кладёт рядом открытый чехол из-под наушников, где лежит один из двух, и делает шаг за спину Криса. Ланси тут же растворяется в темноте, а Крис не пытается обернуться и найти его, вместо этого берёт наушник и слышит всё тот же голос, но теперь ему вновь не удаётся уловить суть происходящего. Почти неслышно вскипает чайник, за ним так же тихо хлопает дверца от шкафчика, после на стол с негромким стуком опускаются две чашки. Ланси не спрашивает — нет нужды — заваривает им один и тот же чай и разливает горячий напиток по чашкам, а затем ставит одну из них перед Крисом, а вторую опускает на противоположный край стола. Ещё секунда — его тень перетекает туда же, и Ланси занимает место напротив, так, чтобы между ними была только длина стола. Он вытягивается на узком диване и застывает там, больше напоминая куклу, чем человека. И Крис вновь не может заниматься своими делами. Дело не в том, что голос чтеца отвлекает его и сбивает мысли, дело не в том, что его напрягает чужое присутствие. Дело в любопытстве и желании рассмотреть человека перед собой, пока представляется такая возможность, потому что неизвестно, когда искра между ними, вспыхнув в последний раз, погаснет. Крис останется здесь ещё на несколько лет, но он не знает и не хочет знать, когда исчезнет Ланси, потому что он может сделать это в любой момент, не спрашивая, не предупреждая, не думая о чувствах человека, которого знает едва ли неделю и вместе с тем не знает совсем. В профиль у Ланси слишком выделяются острая линия челюсти и длинный нос с кончиком, загнутым вниз — каждая черта кажется грубым штрихом незаточенного карандаша. Всегда, когда приходилось, Крис затачивал карандаши, чтобы серые линии выходили тонкими, но художник, который вырисовывал лицо Ланси, совершенно не старался над аккуратностью. Он видел в этом лице какую-то особую красоту, которую никому другому и не разглядеть. И не только в лице — его завораживающая красота в чёрных волосах, беспорядочными прядями свисающими на лицо, в тенях, падающих от свечи, в выпирающих костях и изогнутых суставах пальцев, словно их свело болезненной судорогой. В блоке ещё восемь человек, но кажется, что кроме них никого. Крис возвращает внимание экрану ноутбука и продолжает работу так, словно образ не затянул его на минуту, час или вечность. Он кусочками копирует текст, затем поправляет его, что-то удаляет, что-то дописывает или соединяет, но очень скоро у него вырисовывается цельная работа, которую нужно только ещё раз прочесть и отредактировать, чтобы исправить неточности. Этой ночью они уходят вместе и впервые ложатся спать в одно время, и даже непонятно, кто из них изменяет себе. Кажется, сразу оба. На следующий день всё повторяется, за ним ещё один такой вечер. Ланси замыкает очередной цикл, который прервётся только тогда, когда он этого захочет, а Крис может только хвататься за возможность провести вечер вместе, пускай даже за эти часы они оба не проронят ни слова. Зато они вместе заканчивают очередную книгу и начинают следующую, и тогда Крис, прослушав её с начала и до конца, понимает весь сюжет и вместе с тем понимает, почему Ланси слушает её. Это действительно гораздо действеннее любых объяснений. В один из дней Ланси приходит раньше обычного — возможно, он возвращается в комнату сразу после занятий, потому что солнце только-только склоняется к линии горизонта и до заката ещё точно есть два часа. Крис успевает только переодеться и убрать свои вещи, чтобы ничто не нарушало привычного порядка вещей, как дверь, ведущая в коридор, тихо хлопает. И Крис вдруг думает о том, что Ланси при его поразительной молчаливости издаёт слишком много звуков, пускай ни один из них не звучит раздражающе. — Идём со мной, — раздаётся позади тихий голос. И ведь Крис только что подумал о том, что Ланси постоянно молчит, а тот будто читает его мысли и