Часть 6. Опия

Опия — внезапное чувство волнения и тёплого возбуждения, когда один пристальный взгляд встречает другой; неосознанное желание посмотреть кому-нибудь в глаза, что одновременно может чувствоваться волнительно и уязвимо.

***

Время от времени связь становится хуже, и тогда едва удаётся разобрать тихую речь, но Крис терпеливо переспрашивает то, что не выходит услышать с первого раза. Кроткая и набожная, его матушка разговаривает так редко, что, иногда кажется, забывает, как это делать. Крис продолжает рассказывать об учёбе, одновременно с этим заканчивая очередной проект, и на мгновение выпадает из реальности, а, когда возвращается к диалогу, растерянно уточняет: — Что? — Снова не слышно? — расстраивается женщина, но, не дождавшись очевидного ответа, продолжает: — Я спрашиваю о твоих друзьях. Ты ведь с кем-то дружишь, правда? Я так не хочу, чтобы ты был там один. Друзей у Криса нет, они ему и не нужны. Друзья будут отнимать время и силы, а этого допустить никак нельзя. Каждая свободная секунда должна быть отдана Ланси, потому что он единственный, кто этого заслуживает, он единственный, кому хочется посвящать всего себя. Остальные только помешают им, помешают их связи, захотят разлучить их — есть тысячи причин, чтобы не заводить друзей, и ни одной, чтобы с кем-то подружиться. Но матушке это не объяснить, и тогда Крис расплывчато откликается: — Общаюсь с соседом по комнате. — Хотя бы так, — с облегчением вздыхает женщина, зная, что её сын всегда старался держаться в стороне от людей. — Я верю, что ты не выберешь себе дурную компанию. Не буду больше тебя задерживать, да и мне пора делами заниматься. До свидания, Крисализ. Крис скупо прощается и отключается. Полное имя отчего-то кажется чужим и слишком резким, формальным, совершенно не сравнимым с редким, но ласковым «Крис», когда его зовёт Ланси. Всё в этих четырёх буквах пропитано теплом и нежностью, всё в его голосе влечёт к себе. Крис смаргивает наваждение, обращает взгляд к экрану ноутбука и видит, что последние несколько минут занимался тем, что набирал на клавиатуре одно и то же имя, въевшееся под корку сознания. Он не хочет стирать его, не хочет лишаться даже таких незначительных напоминаний о Ланси, но слышит за дверью шум и, вздрогнув от неожиданности, торопится закрыть вкладку, надеясь на то, что файл сохранится. Через секунду в комнате оказывается Ланси — больше некому. Это их личный мир, куда нельзя чужим. Ланси шагает к окну для того, чтобы открыть его и впустить внутрь свежий воздух, проходит мимо чужого стола, придвинутого к подоконнику, и отчего-то именно сегодня даёт Крису больше, чем в любой другой день — он протягивает руку к светлым волосам и мягко, почти невесомо треплет их. Он не задерживает прикосновение и на долю секунды, но это одно мгновение выбивает из лёгких весь воздух. Крис ощущает, как всё человеческое покидает его тело, потому что сейчас хочется заскулить, подобно псу, на которого обратил внимание хозяин, упасть на колени и умолять о том, чтобы это не прекращалось, чтобы Ланси сделал так ещё раз, ещё раз сам коснулся. Внутри всё тянет, скребётся и разрывает сердце — от одного невинного касания по телу разливается волна незнакомого тепла, которое не способен вызвать никто другой. Крис разрывается между преклонением перед Ланси — его милым, добрым и заботливым Ланси — и ненавистью, обращённой к остальному миру, потому что каждый из проклятых людей не видит в Ланси того же, что видит он сам. Больше остальных Крис ненавидит себя, потому что смеет желать этот светлый образ, излечивающий его больную душу, смеет надеяться на то, что Ланси однажды обратит на него свой взор, позволит приблизиться, может быть, даже сам подманит к себе и прикажет преклониться перед собой. Крис готов