Часть 5. Мимеомиа

Мимеомиа — разочарование в понимании того, насколько вы легко вписываетесь в стереотип, даже если вы никогда не стремились к этому.

***

Аромат свеч в комнате давно стал таким стойким, что впитался в одежду и предметы вокруг. Даже проветривание комнаты не спасает — пускай внутри и становится свежее, пьянящее переплетение запахов всё равно сводит с ума. Кажется, что это цветы табака проросли в лёгких и, спутавшись там, теперь мешают дышать, но вырвать их можно только с жизнью. Крис ни за что не позволит себе этого. Он делает очередной глубокий вдох, откладывает на поверхность кровати газету и едва успевает перевернуться на живот, как дверь распахивается — если бы он лежал на спине, он бы этого и не заметил, а услышать Ланси, когда он не издаёт звуков намеренно, кажется невозможным. Может, это случайное стечение обстоятельств, а может, Крис научился чувствовать его присутствие. — Привет, — здоровается Крис, но кроме этого ничем не выдаёт радости от появления парня. — Привет, — легко бросает Ланси. Одно слово — а Крис уже реагирует на голос, который не оставляет его даже во снах. Когда Ланси проходит глубже в комнату, Крис садится, разворачивается к нему и отстанённо наблюдает за тем, как тот оставляет на столе в груде вещей стопку книг и ищет что-то в сумке. Поиски не занимают и минуты — Ланси достаёт из внутреннего кармана спичечный коробок и, вынув узловатыми пальцами последнюю спичку, пытается её зажечь, но тонкая деревянная основа ломается от неосторожного движения. Тогда раздаётся шумный вдох, наполненный усталостью, и Ланси успевает только развернуться, как Крис предлагает: — Возьми у меня на столе. На столе у Криса идеальный порядок — то, как они существуют в одной комнате, имея абсолютно разные привычки, но нисколько не нарушая границ друг друга, уже не кажется чем-то удивительным. Ланси шагает в сторону чужой половины только тогда, когда получает разрешение, останавливается у стола и, схватившись за коробочку, вдруг замечает что-то. Крис видит это по его взгляду, только на мгновение ставшему заинтересованным, но не успевает понять, что именно привлекло его внимание, как Ланси просит: — Я посмотрю? Вариантов слишком много, но вряд ли среди вещей найдётся хоть что-то, из-за чего можно волноваться, поэтому Крис без раздумий кивает и, затаив дыхание, следит за тем, как пальцы тянутся к дальнему краю стола. Каждый миг, когда Ланси по собственной воле находится так близко, вынуждает сердце замереть. То, что Крис может хоть чем-то обратить его внимание к себе, кажется слишком нереальным, но это правда — или сон, но тогда лучше вообще не просыпаться. И из всех возможных предметов Ланси притягивает к себе оловянную фигурку Феникса. Он переворачивает её, со всех сторон осматривает изгибы, кончиками пальцев ведёт по металлу и, засмотревшись, не видит того, каким зачарованным взглядом ловит на его интерес Крис. — Откуда это у тебя? — запоздало интересуется Ланси. Ему интересно. Ему интересен Крис, что-то, что связано с ним, ему это интересно настолько, что он сам заводит разговор и хочет услышать ответ. И эта мысль отзывается дрожью в пальцах и потрескиванием тока на самых их кончиках, отзывается нетерпением и восторгом, смешанными со страхом спугнуть Ланси и разрушить этот зарождающийся разговор из-за собственной глупости. Поэтому Крис спокойно отвечает: — Купил в одной лавке перед тем, как переехать сюда, — и нерешительно уточняет: — Ты разве не помнишь? — Что я должен помнить? — удивляется Ланси. Конечно, он не должен. Тогда Крис не представлял для него ничего особенного, был очередным человеком из тысяч, встретившихся в жизни. Но Крис помнит их первую встречу, помнит и не может забыть, не может прекратить думать о ней и о том, что, очевидно, их