делает всё наоборот, сильнее путает и не позволяет ни с одной стороны подступиться к загадке, только дразнит хитрым замком, за который спрятано то, что так отчаянно защищает некрасивая для других оболочка. На крыше общежития гуляет слабый ветер, а материал под ногами тёплый, согретый солнечными лучами, которые весь день без перерыва освещают тёмную поверхность. Ланси, не боясь испачкаться, вряд ли вообще думающий о таких мелочах, опускается на край крыши и, когда Крис садится рядом, протягивает ему наушник. И вновь у них два часа на то, чтобы помолчать, только теперь вместо безжизненного экрана ноутбука перед глазами расстилается бесконечное небо, исполосованное жёлтыми и розовыми линиями. — Почему ты возишься со мной? — вдруг спрашивает Крис. Они не разговаривают, но каждый раз, когда Крис первым произносит хоть что-то, он боится непредсказуемости Ланси и того, что не угадает его ответ. Ведь у него на душе может быть что угодно. — Ты не поймёшь, — в ответе не грубость, а только спокойное разъяснение. — А ты мне этого не покажешь, — справедливо замечает Крис. — И, выходит, тебе остаётся только объяснить. — Мне остаётся ещё и проигнорировать твой вопрос, такой вариант у меня тоже есть, — издевательская усмешка на мгновение касается тонких губ. — И что ты сделаешь тогда? — Я могу уйти. Ланси оборачивается. Под его насмешливым взглядом, выражающим то ли интерес, то ли его полное отсутствие, Крис ощущает, как растёт внутри желание сбежать. Слишком редко Ланси смотрит на него, слишком тяжело оказывается привыкнуть к тому, как заволакивают в топи мутные глаза, подёрнутые дымкой, словно они сами — болото, а место Криса на его дне. — Иди, — легко предлагает Ланси. — Думаешь, я стану тебя держать? Я предлагаю, ты соглашаешься, только и всего. Они оба не двигаются с места. Ланси смотрит на то, как постепенно опускается солнце, Крис — на него. Ему кажется, что он за столько часов, проведённых наедине, досконально выучил чужое лицо и способен отличить его от сотен тысяч таких же, найти среди бесчисленного множества путей истинный и следовать ему до самого своего последнего вздоха. Книга оканчивается. Минуту или две они сидят в тишине, а затем Ланси оборачивается к Крису и так, будто между ними не было недавнего разговора, совершенно будничным тоном спрашивает о сюжете: — Что думаешь? — Мне это не понять. Слишком жестоко, — поясняет Крис. — Разве должны тысячи людей расплачиваться за грехи одного человека? — Разве допустил бы Бог это, если бы он обращал свой взор на людей? — слабо цепляется то ли к словам, то ли к чужим убеждениям Ланси. Неизвестно, чего он ждёт, но Крис вместо того, чтобы оскорбиться, мягко и терпеливо поправляет: — Бог направляет, но не указывает, и воля человека остаётся волей человека... — И выбор человека остаётся выбором человека, — заканчивает за него Ланси. — И волен человек ошибаться, но искупать свои грехи, или же ошибаться, но не признавать своих грехов. И каждый, кто захочет искупления, будет принят и направлен Богом, потому что каждый заслуживает Его любви. Крис поражённо замирает. Такая точная цитата не может быть случайностью. Кажется, что Ланси сейчас продолжит, проговорит ещё страницу Писания, а за ней вторую и третью, но он молчит, глубоко задумавшись, и его мрачные мысли отображаются на лице. Наконец он тихо роняет: — Ты прав, Крис, — грустно усмехается он. — Это жестоко. А нам с тобой, людям, не понять богов и того, почему они не вмешиваются в дела человечества. Если бы я был Богом, я бы не допустил той жестокой расправы, о которой мы слушали. Я бы не допустил всех ужасных вещей, которые сейчас происходят. Вера и религия — это разные вещи. Люди делают много плохих вещей. — И много хороших, — напоминает Крис. — Люди разные, но мы с тобой — такие же люди, как все остальные. Мы не можем судить их. — И всё же как было