Часть 3. Великор

Великор — странная ностальгия по старым книжным магазинам, заполненным тысячами книг, на которые не было времени, каждая из которых заперта в своей эпохе, связанная, датированная и заклеенная бумагой как старая комната, покинутая автором много лет назад.

***

Золотистые лучи, пробиваясь сквозь плотную листву деревьев, аккуратно падают на светлую кожу, ласково касаются волос и бегло заглядывают в глаза, вынуждая людей щуриться, но и так редкие слезинки повисают на ресницах. Удушливая летняя жара постепенно отступает и передаёт права сухой и тёплой, но не жаркой осени, и погода оказывается самая комфортная из возможных. На кухне, где на окнах висят лёгкие светлые шторы, можно без проблем наслаждаться солнечными светом и теплом, и Крис себе в этом не отказывает — сегодня слишком хорошо, чтобы куда-то торопиться. Впереди выходные, когда можно ненадолго забыть об учёбе и один из дней — предположительно, сегодня — полностью уделить себе, а второй посвятить написанию работы для одного из студентов их потока. Применять свои знания для того, чтобы обеспечивать себе комфортную жизнь, оказывается лучшим вариантом работы из возможных — это позволяет повторять старый материал и раз за разом освежать его в памяти и вместе с тем исключает необходимость тратить время на дорогу до работы и проводить часы среди незнакомых людей. Так всё это время, каждую минуту и даже каждую секунду можно тратить на Ланси. Ланси становится миражом, недосягаемым, растворяющимся при попытке приблизиться родником в пустыне, и всё, что остаётся заблудшему путнику — раз за разом хвататься за призрачную надежду, разочаровываться, но не сдаваться, потому что у него нет ничего, кроме этой веры. Ланси — тот, кто никогда не сможет жить по человеческим правилам, а Крис — тот, кто всегда будет следовать правилам, придуманным человеком, которого он сам делает смыслом, мечтой и недосягаемой истиной. Ланси прерывает поток мыслей одним своим появлением, и пускай он сам — всё, о чём думал Крис, сейчас Крис и вовсе не может думать. Ему остаётся только смотреть на возникшую в дверном проёме фигуру в ожидании, пока Ланси разрушит оцепенение, сковавшее их обоих. И он разрушает — делает шаг, затем ещё один, берёт с полки тяжёлый стакан и наливает воду из фильтра. Прозрачная жидкость ударяется о стеклянную поверхность и почти выплёскивается обратно, предпринимая заведомо провальную попытку остаться на свободе. И Крис почему-то сравнивает это с собственными слабыми попытками сбежать. Глупо и бессмысленно. — Ты куда-то собираешься? — спрашивает Крис. Ланси оборачивается и смотрит непроницаемо, выжидающе, но без напряжения. Крис не пытается объяснить свой вопрос, потому что не может объяснить его даже себе. Тогда звучит шершавый, тихий голос: — Пока не решил, а что? Такой глупый вопрос, будто Ланси не понимает, что его присутствие всё меняет, что без него кухня, комната, крыша — всё кажется чужим, неправильным, мёртвым, удущающим. Крис, улыбнувшись, говорит совсем другое, хотя и не врёт: — Просто любопытно, куда ты постоянно убегаешь. — Тебе необязательно знать. Ланси стоит у стола, оперевшись о него спиной. Крис делает совсем небольшой шаг ближе, почти не сокращает расстояние между ними, оставляет и себе, и ему путь отступления и говорит: — Я и не настаиваю. Я беру только то, что ты даёшь, не больше и не меньше. Но ведь ты делишься со мной этим, потому что тебе нужно с кем-то поделиться. — Я не стану тебе ничего объяснять, Крис, — имя, произнесённое так, остаётся на сердце язвой, которая обязательно его сожрёт. — Это либо понимается, либо нет. — Я не смогу понять, если ты не позволишь мне хотя бы попробовать. Крис почти уверен, что сейчас победа останется за ним, и эта мысль почему-то радует его так, как не радовало