Часть 8. Кайрос

Кайрос — острое ощущение нужности момента: понимание, что прямо сейчас — идеальное время для действия, и если его упустить, шанс не повторится.

***

Дождь не прекращается уже который день, превращается в бесконечный ливень и приносит с собой настоящую, такую редкую осень — из-за низких туч на улице темно даже днём, резкие порывы холодного ветра загоняют всех в дома, а шум дождя превращается в успокаивающую колыбельную, которая усыпляет страхи, переживания и тревоги. Где-то на границе сна даже вырисовываются образы, расплывчатые и неясные видения, но никто из двух людей не может полноценно погрузиться в сон — Крис слишком занят книгой, а Ланси им. Размеренный и успокаивающий, ясный мужской голос разливается по комнате подобно оживляющей песне. Она действительно исцеляет — было бы незаметно для остальных, но видно для Криса, как постепенно взгляд зелёных глаз становится теплее, будто внутри оттаивают ледники. Ланси, уложив руки на стол, а голову на руки, внимательно вслушивается в поток слов. Он ни на мгновение не отвлекается, не позволяет себе отвернуться, встать или уйти, так и сидит, зачарованный звучанием, потеряв всякий счёт времени. Крис готов продолжать всю ночь, лишь бы Ланси смотрел на него так, как сейчас — внимательно, но очень мягко и нежно. Ланси высвобождает руку. Крис, увлечённый текстом, не замечает того, как дрожит тень, и потому слишком поздно ощущает близость. Он не пугается, зная, что с Ланси ему ничего не грозит, но прерывается, поднимает глаза вверх и следит за тем, как крупные пальцы убирают с его лица упавшие волосы. Эта почти незаметная забота, такая мелкая деталь вызывает в нём слишком много необъяснимых чувств. Никто другой не обратил бы внимания на то, что случилось, но Ланси сразу замечает неудобство и спешит его исправить. В ответ Крис поворачивает голову влево и касается губами холодной ладони, ластясь, как верный пёс. — Отдохни, — советует Ланси. — Я же знаю, как от этого устаёшь. — Мне не сложно, если это для тебя, — с мягким укором замечает Крис. Этого слишком мало. Слишком мало, чтобы описать чувства Криса, его отношение к Ланси, его одержимость тем, кто так далёк от человека. Крис готов на всё, если только он попросит, и почитать вслух — самое малое из того, что он может сделать. Награда за это несоизмеримо велика — внимание Ланси. Он с такой трогательной нежностью слушает каждое слово, позабыв обо всём остальном мире, что и Крис забывает, что кроме них что-то существует. Он, не решившись спорить, откладывает книгу и ощущает, как его захватывает волна детского, совершенно необъяснимого восторга, потому что Ланси смотрит на него так же, как и минуту назад, словно всё это время он интересовал его гораздо больше книги. В чашках стынет чай, скоро напрочь лишится и тепла, и вкуса, но это кажется слишком пустяковой причиной, чтобы оторваться друг от друга. Крис сплетает свои пальцы с чужими, оглаживает каждый сантиметр кожи, обводит кончиками пальцев крупные суставы, ногти, потом соскальзывает обратно к запястьям и не может оторваться от чужих рук даже тогда, когда может нарисовать их по памяти, не упустив ни одной детали. Во всём мире не существует ничего совершеннее, но Ланси доверяет всего себя Крису, и это важнее остального. — О чём думаешь? — тихо интересуется Ланси. Обычный вопрос вдруг кажется слишком сложным, и Крис не уверен, что он сможет ответить. Все его мысли и сейчас, и вообще касаются только Ланси, крутятся вокруг него и не уплывают к другим темам даже на миг, но Крис не знает, как это объяснить и донести. Он не сразу и расплывчато роняет: — О том, что сейчас. — Ты так умеешь? — в голосе сквозит слабое удивление. — Совсем забывать о прошлом и будущем и концентрироваться на том, что есть сейчас. Крис концентрируется на Ланси и посвящает ему всё своё существование, всю жизнь, каждую секунду, каждый вдох и выдох. Он забывает о прошлом, потому