вырвать собственное сердце и приподнести его, ещё бьющееся, окровавленными пальцами вложить в чужие руки и смыть каждую каплю крови своими слезами. И даже с его сердцем в руках Ланси останется самым чистым и светлым человеком. Ланси будет достаточно одного взгляда, чтобы Крис сделал всё, что он только пожелает. — Крис, — звучит совсем рядом тихий голос, в котором легко разобрать мягкий упрёк: — Ты меня совсем не слушаешь? Обернуться будет ошибкой, но Крис всё равно реагирует на голос и замирает от близости чужого тела — нужно только немного качнуться вперёд, и можно будет коснуться Ланси. Он, склонив голову, дожидается, пока Крис вынырнет из собственных мыслей, и, когда видит в чужом взгляде осмысленность, повторяет: — Не надоело здесь сидеть? — и, не пытаясь навязать свою компанию, только предлагает: — Можем пойти наверх. Могут пойти наверх. Вместе. В их место. Туда, где больше никого не будет, где только они вдвоём, где всё пропитано их воспоминаниями. Туда, куда Ланси по собственной воле позвал Криса, в место, которое он разделил надвое и где связал их сердца. Нельзя и подумать, что Крис откажется. На крыше, как и в их комнате, ничего не меняется — кажется, будто всё вокруг Ланси застывает, и только он способен придать жизнь остальному. Ланси не обращает внимания на это, но даёт жизнь и смысл Крису, ведёт его за собой, сам того не зная, потому что Крис добровольно накидывает на себя поводок и вкладывает его в чужую руку, лишь бы быть ближе. На их связи держится существование Криса, в их связь вплетена его жизнь. Прервётся она — смысла продолжать не будет. Всё зависит только от Ланси и от того, захочет ли он видеть хоть какую-то ценность в человеке, который до последнего принадлежит ему. Крис не может оторвать взгляда от резкого профиля, пока Ланси смотрит на происходящее внизу — у входа в общежитие нет людей, да и вряд ли они были бы ему интересны, но осенний ветер срывает с деревьев и подбрасывает в воздух разноцветные листья, и их вальс зачаровывает случайного свидетеля. Ланси смотрит на причудливый танец, очарованный им, не догадываясь о том, что в глазах Криса он гораздо красивее всего, что только можно вообразить. И Крис, исследующий взглядом каждый сантиметр чужого лица, пропускает тот момент, когда Ланси оборачивается к нему. Он слышит шершавый голос: — Прекрати так делать. — Что? — заторможенно откликается Крис. Он не знает, что сделал не так, но знает, что не может позволить себе хоть чем-то расстроить Ланси. Одна мысль об этом переворачивает всё внутри, проносится смертоносным смерчем и оставляет после себя выжженую пустыню. Крис не понимает свой вины, но уже чувствует её, как чувствует и то, что готов на всё, чтобы исправить совершённое. — Ты смотришь на меня. – Я... — Крис, отчего-то уверенный в том, что для Ланси это не имеет никакого значения, пытается подобрать хотя бы слабое оправдание, но в конце концов оставляет попытки и произносит: — Прости. — Дело не в том, что ты смотришь, — поясняет Ланси. — Дело в том, как ты смотришь. Никто не смотрел на меня так, я не понимаю, что значит твой взгляд. — Тогда дай мне показать, — вдруг просит Крис, — что я чувствую. Ланси склоняет голову к плечу, словно видит перед собой что-то занимательное, и раздумывает так долго, что, кажется, проходит половина жизни, прежде чем он слабо, почти незаметно, неуверенно кивает. Крису кажется, что он придумал себе этот кивок сам, принял желаемое за действительное, но он видит, как меняется взгляд Ланси, и сам подталкивает себя к действию, потому что внезапно становится не страшно, но как-то очень волнительно. Вся его смелость куда-то пропадает, уступая место робости, осторожности. Наверняка всё дело в том, что перед ним Ланси. Будь здесь кто угодно другой, Крис не реагировал бы