ещё ничего. Потому что, если Ланси согласится, значит, ему и правда нужно это, нужно делить не с кем, а конкретно с Крисом чувства, мысли, впечатления, воспоминания. Если Ланси согласится, значит, он примет и поймёт их потребность друг в друге. Если нет, Крис так и останется на том же расстоянии или даже окажется ещё дальше. И даже так Крис позволяет решить ему. — Собирайся, если хочешь, но долго ждать я не стану. Дорога не занимает много времени — нужно только выйти с территории университета и пройти пешком минут пятнадцать или двадцать. За это время они вдвоём не произносят ни слова. Ланси думает о чём-то своём, о чём-то, о чём невозможно догадаться, если он сам не захочет раскрыть и эту страницу, Крис же думает только о нём. Каждая мысль неотвратимо связана с Ланси, и даже когда Крис затрагивает те вещи, которые просто не могут переплетаться с жизнью Ланси, он всё равно сводит поток размышлений к нему. Так под светом опускающегося к горизонту тёплого солнца они добираются до небольшой антикварной лавки, спрятаной в высоком сером доме среди нескольких магазинчиков. Внутри едва ли можно что-то разглядеть — в небольшие окна, задёрнутые шторами, совсем немного вливается солнечный свет, остальную же тьму Ланси разгоняет зажжёнными свечами. Они стоят вдоль полок и стола, так, чтобы всё помещение находилось в полумраке, но можно было разобрать и общую картину, и отдельные предметы. Крис останавливается на входе и долго исследует взглядом каждый уголок помещения, но боится подходить ближе и даже дышать на то, чем живёт Ланси. До безумия страшно опорочить все эти вещи не только прикосновением, но и взглядом. Ланси же относится ко всему проще — он взмахивает рукой в приглашающем жесте и зовёт: — Ну и сколько ты собираешься там стоять? — Почему ты не живёшь здесь? — интересуется Крис, шагая ближе. — Неужели я тебе уже надоел? — не улыбается, но усмехается Ланси. И пускай его слова — очевидная шутка, Крис всё равно едва не задыхается от возмущения. Потому что даже в шутку слышать это обидно, несправедливо и грубо, даже в шутку нельзя предположить, что когда-то Ланси может надоесть и их совместные вечера останутся только частью прошлого, возвращать которое не захочется. Если Ланси уйдёт — а ведь когда-то он может захотеть — Крис останется совершенно один, потерявший всякий смысл и не способный найти его ни в ком другом. То, что он этого не понимает, легче совсем не делает. Странно думать о том, что он может не понимать собственной значимости, но с другой стороны... Любой обычный человек понял бы, но Ланси не такой. — Конечно, мне нравится здесь больше, — продолжает Ланси. — Но я пообещал другу, что не похороню себя под грудой старых вещей до её возвращения. А сделать это в одиночестве, когда нет никакого смысла следить за собой, весьма проблематично. — У тебя есть друзья? — и Ланси, к счастью, не замечает как любопытство в вопросе становится почти жадным. — Один друг, — соглашается он. — Но мы не виделись уже полтора года. Она давно не приезжала сюда. Один друг — один шаг, который отделяет Ланси и Криса друг от друга, и эти полтора года оказываются сладкой надеждой на то, что всё давно в прошлом. Хочется верить, что их дружба уже не вспыхнет тем ярким пламенем, которым могла пылать раньше, а значит, что Ланси останется с Крисом и будет манить к себе день за днём до тех пор, пока кто-то из них не сдастся. — А с кем ещё ты общаешься? — цепляется за редкую возможность поговорить Крис. — Что насчёт семьи? Крис едва не цепляет какую-то статуэтку и дёргается, пытаясь её удержать, а от колебаний воздуха пламя свеч тут же дёргается и почти тухнет. Прыгающие тени падают на лицо Ланси и делают его настолько уставшим и тоскливым, что на мгновение это наваждение кажется реальностью. Спустя