знакомство было предназначено судьбой. И если бы Ланси помнил, это было бы слишком много. Слишком много чести для совершенно обычного человека, который только благодаря чуду может сейчас быть рядом с недостижимым, вечно ускользающим Ланси. — Ты тогда тоже смотрел на эту статуэтку, — терпеливо напоминает Крис. — Почему ты не взял её? Он соскальзывает с кровати и, сделав всего несколько шагов, оказывается рядом. Слишком странно думать о том, как они близко и вместе с тем далеко. Ланси не пытается сбежать, совсем не сдвигается с места, позволяет приблизиться и, будто случайно, коснуться плечом плеча, пускай прикосновение не продлевается даже на миг. Он ищет среди всех слов хоть какие-то, которые могут объяснить его решение. — Она слишком дорогая, а её продавали за бесценок. Купить её за такие деньги, зная о её настоящей цене, — преступление. Крису приходится сжать пальцы в кулак и до боли впиться ногтями в кожу, потому что вдруг ему хочется протянуть руку и коснуться светлой кожи. Она должна быть холодной, но сухой и мягкой, может быть, чуть грубее, чем на лице. Чем больше он думает о прикосновении, о руках и лице, о Ланси и их связи, тем больше ощущает в себе желание подчиниться мыслям, склонить колени, оказаться внизу и молить о том, чтобы получить хоть каплю чужого внимания. Это наверняка было бы лучше всего, что случалось с ним до сих пор. — Ты можешь забрать её себе, если хочешь, — легко предлагает Крис, с трудом вернувшись к фигурке, и натыкается на тяжёлый взгляд, а потому уверенно продолжает: — Для меня ни её история, ни её стоимость не имеют такого значения, как для тебя. Она будет просто стоять здесь, а я забуду о ней. И для меня нет ничего ценнее, чем возможность тебя порадовать. Он совсем не лжёт и знает, что Ланси с лёгкостью определит, искренни ли его слова. Поэтому, когда размеренная речь оканчивается, Ланси позволяет себе не улыбку, но её подобие — приподнимает уголки губ и, склонив голову к плечу, шелестит: — Спасибо. Тот день и короткий разговор остаются в памяти. Феникс перебирается на чужой стол, и Крис видит его изо дня в день уже там. Если раньше он совсем не обращал внимания на фигурку, то теперь замечает её постоянно, потому что птица становится свидетелем всего того, что между ними происходит, и знаком того, что всё это реально. Каждый раз, когда Ланси появляется перед тем, как исчезнуть, он долго рассматривает эту фигурку, порой пропадая в своих мыслях настолько, что все попытки вытащить его оттуда оказываются прахом. Крис и не настаивает больше необходимого. Кажется, что для Ланси Феникс и правда значит гораздо больше, чем для предыдущего владельца. Ланси знает что-то такое, чего не знает Крис. Раздаётся короткий стук в дверь, и резкий звук выдёргивает Криса из блуждающих мыслей. Он кидает растерянный взгляд в сторону выхода, размышляя о том, что ему показалось, но звук повторяется, и приходится отвлечься от книги. Крис захлопывает её, прежде кинув взгляд на страницу, добирается до двери, открывает её и потрясённо замирает на пороге. Крису не встречалось ещё ни одного человека, чья внешность могла бы его восхитить. Даже Ланси — его Ланси, его одержимость — раскрылся ему ни сразу, позволил рассмотреть и разобрать себя только через много дней. Но девушка перед ним поражает с первой же секунды, потому что всё в её образе струится невинной чистотой — и светлые длинные волосы, и печальные голубые глаза, и почти прозрачная кожа. Гостья выглядит очень хрупкой. Кажется, она ни на мгновение не задумывается о том, какое впечатление производит. Когда хозяин комнаты продолжает молчать, она заговаривает первой: — Добрый день, могу я увидеть Ланси? — и голос у неё оказывается тихий и грустный. Ланси сегодня ещё не появлялся. Он ушёл рано утром и, если не