что там не было Ланси, и не думает о будущем, потому что Ланси там может не оказаться. Но здесь и сейчас он сидит близко-близко, прикрывает глаза и что-то лениво говорит. Ланси — единственный верный смысл существования. — Попробуй тоже, — вместо ответа предлагает Крис. — Представь, что эта ночь никогда не закончится, дождь будет бесконечным, свечи не потухнут, а я навсегда останусь здесь. Это не сложно, если правда хотеть этого. Последнее срывается случайно. Крис хмурится то ли из-за того, что выдаёт себя, то ли из-за того, что давит на Ланси, но тот неожиданно усмехается: — Думаешь, я не хочу? — догадывается он. — Это не так. Если бы всё остальное действительно перестало иметь значение, если бы оно не смогло ни на что повлиять, что помешало бы мне остаться так с тобой навсегда? — Но сегодняшней ночью, — цепляется Крис, — и правда весь мир не имеет значения и не может ни на что повлиять. Оставь это до утра и останься со мной. — Утром всё вернётся. Ложная надежда как бесконечное издевательство над собой. Свеча коротко трещит, но Крис вдруг реагирует на звук, переводит взгляд в сторону танцующего огонька и замечает рядом с ним Феникса. Он, стоя на поверхности стола, изо дня в день напоминает им об их связи, которую не разорвать, не сжечь и не уничтожить, сколько не пытайся. Она не может навредить, потому что обогревает два сердца и сплетает их в одно. Крис не сделает ничего, что могло бы ранить Ланси. И он зовёт: — Ланси, — голос, тёплый, бархатистый, будто пропитанный мёдом, влечёт к себе, — это всё неважно. Оно не вернётся, если ты позволишь себе не думать об этом. Я не думаю об остальном мире, только о тебе. Подумай о нас хотя бы немного. Ты ведь знаешь, что прямо сейчас мы вместе. Так, как сейчас, уже не будет. Что ты чувствуешь сейчас? Ответ не звучит, но Крис всё равно понимает его, когда взгляд зелёных глаз падает на его губы. Он наклоняет голову вправо, одобряюще улыбается и, словно подбадривая, просит: — Не бойся, — шепчет он. — Плевать на них всех. Есть только мы. — Что ты делаешь? — обессиленно вздыхает Ланси, и Крис догадывается, что тот сдаётся. — В тебе ни капли праведности, ты знаешь об этом? — Ты мне говорил, что быть хорошим человеком гораздо важнее, чем праведным, — напоминает Крис. — Теперь не удивляйся. — Помолчи, — отмахивается Ланси. Только на секунду — не больше — Крис верит, что всё так и закончится, а потом он видит, как Ланси придвигается, и ощущает на своих губах чужие. Одного короткого прикосновения достаточно, чтобы поплыть, но этим ничего не заканчивается. Их разделяет угол стола, и прежде, чем Ланси успевает сделать с этим хоть что-то, Крис, получив немое разрешение, сам поднимается и придвигается к нему. Он, нависая сверху, цепляется за спинку кресла, вновь целует и теперь углубляет поцелуй, кончиком языка ведёт по губам, проникает глубже и не разрывает долгого поцелуя. С каждой секундой держаться всё сложнее, и Криса разрывает изнутри от противоречивых мыслей. С одной стороны его захлёстывает желание касаться, бесконечно целовать, обладать Ланси. С другой — всё перекрывает панический страх осквернить его, осознать собственную никчёмность, недостойность. Ланси сейчас — воплощение чистоты, и Крис даже представить не может, что будет, когда он коснётся его своими грязными руками, когда проявит на его теле свои желания. Но до того, как Крис перестаёт колебаться, Ланси решает всё сам — он, набравшись от Криса этой странной смелости, обхватывает его запястья и направляет чужие руки в свои волосы. Жёсткие спутанные пряди мгновенно лишаются остатков какого-то порядка, когда в них вплетаются жадные пальцы. Все запреты — ничто перед желанием быть с Ланси. С ним никакой грех не будет грехом, потому что Ланси — не человек, потому что Ланси своим светом сжигает всякие дурные помыслы и оставляет только свет, обращает всякий грех в истину. С Ланси Крис забывает всё то, что