миг иллюзия растворяется, и Ланси спокойно отвечает: — Мы не общаемся. Не спрашивай, не скажу, — предупреждает он. — Сейчас ты не поймёшь. Крис отчаянно хочет понять, но принимает слова Ланси за абсолютную истину и не пытается настаивать. Ему лучше знать, и он обязательно скажет тогда, когда наступит подходящий момент. Сейчас нужно набраться терпения и ждать, когда Крис будет готов услышать правду. — Но ведь тебе не хватает людей. Почему за эти полтора года ты не нашёл никого, с кем мог бы стать друзьями? — прощупывая границы дозволенного, спрашивает Крис. — Люди делают много плохого. Напоминание звучит равнодушно. Ланси садится в кресло, одиноко стоящее у стены, и Крис выбирает лучший вариант из возможных — обходит его вокруг, останавливается лицом к Ланси и опускается на поверхность стола. Он наклоняется совсем немного ближе и с мягким укором добавляет: — И много хорошего. — Ты никогда не угадаешь, хороший перед тобой человек или плохой. — Хорошие люди совершают плохие поступки, а плохие люди совершают хорошие поступки, — улыбается Крис. — Так слишком сложно делить людей. Каждый имеет право на ошибку и на искупление. — Я не хочу гадать, в какой момент человек захочет сделать мне больно, — в ответ на улыбку скользит болезненная усмешка. — Каждый ошибается, но не каждый искупает свою вину. Более того — не каждый хочет хотя бы попробовать. Некоторым людям нравится ошибаться. Они и вовсе не считают то, что делают, за ошибки. — Но ты подпустил меня. Ты веришь мне? — Нет, просто знаю, что ты не способен на подобное. — Но ведь ты никогда не угадаешь, хороший перед тобой человек или плохой, — возвращает Ланси его же слова Крис. Замечание выбивает Ланси из колеи. На его лице мелькают сначала растерянность, потом слабое, словно уже принятое им разочарование, и если первое ощущается небольшой победой, то от последнего Крису становится мерзко от самого себя. Потому что он посмел сделать то, что отдалило их друг от друга, полоснуло острым лезвием по их связи и оставило её болтаться на последней ниточке, которая тоже грозит оборваться. — Я учту свою ошибку, — кивает сам себе Ланси. — Но раз уж сегодня тебе так хочется поговорить, напоследок объясню — дело не в том, хороший ты человек или плохой, дело в том, что ты не способен сделать мне больно. А в ответ тишина. Потому что Крис понимает, что имелось ввиду под ошибкой, и знает, что ни сегодня, ни завтра Ланси с ним не заговорит. Потому что Крис, который так тщательно ходил по грани, боясь её пересечь, в итоге именно это и сделал. Эта спешка будет стоить ему всего, и пока есть хотя бы самый незначительный шанс на то, чтобы всё вернуть, ему нужно отступить. Всё дело в том, что Крис на мгновение поверил, будто он может так легко разгадать Ланси. Им и правда лучше не говорить, потому что этот разговор создал слишком реалистичный мираж того, что Крис приблизился к истине. Остаться здесь — задохнуться под натиском разочарования, которое ощущается песком в лёгких. Уйти — собственноручно отсечь себе голову гильотиной. И Крис отстраняется от стола и шагает дальше по лавке, избегая того, чтобы смотреть на Ланси, но находясь в пределах досягаемости, чтобы в случае чего сразу же вернуться к нему. Они проводят в лавке ещё около часа, прежде чем Ланси молча встаёт, обозначая то, что им нужно уходить, и Крис не спорит. Сегодня они и правда слишком много говорили. Видимо, Ланси и правда не хочет больше разговоров, но с того дня каждый оказывается похож на их первые дни, будто бы происходит резкий толчок назад. Крис даже готов поверить в то, что с самого начала ничего и не менялось, а всё, что случилось, было сном, лишь бы не оказалось, что всё было напрасно. Он встречает и провожает Ланси тоскливым и печальным взглядом каждый раз, когда тот приходит