изменит себе, должен вернуться через час. Когда Крис озвучивает это, девушка кивает: — Хорошо, я вернусь позже. — Если хотите, Вы можете подождать его здесь, — вдруг вспоминает о правилах гостеприимства Крис. Девушка приподнимает брови и недолго думает, склонив голову к плечу, а потом неуверенно соглашается. Она переступает порог комнаты и сразу шагает к чужой половине, словно с первого взгляда определяет, что та принадлежит Ланси — это не сложно сделать, если они действительно знакомы. Гостья приближается к креслу, в котором так любит проводить вечера Ланси, кончиками пальцев касается подлокотника, а затем садится и что-то печатает в телефоне. Она на несколько секунд замирает, ждёт ответ, читает его и, устало вздохнув, объясняет: — Прошу меня простить, нужно было предупредить, что я задержусь, — она как-то вымученно, словно только из вежливости улыбается. — Не хочу из-за собственной прихоти тратить время людей, которые мне ничем не обязаны. — Вы с Ланси давно знакомы? — зачем-то интересуется Крис, хотя это не его дело, а гостья может не отвечать, но она кивает: — Достаточно. Мы... друзья, хотелось бы мне надеяться, — её заминка почти не чувствуется в отточенной речи. — Но я совсем не удивлюсь, если он не говорил обо мне. Его тяжело разговорить. Его тяжело разговорить, и так считают даже его друзья, но с Крисом Ланси говорит, с ним он не скрывается и не замолкает, с ним он заводит разговор сам. Эта мысль внезапно вытесняет все остальные, а потому ответ удаётся сформировать не сразу. Когда это становится реальным, Криса хватает только на вопрос: — Значит, это Вы — его друг, которого не было уже несколько лет? — Да, давно же это было, — ничуть не удивлённая, отзывается гостья, а потом вдруг предлагает: — Может быть, чаю? Крис тут же испаряется и возвращается через пять минут уже с двумя чашками, наполненными горячим напитком. Он, не решившись переступить границы чужого мира, опускает их на свой стол, а девушка, не задавая вопросов, пересаживается ближе, касается тонкого и лёгкого фарфора и делает небольшой глоток. Приятная горечь растекается внутри. У Криса этот вкус всегда будет ассоциироваться только с Ланси, потому что именно Ланси из раза в раз заваривает для них двоих этот чай. Мысли о нём вновь разъедают сознание паразитирующими червями, которые сплетаются в копошащийся ком. — Вы тоже интересуетесь антиквариатом? — спрашивает Крис. Гостья ему не интересна и на долю того, насколько интересен Ланси. Но, если понять, как их свела судьба, почему они стали друзьями и помнят о своей связи даже спустя столько лет, то можно понять, как стать ещё ближе, как вытеснить из сознания и жизни Ланси всех и расположиться там самому. Гостья, не догадываясь об этих мыслях, отвечает: — Да, но не так сильно. Для меня это — просто интерес, для Ланси — вся жизнь, — она задерживает взгляд на блюдце. — Но мне всегда казалось, что я его понимаю. Возможно, так и есть, если он всё ещё считает меня своим другом. — Разве его можно понять? — открыто, на мгновение позабыв о том, что нужно быть осторожным, удивляется Крис. Девушка улыбается той улыбкой, какой взрослые улыбаются детям, когда слышат их наивные вопросы. Она опускает чашку вниз, та соприкасается с блюдцем, и тонкий звон, раздавшийся вокруг, совсем немного, почти незаметно натягивает струну напряжения. Крис, так тонко чувствующий всё вокруг, лишь бы не ошибиться, это ощущает. — Можно, — отзывается гостья. — Другое дело, что не каждый на это способен. Но мы с Ланси... дело не в нашей связи, если Вас она беспокоит, сама по себе она не столь значительна. Просто Ланси, он как чёрный кот, понимаете? Ему приходится нести на себе последствия того, чего он не выбирал, с чем он родился. И люди не хотят этого понять. А я точно так же несу