Часть 4. Вемодален

Вемодален — желание создать нечто выдающееся, которое сопровождается осознанием, что творение не может быть уникальным.

***

Травяной чай обжигает губы и язык, но Крис совершенно не замечает этого, погружённый в чтение. Строки сменяются одна другой, но слишком сложно уловить полноценную идею текста, и всё равно он пытается. То в одном, то в другом местах Крис оставляет метки, чтобы вернуться и просмотреть эти моменты ещё раз, но их оказывается слишком много — ему предстоит большая работа, чтобы всё прошло безукоризненно. Тяжёлый взгляд, ощущаемый на на его лице, не делает легче. Ланси терпеливо ждёт, хотя они оба потеряли счёт времени — кажется, Крис обещал самому себе закончить ещё час назад. Ланси он не обещал ничего, но только потому что они не говорили сегодня. Ланси догадался об установленных рамках и их нарушении сам, а теперь сидит и ковыряет щёку глазами, давит на совесть, не произнося при этом ни слова, но не торопит и ждёт. Крис знает, что он подождёт час, два и три, но вынуждать его и так тянуть время — непозволительная наглость. Когда эта мысль наконец сформировывается, Крис тихо роняет: — Прости. — То, с кем я, важнее того, где, — хмыкает Ланси. — Переживу. Работай спокойно. Крис знает, что работать и уж тем более спокойно у него не выйдет, а потому наконец прерывает эту пытку. Он поднимается, захлопывает крышку ноутбука и одним только наклоном головы зовёт Ланси за собой. Этого оказывается достаточно — тот мгновенно встаёт с места, споласкивает чашку, где оставался остывший чай, и выходит в коридор. Там ему нужно потратить минуту на то, чтобы дождаться, пока Крис уберёт вещи в комнату, и только после они выходят на крышу, которая стала их особенным местом. Крис знает, что подниматься сюда запрещено, но не знает, что такого сделал Ланси, чтобы ради него сделали исключение. Тот наверняка не расскажет. Приятный ветерок касается волос и предпринимает бесполезную попытку спутать их, но скоро оставляет своё занятие и вместе с тем оставляет наедине двух людей, которые намеренно избегают свидетелей. Крис проходит вперёд, опускается почти на самый край крыши, оставляя совсем небольшое расстояние, чтобы их не разглядели, и бросает долгий взгляд на открывшийся перед собой пейзаж, где солнце клонится к закату. Они вместе с Ланси встретили уже десятки закатов, но каждый из них кажется особенным, совершенно не похожим на других. Каждым вечером небо потрясающе красивое, завлекающее своим видом, завораживающее, но ему не сравниться в этом с Ланси. Крис мог бы рассматривать его бесконечно. Ничего не остаётся от того первого впечатления, где Ланси показался отталкивающим и неприятным. Сейчас Ланси — даже не синоним к слову «красота», а её живое воплощение, нечто абсолютно неземное, далёкое от любого человека. Но чуть ближе, чем к остальным, он к Крису, потому, пока есть возможность, хочется изучить и запомнить каждую черту лица, тела, коснуться кожи, повторив то единственное прикосновение между ними, а затем забраться под неё и полностью раствориться в другом человеке. Хочется стать его частью, его миром, хочется быть нужным ему хоть насколько-то, потому что для Криса Ланси — всё. — Нравится? — шуршит рядом тихий голос. Приходится потратить несколько секунд для того, чтобы осознать суть вопроса, как будто Ланси мог закладывать в смысл себя. Если бы это в самом деле было так, Крис бы незамедлительно кивнул, пускай даже его чувства не описать одним «нравится». Но Ланси спрашивает не о том. — Тут хорошо, — соглашается Крис. — Никого нет. В комнате тоже хорошо и никого нет, но не так. — Да, — кивает Ланси. — Хорошо, что ты понимаешь. Тут совсем иначе, но объяснить это... — Сложно? — пытается подсказать Крис. — Нет, — Ланси, легко улыбнувшись, качает головой. — Думаю, слова