и уходит, но не пытается давить хоть как-то, оставляя всё на его выбор и волю. Если всё идёт так, значит, так и нужно. Значит, Крис заслуживает этого наказания и пронесёт его. Всё, что угодно, только бы в очередной день Ланси захотел вновь поговорить с ним, пускай их разговор ограничится парой фраз. Без этого Крис внутренне умирает. Он не может думать ни о чём, кроме своей странной зависимости, а Ланси возникает в мыслях даже во время молитв, когда сердце должно быть свободно и обращено к Богу, и не думает прекращать. Так нельзя. Это ошибка, заблуждение, грубая ложь — что угодно, но всё не должно прийти к тому, к чему пришло. Ланси не должен оставить его и остаться воспоминанием, Крис не должен быть тем, кто до последнего дня будет страдать из-за собственной человеческой глупости. Поэтому, когда очередным вечером Ланси приходит в их комнату, Крис делает неуверенную попытку, когда почти неслышно зовёт: — Ланси. Ланси медленно поднимает взгляд от книги. Он по обыкновению сидит за столом, на котором выстроены свечи, и читает, а потому даже не сразу реагирует на тихий голос, но всё же решает ответить хотя бы усталым взглядом, и это уже много. Потому что с того дня Крис так и не получил ни одного взгляда, но сейчас под тем, как в него впиваются зелёные глаза, он внутренне умирает и возрождается. Он за столько дней не находит слов, а потому только просит: — Прости. — Глупость, — откликается Ланси. — За что тебе извиняться? Я не злюсь, не расстраиваюсь и не обижаюсь. Твоей вины в произошедшем нет. — Но ты не говоришь со мной, не смотришь на меня и даже не приходишь. — Дело не в тебе, — сухо отзывается Ланси. — Забудь об этом. Крис поднимается с места, шагает ближе и впервые пересекает ту границу, что разделяет комнату на два отдельных мира. Ланси не выглядит так, словно он хоть сколько-то недоволен, он продолжает смотреть прямо в душу своими огромными глазами и ждёт хоть чего-то. У Криса слишком много чувств, но ни одной мысли и тем более ни одного слов. Но Ланси поймёт, он всегда понимает только по взгляду, по вздоху или по жесту. Крис опускается на корточки перед креслом, оказываясь ниже Ланси, и говорит: — Не оставляй меня. Если я ошибся, позволь мне искупить эту ошибку, позволь показать тебе, что не каждый человек не способен на искупление. Только не оставляй меня. Дело не в том, что я не хочу быть один, дело в том, что я не хочу быть без тебя. Слишком длинные, слишком холодные и сухие пальцы ласково касаются щеки, а Крис впервые ощущает на себе прикосновение Ланси и только сейчас узнаёт, насколько ледяные, почти как у мертвеца, его руки. Ланси, глубоко задумавшись, водит пальцами по нежной щеке, оглаживает скулы, дотрагивается до подбородка и обхватывает его. Подушечка большого пальца почти касается уголка губ, но больше ничего не происходит. Ланси и замирает так то ли на секунду, то ли на всю жизнь, а когда отмирает, то с мягким укором напоминает: — Я ведь сказал, что дело не в тебе. — Но я не хочу быть тем, кто сделает тебе больно. Я не знаю, какими словами мне донести это, — растерянно признаётся Крис. — Если ты не веришь в чувства, подумай о разуме. Мне ведь нет никакого смысла... Большой палец соскальзывает чуть левее и накрывает губы, прерывая поток речи. Ланси не вкладывает в касание и доли силы, но Крис покорно замолкает и ждёт. — Люди делают много бессмысленных вещей. Каждая плохая вещь бессмысленна, она не приносит в мир ничего светлого. Я много раз видел, как люди делают зло только из веселья. Им просто весело, пока кто-то страдает. Так не должно быть, но что делать? Прощение ничего не изменит, месть, пускай даже ради того, чтобы человек почувствовал всё то же самое на себе, только замкнёт круг насилия. Для людей думать об этом и правда слишком сложно. В груди