последствия того, чего не выбирала я. Но, если позволите, обсуждать мои дела — последнее, чего я хочу. Крис улавливает мягкий намёк и не пытается влезть глубже, разворошить гнездо и достать наружу правду, хотя почему-то ему кажется, что у него получилось бы. Но несчастные глаза гостьи мешают сосредоточиться, а её проницательный взгляд режет без ножа — эта её мягкость ей совсем не идёт. Девушка продолжает медленно цедить чай, а Крис из раза в раз мысленно возвращается к её «дело не в нашей связи, если Вас она беспокоит». Потому что и правда беспокоит. И если она поняла это, это же может понять Ланси. Крис не может угадать его реакцию и боится её так сильно, что всячески пытается сбежать от этой мысли. Он не ошибается со временем — они вдвоём проводят в тишине час, когда дверь в комнату без звука открывается, и Крис мгновенно реагирует на чужое появление, словно пёс, который долго ждал хозяина. Он почти встаёт с кресла, повинуясь какому-то внутреннему порыву, когда вспоминает о свидетельнице их встречи. Она, едва заметно улыбнувшись Крису, поворачивается к Ланси и кивает ему в знак приветствия. Вся её радость от долгожданной встречи выражается только в блеске голубых глаз. — Приятно знать, что ты не нарушаешь своих обещаний, — звучит её ласковый голос. — Столько времени прошло, а ты всё ещё живёшь здесь. — В твоём понимании дружить — делать то, что не хочется, в угоду другу, — хмыкает Ланси вместо всех возможных приветствий. — Полагаю, поэтому ты здесь. Девушка встаёт — она поднимается тенью, скользит по полу так, будто плывёт, подгоняемая лёгким ветром, и останавливается прямо перед Ланси. Крис, совершенно этого не хотя, сравнивает их и не может увидеть ничего общего — всё в них разительно отличается, всё выдаёт двух совершенно разных людей. Внешность, манеры, речь, взгляды — всё кажется абсолютно противоположным, но они так гармонируют друг с другом, что Крис ощущает, как зависть — или ревность — ядовитой лозой опутывает сердце и не позволяет цвести сладковатому табаку. — Прости, — едва слышно говорит девушка, — я не могла вернуться. — Я знаю, что случилось с твоей семьёй, — осторожно прерывает её Ланси. — Нет нужды извиняться. Я рад, что после всего этого ты продолжаешь жить. Это всё, что меня беспокоит — твоё состояние, а не то, как часто ты будешь меня навещать. Ланси кажется мягче и нежнее, чем в любую из минут, когда был с Крисом. Он смотрит на подругу так, как никогда не смотрел на соседа, и Крис с каждым мигом задыхается всё больше — от зависти, ярости, ревности. Всё то, что он чувствует, невозможно описать на любом из существующих языков, нет слов, чтобы подобрать объяснение. Крис прерывает собственную пытку и уводит взгляд в окно, где солнце медленно опускается вниз, но весь обращается в слух и ловит каждый вздох. Девушка роняет: — Спасибо, — а сразу после раскаивающимся тоном добавляет: — Прости, я не могу остаться надолго. — Иначе и быть не могло, — хмыкает Ланси. — Я провожу? Гостья кивает. Ланси проходит к своему столу, чтобы оставить там вещи, девушка двигается за ним, бегло оглядывает всё то, что так долго собирал друг, и останавливает взгляд на чём-то конкретном. Крис не успевает сообразить, как девушка протягивает руку и пальцами касается их Феникса, того, что хранит их связь. Она без малейшего интереса крутит статуэтку в руках, но хмуро спрашивает: — Откуда это у тебя? — Подарок, — коротко откликается Ланси, едва бросив взгляд в её сторону. — Продашь его мне? — предлагает девушка. — Я хорошо заплачу. Крис от возмущения забывает, как дышать. Он пытается подобрать слова для того, чтобы отстоять честь статуэтки, но Ланси твёрже повторяет единственное: — Подарок. — Поняла, — кивает гостья и возвращает вещь на место, так, словно никогда её не касалась. — Не