бы чудесно создать мир, где может быть счастлив каждый. Повисает затянувшаяся тишина, потому что Крис не находит ответа — Ланси его и не ждёт. Солнце опускается всё ниже, скоро касается краем кромки неба и медленно пропадает за ним. Когда оно исчезает уже наполовину, Ланси поднимается, а вслед за ним, прицепившись, встаёт и Крис, и они оба уходят с крыши. Ланси открывает дверь, ведущую в переплетение комнат, пропускает соседа вперёд и закрывает за ними дверь, убирая все следы пребывания на крыше, а после шагает следом. В молчании они добредают до комнаты. — Почему сегодня ты так много говорил? — находит в себе смелость спросить Крис. Ланси — не человек. Он больше похож на пугливую пташку, и с ним приходится соблюдать максимальную осторожность, чтобы он не сорвался и не сбежал ото всех и, главное, от себя. Поэтому Крис и старается изо всех сил, чтобы не спугнуть его, и боится больше, чем может бояться Ланси. — Ты сказал мне о своих впечатлениях. Было бы нечестно промолчать, — просто отзывается Ланси. Это не подсказка. Это было бы подсказкой с любым человеком, но не с Ланси, который переменчив, как лёгкий ветерок. Сегодня он объясняет свой порыв честностью, завтра позабудет о ней и просто промолчит, и невозможно угадать, что у него на душе, а потому приходится пытаться, ошибаться и действовать снова. Потому что Ланси не идёт навстречу, но и не сбегает, позволяет биться в закрытую дверь и манит к себе шиповником, искрами цветущим среди тьмы. В комнате Ланси зажигает свечи, и те мгновенно отбрасывают назад тьму, заставляют её пугливо жаться к стенам и оставаться на расстоянии от двух людей. Крис заглядывается на дрожь огоньков, надолго забывает о своих мыслях и отмирает только тогда, когда тень чужого тела на мгновение перекрывает доступ к свету и заполняет собой сознание. Тогда Крис сменяет одежду, уходит для того, чтобы умыться, возвращается и перед тем, как нырнуть под одеяло, тихонько бормочет слова молитвы. Каждое из них выворачивает тьму из его сердца. Сладкий табак, перец, древесина — слишком много ароматов, который пропитывают собой всё в комнате. После благовоний церкви эти запахи кажутся слишком непривычными, даже чужими, но, стоит подумать о том, что так пахнет Ланси, всё остальное отходит на второй план. Этот аромат вместе с кислородом проникает внутрь, кровью разносится в каждую клеточку тела, остаётся там и, подобно паразитирующему цветку, вызывает зависимость, живёт вирусом, который заботится исключительно о выживании и размножении — и с каждым мигом всё сильнее становится его власть. Он захватывает сердце и душу, захватывает мысли и сознание и устанавливает свои порядки. Ланси. Ланси. Ланси. Ланси. Ланси. Ланси — навязчивая идея, убеждение, ложь и истина, отсутствие правды и вместе с тем божественная правота. Ланси — сплошная загадка, но он же — отгадка ко всем тайнам мира, стоит только подобрать решение к нему. Но слишком высокомерно и даже кощунственно считать, что обычный человек, такой, как Крис, способен на то, чтобы разгадать его. Кажется, что это не под силу никому, кажется, что никто не имеет права даже пробовать, даже допускать мысли, что у них получится. Но Крис уже пробует, он уже даёт себе шанс и этим забирает всякую надежду у любого другого, кто захочет обратить свой взор на Ланси. Крис сегодня точно врал — врал тогда, когда говорил, что они обычные люди. Он и правда обычный, совсем не выделяющийся из миллиардов остальных, но Ланси не такой. И когда сам Ланси говорил, что он обычный, он либо врал, либо ошибался — плохо в любом случае. Плохо от того, что он не видит в себе этой поразительной исключительности, как плохо и от того, что он может намеренно прятать её за маской обыкновенности. Крис не заслуживает того, чтобы увидеть, что находится за замком, но весь остальной мир заслуживает этого ещё меньше, чем он.