так, но Ланси — нечто совершенно особенное. С ним нужно только аккуратно и бережно, как с величайшей драгоценностью. Крис касается своими губами чужих и в тот же миг чувствует, как пропадает. В груди всё выворачивается, доступ к дыханию перекрывается, будто лёгкие отказываются работать, а сердце бьётся так сильно и быстро, что становится больно. Крис боится, что Ланси ускользнёт, растает и бесследно исчезнет, поэтому дрожащими пальцами хватается за чужую одежду и не позволяет отдалиться, но не тянет к себе, сам тянется ещё ближе. Он хочет полностью вжаться в тело, сплестись с ним и стать одним целым, потому что это Ланси. Ланси — причина сумасшествия Криса, его болезнь и проклятие. Крис чуть прикусывает губы, только для того, чтобы после языком толкнуться внутрь, раздвинуть их и углубить поцелуй. Он исследует каждый миллиметр, сминает тонкие, удивительно мягкие губы, обводит их кончиком языка и не прерывается, наконец дорвавшись до того, что всё это время было запретным плодом. Касаться Ланси, порочить его своими поцелуями, губами, руками — грех, и его невозможно будет отмолить, но Крис и не станет. Он ни за что не раскается в том, что делает, он ни за что не пожалеет и никогда не захочет прекратить это. Даже прервать поцелуй сейчас — гораздо более ужасающая вещь, чем позволить себе продолжить. Оцепенение с тела наконец спадает. Крис отпускает одежду только для того, чтобы пальцами забраться под рукав лёгкого свитера, обхватывает запястье и кончиками пальцев скользит по прохладной коже. То, чего он так хотел, единственное, о чём он мог желать, наконец в его руках, и Крис ни за что не позволит себе потерять это. Он пытается придвинуться ещё ближе и сам не замечает, в какой момент нависает сверху, когда Ланси откидывается назад и ложится на тёплую крышу. Крис на мгновение отрывается от губ, но в тот же миг слышит глухое и едва разборчивое: — Постой. Приходится отстраниться. Крис чуть приподнимает голову, но не встаёт и не позволяет встать Ланси. Он так и лежит на крыше, взъерошенный и раскрасневшийся, с губами, опухшими от долгого поцелуя, пока Крис нависает сверху, свободной рукой уперевшись в твёрдую поверхность рядом с головой. Вторая рука Криса до сих пор удерживает и слабо поглаживает тонкое запястье Ланси, сохраняя связь между ними даже сейчас. — Что случилось? — взволнованно спрашивает Крис. — Нам нельзя. Тебе нельзя. — Что? — глупо переспрашивает Крис. Он правда не понимает, о чём Ланси. «Нельзя» —глупость, ограничение, которое может касаться любого человека, только не Ланси. Он и не человек, он нечто совершенное, сама непорочность, он выше всех правил и выше всех исключений. — Не надо, Крис, — почти жалобно просит Ланси. — Не делай так больше, не думай обо мне. Давай просто забудем об этом. — Почему? Крис отчего-то уверен, что ничто не будет ощущаться больнее, чем этот отказ. Ничто не будет ощущаться тысячей иголок, которые кто-то одновременно и очень медленно проталкивает внутрь сердца. Кажется, будто его вывернули наизнанку, будто каждый сантиметр тела — обнажённая, лишённая кожи плоть, которую натирают солью. И для того, чтобы почувствовать всё это, ему достаточно нескольких слов. — Я не хочу, чтобы ты потерял всё из-за меня, — шепчет Ланси, которому рвёт душу чужой опечаленный взгляд. — Тебе это не нужно, ты просто не понимаешь сейчас. Ты можешь закончить учёбу, вернуться к себе, завести там семью и прожить хорошую жизнь. Не нужно менять всё это на меня, это слишком неравноценно, я этого не заслуживаю. — Ланси... — тихонько зовёт его Крис. — Не спорь, — мрачнеет он. — Ты разве не понимаешь, что это глупо? Ты разрушишь всё, что у тебя есть, из-за меня. Ладно бы кто угодно, но не я. Крис не хочет слушать и выбирает единственный возможный вариант — он наклоняется