бы я подобрал. Просто бессмысленно. Если понимаешь, то понимаешь, если нет, значит, незачем. С каждым днём спорить с Ланси хочется всё меньше — его не переубедить, но Крис сам попадается на эту удочку и, пытаясь разобраться в переплетении коридоров в лабиринте чужой души, постепенно проникается тем, что видит. Ланси выглядит так, будто пережил слишком много, и у него должны быть причины так себя вести. Всё, что остаётся Крису, — принимать его слова. Всё, что остаётся Крису, — вера. — Как скажешь, — с добротой усмехается Крис, а в ответ слышит: — Больше не будешь со мной спорить? — Это не тот случай, — поясняет Крис. — Даже кроме этой темы я найду ещё много причин. Ланси не отвечает, но, судя по тяжёлому взгляду, скользнувшему по лицу, он в этом уверен гораздо больше, чем Крис. Крис же совершенно не верит в то, что говорит. Ланси становится его воздухом, без которого смерть наступит быстро и неизбежно, и лишаться его Крис не захочет ни за что. Он откидывается назад, укладывается на твёрдое, нагретое лучами солнца покрытие и, прищурившись, рассматривает разноцветное небо, на котором тут и там мелькают облака. Ланси повторяет его позу, и они надолго застывают так. Слова совершенно не нужны. Слова мешают, нарушают такую приятную, привычную тишину, через которую можно осознать гораздо больше. Сказать можно что угодно, но, пока Ланси молчит, Крис слышит его дыхание, видит, как размеренно вздымается грудь, ловит каждый взгляд и каждое движение. Когда Ланси движется, и от соприкосновения с покрытием крыши раздаётся тихий шорох, Крис читает в нём слишком много того, что не может быть сказано. Когда птицы, мелькнув двумя точками над крышей, издают короткий вскрик, а Ланси мгновенно реагирует на него поворотом головы, Крис умирает и возрождается. Так, как одно только присутствие Ланси, на него не действовало ещё ничего. Любой другой человек сравнил бы Ланси с самым тяжёлым наркотиком, после которого зависимость и психологическая, и физическая, но Крис ни за что не допустит подобного сравнения для слишком светлого, чистого и открытого Ланси. — Ланси, — раздаётся неуверенно. Говорить с ним несравнимо ни с чем. Говорить с Ланси – обращаться к кому-то, до кого никогда не достать, кого никогда не понять, кто всегда будет слишком далеко. Говорить с Ланси — всё равно, что говорить со Вселенной, которая живёт по своим законам, устанавливает их для остальных и наблюдает за тем, как мелкие люди — вроде муравьёв — зачем-то пытаются переписать заповеди, но в конце концов их настигнет кара. — Что? — откликается он. Каждое его слово, каждый миг, когда Ланси говорит — благословение для этого проклятого мира. Потому что его голос звучит так ласково, мягко и нежно, как не звучало бы ничего. Он ждёт ответа, а Крис не может подобрать слов, потому что просто хочет слушать его — совершенно неважно, что он говорит. — Ты думаешь, в мире много плохих людей? — Нет, — почти сразу отзывается Ланси. — Люди делают много плохого, но это другое. Нет ни одного человека, кто не делал бы плохих вещей, но это не значит, что нет хороших людей. Ты ведь и сам об этом говорил, помнишь? – Тогда почему ты не даёшь им шанса? Ланси поворачивает голову и смотрит так, словно один его взгляд должен сказать больше тысячи слов, но Крис всё равно не понимает. Тогда звучит: — Потому что мне уже доводилось встречать плохих людей. Пускай их мало, пускай не каждый человек плохой, я не хочу ошибаться. Крис переворачивается на бок и только теперь осознаёт, как близко они были всё это время — он носом едва не касается щеки, и резкое торможение выходит весьма неловким. Он ёрзает на месте, боясь приближаться, но ни за что не желая отстраняться, и с замиранием сердца спрашивает: — А я? — А что ты? — растерянно уточняет Ланси. — Я — хороший человек