буду настаивать. Идём. Крис следит за ними из окна, видит, как две фигуры замирают внизу, не отрывает взгляда и даже не моргает, чтобы ничего не упустить, но ничего и не происходит. У подъезда останавливается машина, гостья, попрощавшись с Ланси, садится на сидение рядом с водителем, и исчезает так, будто бы никогда не появлялась. Ланси же возвращается обратно — у него уходит всего две минуты, чтобы вновь оказаться в комнате. Крис садится на кровать и делает самый незаинтересованный в происходящем вид. Его хватает всего на минуту, а, когда Ланси появляется из душа, вымыв руки, и направляется к столу, чтобы зажечь свечи, Крис не сдерживается: — Зачем ей нужен был Феникс? — Откуда мне знать, Крис? — лениво интересуется Ланси, не замечая, как парень тает только от звучания собственного имени. — Чем-то понравился или чем-то не понравился. Ты правда подумал, что я отдам ей твой подарок? Ланси понимает. Его милый Ланси, добрый, бесконечно внимательный к чужим чувствам, угадывающий его беспокойства после первого же вопроса. Ланси — лучшее, что случалось с ним. Ланси — его свет и воздух, его смысл и его жизнь. Ланси, для которого подарок Криса действительно важен настолько, что он не захотел отдавать его даже за большую сумму. Ланси, чувства к которому не просто затмевают всё остальное, а напрочь пожирают. — Ты ведь не обязан хранить его, — пытается объяснить Крис. — И ты знаешь его цену. — Не думаю, что в мире существует хоть что-то равноценное нашим вечерам, — хмыкает Ланси, говоря об этом так спокойно. — Так что не переживай, Феникс останется со мной. Что хочешь послушать сегодня? Злость и ревность — всё отступает под ласковым тоном Ланси, который мягко, но уверенно задвигает назад всякие воспоминания о том, что ещё недавно грызло сердце. Ядовитая лоза увядает и обращается в прах, когда Ланси зажигает свечи и цветы табака вновь распускаются внутри. Крис, пользуясь хорошим настроем Ланси, позволяет себе больше, чем в любой другой день: — Тебя, — он просит: — Почитаешь что-то? — Могу, — без споров соглашается Ланси. Он долго перебирает стопку книг и всё же выбирает одну. Ланси опускается в своё кресло, в котором он выглядит гораздо правильнее, чем его подруга, и подзывает: — Садись ближе. Вот оно — разрешение, которое снимает всякие рамки и сдвигает границы вплотную к белоснежной коже. Крис, будто того и ждал, поднимается и шагает ближе, пододвигает своё кресло к чужому и садится рядом, так, что при желании может легко коснуться чужого тела. Он сосредотачивается сразу на всём Ланси — на звучании его тихого голоса, на дрожи длинных ресниц и на узоре зеленоватых сосудов под тонкой кожей. Они тянутся от пальцев и переплетаются на тыльных сторонах ладоней, а оттуда поднимаются ещё выше. На предплечьях вены выглядят совсем отчётливо, так, что их наверняка можно проследить не только глазами, но и прикосновениями. Вдоль них можно вести не только кончиками пальцев, но и губами, помечая поцелуями каждый сантиметр этого тела, которое нечеловечески красиво. — Ланси, — звучит едва различимо, когда размеренная речь прерывается, пока шелестит лист бумаги. — А? — откликается тот. Ланси поднимает вопросительный взгляд, смотрит из-под полуприкрытых век и приоткрывает тонкие губы, а Крис сосредотачивает взгляд на них и забывает об остальном. Все мысли, что были, испаряются. Ужасно хочется узнать, какие они на ощупь, просто жизненнонеобходимо. Они кажутся единственной возможностью вновь вдохнуть, а до того момента придётся бороться с недостатком кислорода, задыхаться и умирать от того, что необходимое лекарство так близко, но так далеко. — Спасибо, — едва выговаривает Крис и не продолжает. Спасибо за то, что стал моей болезнью, моим проклятием и моей единственной возможностью спастись.