и утягивает Ланси во второй поцелуй. Ланси бездействует, по ощущениям, вечность, и с каждым мгновением слабая надежда бесследно тает. Когда Крис готов отстраниться и сдаться, Ланси неуверенно отзывается на прикосновение — он отвечает на поцелуй, кладёт свободную руку на светлые волосы и не позволяет Крису подняться, тянет его ещё ближе и шумно выдыхает. Поцелуй растягивается так, что они оба теряются во времени, пространстве и ощущениях, сосредотачиваясь только друг на друге. — Мне плевать на всё, кроме тебя, — неясно, откуда берётся смелость на признание, но Крис выпаливает это прямо в чужие губы и видит, как расширяются от удивления глаза. — Я хочу быть с тобой. Меня не волнует семья, не волнует ничего. Мне нужен ты. — Ты понимаешь, что будет, если хоть кто-то узнает? — спрашивает Ланси так, будто Крис в самом деле не догадывается о последствиях. — Тебе этого не простят. Мне плевать на себя, но тебе не должно быть плевать на себя. Подумай о себе хотя бы немного. Крис не знает, как выразить ответ, и заключает его в третий поцелуй. Прикосновение выходит нежнее, медленнее, постепенно отступает смиренное отчаяние, когда Крис понимает, что Ланси не хочет оттолкнуть его. Этим напором Крис сносит все преграды, выстроенные в чужом сознании. Когда он отрывается, он видит, как блестят в уголках зелёных глаз две бусинки слёз, и стирает горячую жидкость. — Это не ты разрушишь свою жизнь, — вздыхает Ланси. — Это я разрушу всё, что у тебя есть. Дай мне встать. Просьба звучит слишком неожиданно. Крис не хочет его отпускать, но знает, что должен, знает, что не имеет права идти против. Он отстраняется и садится, а Ланси, поднявшись, без слов уходит. Крис остаётся на крыше до того момента, как солнце заходит за линию горизонта, но не видит у выхода общежития Ланси и надеется на то, что найдёт его в комнате. Всё, что произошло, оставило у Криса слишком много вопросов, ответить на которые сам он не может. Ланси нет. Всю ночь Крис проводит в одиночестве и без сна. Он, единственный раз позволив себе без спроса переступить границы комнаты, зажигает свечи и при их свете раздумывает. Крис не следит за временем, теряет счёт часам, но не находит ни одного решения, ни одной подсказки. Ланси — головоломка, которую ему не разгадать. Всё, что остаётся Крису, — ждать его возвращения и надеяться на один конкретный ответ. Потому что Крис примет любое желание Ланси, не пойдёт против, не сможет поспорить и не станет переубеждать. Ему нужно, чтобы Ланси сам осознал их связь. Ланси нужно время, и Крис даст ему столько времени, сколько необходимо. На рассвете всё заканчивается. Дверь открывается, внутрь бесшумно проникает фигура, но Крис, ждущий хозяина, подобно псу, реагирует на его появление. Он вскидывает голову, но не встаёт с места, боится пошевелиться, издать хоть один звук и нарушить тишину, и следит за тем, как Ланси проходит в комнату. Он, избегая смотреть в сторону парня, садится в кресло, откидывает голову назад и прикрывает глаза, а Крис видит тёмные тени, залёгшие под глазами, отпечатавшиеся усталостью. Сейчас они кажутся ещё глубже, а каждая черта лица ещё острее. Ланси, как и Крис, провёл без сна всю ночь. — Ланси, — едва слышно, жалостливо зовёт Крис. Ланси открывает глаза, поворачивает голову в сторону и видит то, чему не может сопротивляться — умоляющие глаза и готовность абсолютно ко всему. Ланси просто не может потушить последние искры в его глазах, он не может стать тем, кто затопчет эту надежду, но и не хочет становиться тем, кто отберёт у Криса всё. Он наверняка отберёт, он своими же руками разрушит целую жизнь, обратит её пеплом, из которого будет нечему возродиться, и останется до конца своих дней с клеймом палача, которое собственноручно вырежет на своём лбу. Крис, сам