сердце бьётся птицей. Потому что Ланси снова здесь, он смотрит, говорит, подпускает ближе, чем всегда до этого, и даже касается. Осознание этого лишает остатков разума и не позволяет дать хоть сколько-то внятный ответ, но Ланси ответа не ждёт. Он тихо вздыхает, возвращает взгляд книге и вновь читает, но в этот раз вслух. Крис слушает мерную речь, ловит каждое слово и всё пропускает через себя. Он не поднимается, но опирается на колени и, надолго застыв в такой позе, совершенно не обращает внимание на неудобства. Плевать и на боль, и на дискомфорт, пока можно быть так близко. Крис укладывает голову на чужие колени, прикрывает глаза и слушает. Слушает голос, слушает всё то, что он читает, и принимает каждое слово за неопровержимую истину. Совершенно неважно, что будет сказано, если это говорит Ланси. Совершенно неважно, сколько придётся так простоять, пока Ланси невесомо гладит его по волосам. Крис почти засыпает, когда слышит, как захлопывается книга. Он вскидывает голову и не сразу вспоминает где он, с кем и когда. Мысли возвращаются постепенно, неохотно и лениво. Ланси, подперев голову рукой, смотрит на него всё так же печально с высоты кресла. Он, явно удивлённый тем, что Крис всё ещё не спит, поправляет сбившиеся светлые волосы, упавшие на чужие глаза, и осторожно произносит: — Иди к себе. — И ты уйдёшь? — со слышимым отчаянием спрашивает Крис. — Не уйду, — отмахивается Ланси. — А ты иди. Поздно уже, завтра учебный день. Незачем себя мучать. Крис хочет сказать очень много, хочет поспорить, напомнить, что для него нет ничего важнее Ланси, и он ни за что не променяет время с ним на сон или учёбу, но Ланси — истина, с которой спорить нельзя. И Крис соглашается, пускай даже это идёт против всех его желаний. Ланси пообещал, что не уйдёт, а значит, что завтра они вновь будут вместе, позабыв обо всём остальном мире. Ланси ни за что не обманет, ему Крис верит больше, чем себе. Хочется вновь побывать в антикварной лавке, где в каждом сантиметре помещения и в каждом предмете чувствуется частичка жизни Ланси. В этот раз Крис не станет просить, потому что уверен, что Ланси всё видит по его глазам. И когда он решит, что время действительно пришло, тогда он сам позовёт. И всё, что останется Крису — беспрекословно следовать его воле. Своей воли у Криса нет, а его единственное желание — Ланси. Желание, мечта, навязчивая мысль, недостижимый идеал, болезненное стремление, которое одновременно травит и исцеляет. Нет необходимости в молитвах и нет больше смысла в Боге. Всё это занимает время, мысли и сердце, которые должны полностью принадлежать Ланси. Лишь он достоин того, чтобы полностью захватить душу Криса и остаться на ней незаживающей раной, вечной язвой, которую изо дня в день Крис будет собственноручно натирать солью. Потому что Крис знает, что никогда не будет достоин Ланси. Крис знает, что тот так и останется несбыточной мечтой. Крис знает, что ему не позволено преодолеть пропасть между ними. И всё равно он пытается для того, чтобы сорваться, упасть и разбиться о выступающие шипы на дне бездны. И ночь, и раннее утро проходят беспокойно. Крис просыпается тогда, когда солнце только-только поднимается из-за линии горизонта, превращая небо в окрашенное полотно, и поворачивается лицом к комнате. В противоположном краю в кровати, уткнувшись лицом в стену, спит Ланси, и то, что он действительно здесь, внезапно согревает сердце. Потому что Ланси в самом деле не обманул, не ушёл, остался. Ланси в самом деле хочет быть с Крисом и нуждается в этой необъяснимой связи не меньше его. Ланси сделал самый небольшой шаг навстречу, Крис же взамен бросит к его ногам всё, что только может, и в первую очередь себя. Крис больше всего на свете хочет стать жертвой, которая по своей воле взойдёт на алтарь.