или плохой? — объясняет Крис. Ответ кажется ужасно важным, будто он решит всё и определит судьбу. Слово Ланси будет истиной, заповедью и законом. И Ланси, легонько улыбнувшись, говорит: — Моё мнение будет предвзято, его нельзя назвать объективным, — Крис с нетерпением ждёт ответа, и тогда всё же звучит такое нужное: — Хороший. Мне сложно представить, что ты способен на что-то плохое. — Тогда какие люди плохие? — продолжает спрашивать Крис. Ветер легко пробегает по крыше и цепляет волосы. Чёрные пряди падают на глаза и перекрывают обзор, и Ланси лёгким жестом смахивает их с лица, а потом почти неуловимо поворачивает голову, но взглядом цепляет чужие глаза, и Крису кажется, что он тонет. Взгляд и голос ощущаются подобно зыбучим пескам или трясине болота. — Это сложно, — пожимает плечами Ланси. — Если тебе нужно именно то, что думаю я, то плохие люди те, кто вредит другим, только и всего. Например, религия твердит нам, что лгать плохо, но представь, что твоя ложь может спасти чью-то жизнь, а правда погубит человека. Что ты выберешь — спасти свою душу от греха или чью-то целую жизнь? — Чью-то жизнь, — нисколько не колеблясь, отвечает Крис. — Пускай я солгу, но я не наврежу человеку из желания спастись самому. — Вот видишь, — хмыкает Ланси, но в его голосе не разобрать насмешки. — Не такой уж ты праведный человек, выходит. Но хороший. Это важнее. Крису почему-то кажется, что он слышит в голосе Ланси одобрение или даже гордость. Это вмиг заставляет всё внутри поджаться в ожидании похвалы, но её так и не следует. Крис молчит, Ланси больше ничего не говорит, не развивая тему, что так не соответствует его обычному поведению, и они оба затихают, раздумывая. О чём думает Ланси, остаётся только гадать — его блуждающий взгляд устремляется в небо и отстранённо следит за плывущими редкими облаками. День сменяется днём, и постепенно они сливаются в единое целое, нисколько не меняясь. Утро, день, вечер и ночь — всё абсолютно одно и то же, но, если бы любой другой человек бежал от рутины и обыденности, Крис откровенно наслаждается тем, что раз за разом у него возникает возможность быть так близко к Ланси. Ближе любого другого человека, ближе даже друга, который оставил его полтора года назад и больше ни разу не появлялся. Может быть, загадочная незнакомка и вовсе не появится, но в любом случае Крис останется с Ланси навсегда, сольётся с ним в единое целое и полностью погрязнет в безумии. Ланси — его самое заветное желание и самая недосягаемая мечта. Ланси садится. Крис секунду или две любуется его силуэтом, а затем, испугавшись, что отстанет и не сможет угнаться, поднимается следом, но Ланси и не думает уходить. Он засматривается на то, как солнце опускается за кромку горизонта, и недолго думает перед тем, как достать из внутреннего кармана лёгкой куртки телефон. Крис не успевает ничего понять, как Ланси включает камеру и несколько секунд настраивает её перед тем, как сделать снимок. Одиночный щелчок в тишине слышен слишком отчётливо. Ланси какое-то время рассматривает то, что вышло, а затем переворачивает экран к Крису, чтобы и тот оценил фотографию. Пальцы у Ланси слишком длинные и крючковатые, суставы крупные и узловатые, но Крис уверен, что не видел рук красивее, как уверен и в том, что эти руки способны создавать неповторимые шедевры. И даже обыкновенная фотография заката, когда её делает Ланси, кажется самой прекрасной из всех существующих. Криса переполняют чувства, но вслух он произносит: — Очень красиво. — Да, ничего, — соглашается Ланси. — Только... грустно, наверное, думать, что таких фотографий огромное количество. Никто не запомнит её как особенную. Крис запомнит. Он будет проносить её в памяти, возвращаться к ней день за днём, потому что это то, что создано Ланси, а остальное не имеет