того не осознавая, отбирает у Ланси выбор, приговаривает себя к смерти, но вкладывает оружие в чужие руки и вынуждает нанести удар. Вместо того, чтобы что-то сказать, Ланси протягивает руку, и Крис понимает всё без слов. Он соскальзывает со своего кресла, проходит к чужому и опускается перед Ланси на колени. Секунду ничего не происходит, а потом Ланси впутывает пальцы в светлые волосы и, мягким движением уложив голову на свои колени, ласково гладит его, ощущая, как все войска добровольно опускают оружие, не желая сопротивляться. Они оба обречены. — Ланси, — тоскливо повторяет Крис. — Помолчи, ладно? — просит Ланси, и Крис правда замолкает. Всё безразлично. Ланси, его Ланси, его проклятие и спасение с ним, он принимает их связь, он идёт навстречу, не отталкивает Криса, не сбегает. Он добровольно возвращается и манит Криса к себе, подобно пламени, которое сожжёт их обоих. Крис втягивает их обоих в петлю, но только Ланси осознаёт, чем это закончится, и всё равно он соглашается на шаг навстречу смерти. Ланси наклоняется к Крису, слабо тянет его за волосы и, когда тот поднимает голову, касается его губ своими. Он наконец целует Криса сам, сам делает первый шаг и чувствует, как тело в его руках обмякает и расслабляется. Вдруг, пускай только на одно короткое мгновение, становится легче, пускай даже это облегчение пропитано ложью. У Криса есть семья, у Криса есть та, кто по велению их семей должна стать его женой, прожить с ним до самой смерти, разделить надвое счастье и горе, но сейчас ему плевать на всё. В его руках величайшее сокровище. Его семья никогда не примет его и его выбор, но это можно перетерпеть. Пережить же потерю Ланси невозможно. Он уйдёт и заберёт с собой весь свет, воздух, погасит звёзды и обрушит луну. Ланси уйдёт — и закончится всё. Ланси никогда не был обыкновенным человеком, для Криса же Ланси — единственное истинное божество. — Ланси, — в который раз зовёт Крис. — Ну что? Их кончики носов почти соприкасаются, а тёплое дыхание ощущается на губах. Крис чуть приподнимается, оставаясь на полу, обхватывает чужое лицо своими ладонями и всё ещё ощущает крепкую, но мягкую хватку в волосах. То, как Ланси до сих пор держит его рядом, приятно греет сердце, собирает осколки и плавит их, чтобы соединить друг с другом. На местах швов не останется ни следа, потому что все шрамы исчезнут после первого же ласкового взгляда. — Не оставляй меня, — отчаянно цепляясь за образ, просит Крис. — Делай всё, что захочешь, только не оставляй. Позволь мне быть рядом с тобой. И я ни за что не оставлю тебя. Я всегда буду с тобой. — Когда ты поймёшь, что тебе это не нужно, будет уже слишком поздно, — выдыхает Ланси, внимательно рассматривая чужое лицо. — Ты сам не знаешь, на что идёшь. Я знаю. Поэтому и виноват буду я. Все твои ошибки будут моими ошибками. Пускай виноват буду я. Ланси, подобно мученику, добровольно принимает на себя чужие грехи и всё равно остаётся непорочным и незапятнанным. Опорочить его невозможно. Опорочить можно людей, но Ланси — не человек, и, сколько бы он не пытался взять на свою душу ответственность за проступки других, он остаётся самым чистым созданием во всём этом огромном мире, наполненном грешниками. Крис хочет объяснить это, долго ищет слова, а потом, как только находит их, ощущает очередной поцелуй, и все мысли до последней покидают голову. Наконец Крис испытывает такое умиротворение, какое не чувствовал никогда в жизни. С самого первого дня рождения все двадцать лет он искал по миру Ланси, его тёплые губы и прохладные руки, потому что только они способны подарить Крису покой, которого тот так желал. Только Ланси достоин того, чтобы быть всем. Крис отдаёт ему всего себя, своё сердце и свою жизнь, потому что они не принадлежат ему. Они принадлежат Ланси.