никакого значения. И этот снимок, и этот день навсегда останутся в памяти, и Крис будет ими жить, но он не знает, как описать это так, чтобы Ланси понял его, не испугался и не сбежал, не оставил в одиночестве после того, как показал, что значит близость с ним. Он ведь тоже должен понимать это без слов. Ланси вдруг снова открывает камеру, но перед тем, как навести её хоть куда-то, спрашивает: — Можно я тебя сфотографирую? Даже если бы Крис вдруг захотел отказать, он бы просто не смог. Он с готовностью кивает, при этом уронив: — Конечно, даже не спрашивай. — Я ведь не знаю, будешь ты против или нет, — поясняет Ланси, пока отодвигается чуть назад, чтобы кадр не вышел обрезанным. — Я, например, не люблю фотографироваться. Хочется спросить, но Крис не спрашивает — мысль звучит закончено, а это значит, что Ланси не собирается продолжать. Он какое-то время копается в настройках, чтобы ничто не испортило фотографии, а потом делает сразу несколько снимков и долго рассматривает их один за другим. Крис терпеливо ждёт и дожидается, пока за терпение Ланси награждает его тем, что показывает результат. Руки Ланси правда способны на что угодно. Крис смотрит на себя же, но ему кажется, будто он до этого момента никогда не видел настоящего себя. Здесь он — совсем другой, но никогда ещё Крису не нравились собственные фотографии настолько. Здесь мягкий свет заходящей звезды падает на лицо, слабый ветер колышет прядки волос, а взгляд смягчается от того, что Крис смотрит на Ланси. Крис вдруг искренне удивляется тому, что Ланси не видит, какими глазами он на него смотрит. В них ведь так очевидно читается каждая мысль. — Красиво, — растерявшись от внезапного осознания, не сразу отзывается Крис. — Мне тоже нравится, — кивает Ланси. — Вот эти фотографии особенные, других таких уже не будет. И даже после этого разговора Крис совершенно не ждёт того, что через несколько дней найдёт распечатанные фотографии, лежащие у себя на столе. Сегодня он не застаёт Ланси и не знает, когда тот успел прийти, чтобы поделиться снимками, но видит одну из этих фотографий среди той огромной кучи вещей, что свалена на столе Ланси, и не сдерживает лёгкой улыбки. Потому что ему, судя по всему, в самом деле понравились эти снимки — значит, понравилось снимать Криса. Значит, у них в бесконечном множестве причин быть вместе появилась ещё одна. Их связь становится всё крепче. Их всё больше влечёт друг к другу, а их чувства уже не обратить вспять. Ланси фотографирует его всё чаще — то на кухне, то на крыше, то в комнате, но перед этим каждый раз спрашивает разрешение, пускай Крис каждый раз говорит, что спрашивать незачем. Ланси подолгу зависает в настройках камеры, чтобы снимки даже не пришлось обрабатывать, потому что каждая деталь выглядит идеально, Крис же подолгу зависает на образе Ланси, когда он такой сосредоточенный, внимательный, но чуть более живой, чем обычно. Крис ни за что не сфотографирует Ланси без разрешения, но он не решается на то, чтобы попросить. После признания на крыше он почти наверняка уверен, что Ланси откажет, и боится этого отказа. Больше пугает не то, что фотографии не случится, а то, что Ланси вновь отдалится, закроется и останется тенью нынешнего себя. Но Крис отчаянно хочет запечатлеть его не только в памяти, пускай даже он мог бы нарисовать его вслепую после стольких вечеров вместе, но и на снимке. Потому что Ланси — мираж, а миражи могут растаять. Если когда-то Ланси исчезнет, Крису нужно хоть что-то, что будет напоминать о том, что это не было затянувшимся сном. Настолько потрясающего человека найти сложно. Ланси просто не может быть человеком, и красота у него нечеловеческая, но Крис не знает, как донести это, пускай почти уверен в том, что дело во внешности Ланси. Но для Криса Ланси — самый красивый, самый совершенный человек из всех, своей красотой сравнимый с дорогим вином, которое раскрывается не сразу, но оставляет после себя неповторимое и несравнимое ни с чем послевкусие. Если бы только Ланси хоть раз увидел себя глазами Криса, он бы понял, насколько он красив на самом деле. В один из дней Крис находит решение. Когда они остаются в комнате, он зовёт: — Ланси, — и, когда тот оборачивается с вопросом в глазах, просит: — Можно тебя нарисовать? — Ты умеешь рисовать? — впервые об этом услышав, открыто удивляется Ланси. — Если хочешь, рисуй. Крис совершенно не ждёт того, что он так легко согласится, но не теряет внезапного шанса. Он перебирается к окну, по пути хватает с собой бумагу и несколько карандашей и, усевшись на подоконник, удивляется тому, как хорошо, сам того не рассчитывая, подобрал ракурс. Пока Ланси включает аудиокнигу с того момента, где они остановились вчера, Крис делает первые очень лёгкие, практически незаметные штрихи. Он, прикусив от усердия кончик языка, слишком старается над тем, чтобы передать всё то, что видит, каждую деталь в образе Ланси, и совсем не замечает того, что его усилия вызывают у Ланси почти незаметную, но тёплую улыбку. Крис никогда не старался так, как старается сейчас, только бы передать всё то, что видит, только бы Ланси понял, насколько он красив. Он выводит каждую линию, прикусывает кончик карандаша, когда раздумывает, и крутится на месте, но радуется, что не двигается Ланси. Крис за своим занятием теряет счёт времени, но ему кажется, что проходит час или два, прежде чем он показывает Ланси его же — такого живого, потрясающе красивого и ничем не отличимого от себя реального. Ланси долго рассматривает то, что вышло, совершенно не замечая, что Крис умирает от нетерпения и больше всего хочет услышать хоть что-то. — Красиво, — наконец роняет Ланси, и Крис едва не задыхается от восторга, но следом звучит: — Гораздо лучше, чем на самом деле. Крис оскорбляется так, будто Ланси говорит не про себя, а про него. Он воззаряется на него с таким открытым возмущением, что Ланси под этим взглядом даже теряется и замолкает, хотя, кажется, хотел сказать что-то ещё. Он пытается разобрать во взгляде серых глаз что-то, от чего бежит едва ли не с первого дня их знакомства, ещё не уверенный в том, что действительно хочет понимать, но Крис решает всё за них двоих, когда тихо, но уверенно произносит: — Неправда. Ты на самом деле очень красивый. Это сказано так твёрдо, что спорить едва ли получится, но Ланси не соглашается — он слабо отмахивается, не желая вступать в бессмысленный разговор, потому что им друг друга не переубедить и не понять. Ланси знает, сколько проблем у него только из-за того, каким он родился, но этого не знает Крис, а делиться не хочется. Зато Крис знает, что Ланси божественно красив, и очень хочет поделиться этим, чтобы Ланси понял, что он видит его совершенно иначе. Крис стоит очень близко, но сейчас, осторожно забрав рисунок из чужих рук, он откладывает лист бумаги на стол, а сам усаживается на широкий подлокотник кресла, в котором сидит Ланси. Они почти не бывают так рядом, хотя порой кажется, что ближе никого нет и быть не может. Они близки духовно, но всегда так же далеки физически, а теперь впервые со дня их знакомства Крис позволяет себе то, о чём не мог даже подумать — тёплыми пальцами касается холодной щеки, мягким прикосновением заставляет Ланси посмотреть на себя и тихо говорит: — Ты и правда самый красивый человек из всех, что я видел, — он всматривается в мерцание зелёных глаз, которые выглядят двумя изумрудами, и видит, как на их дне вспыхивают россыпью слабые искры. — И я буду говорить это столько раз, сколько нужно, чтобы ты поверил мне. Неважно, сколько раз мне придётся повторить, я хочу, чтобы ты увидел себя моими глазами.