долгие годы впитывал, как губка. Его учили бежать от плотских желаний, от соблазнов, гнать от себя всякое навязчивое и отсекать это. Но Ланси — сплошное желание, сплошной соблазн, одна цельная навязчивая мысль, и Крис не простит себя, если лишится его. С Ланси Крис самозабвенно целуется, позабыв о том, насколько это неправильно, потому что у них ничего неправильного быть не может. С губ прямо в поцелуй срывается сдавленный полустон, первый за их череду бесконечных поцелуев, и это ощущение оказывается несравнимо ни с чем. То неуверенное, но несдержанное наслаждение, промелькнувшее только на мгновение, становится личным благословением Криса. Он отрывается от приоткрытых губ, хотя и едва может рассмотреть черты лица, и позволяет рукам сорваться вниз, остаться на плечах, и смыкает их за шеей. Ланси оказывается в капкане, в который загнал себя сам, и он даже не пытается сбежать. Вместо этого он сам тянется за очередным поцелуем и хватается за одежду, лишь бы не позволить Крису отстраниться. Губы касаются щеки, срываются ниже, дотрагиваются до шеи, и хватка усиливается, а дыхание прерывается. Крис покрывает открытую кожу поцелуями, ищет самые чувствительные места, после которых тело под ним особенно напрягается, и возвращается к ним снова и снова, дразнит и играет, даже не скрывает этого и наслаждается тем, что происходит. Он чуть наклоняется, чтобы было удобнее, но в конце концов просто соскальзывает и садится на чужие бёдра. Так доступ к телу становится полноценным. Крис прикусывает холодную кожу, обводит языком место укуса, а через мгновение возвращается к губам и тянет Ланси в очередной долгий поцелуй. Всё смешивается — полуукусы, зализывания, давящие, напористые и наоборот мягкие поцелуи. Крис и сам теряет связь с реальностью, когда Ланси отвечает на его прикосновения и тянется навстречу, запускает руки под одежду и касается горячей кожи. Он ведёт вдоль позвоночника, поднимается от поясницы к лопаткам, угадывает, как Крис прогибается от ласковых прикосновений, неосознанно стремясь оттянуть удовольствие, и губами касается ключицы. Смесь ощущений то в одном, то в другом месте выбивает из колеи, вынуждает сжаться и податься навстречу. — Ланси, — сдавленно бормочет в поцелуй Крис, но в следующий миг забывает, что хотел сказать. Ощущения лучше всего, что только можно было представить. В самых смелых, в самых греховных мечтах Ланси не был так близко, не касался и не смотрел так, как сейчас. Ланси всегда был недостижимым идеалом, но теперь он ближе, чем когда-либо, и это ощущается примерно так же, как коснуться неба. Кажется, что всё происходящее обернётся сном, но этого не происходит. — Что? — запоздало отзывается Ланси. Крис успел забыть о том, что звал его, и теперь только растерянно моргает. Слишком много чувств, чтобы попытаться заключить их в слова, и Крис вместо того, чтобы заговорить, тянется за очередным поцелуем. Он не хочет разрывать соприкосновения двух тел даже на секунду, но Ланси, будто читая его мысли, едва различимо бурчит: —Подожди, не здесь. Ослушаться его невозможно, просто непозволительно, и Крис встаёт, стоит только обработать услышанное. Ланси поднимается следом, переплетает их пальцы и уверенно, совсем не колеблясь, тянет Криса за собой. Они шагают в сторону кровати, с каждым шагом отделяются от границы, разделяющей два мира, и Крис чувствует себя так, будто заходит туда, где ему совсем не место — он просто недостоин здесь быть. Но Ланси — милый, добрый и взволнованный Ланси — ведёт его за собой, и тогда все предрассудки кажутся наваждением. Или же, тоже вероятно, наваждение — Ланси, но бежать и прятаться от него совсем не хочется. У кровати Ланси оборачивается к Крису, вновь обвивает его шею руками и утягивает в очередной поцелуй — ощущается это погружением на самое дно болота, куда затянула топь, но никакое спасение не нужно. Ланси — единственное спасение и в то же время единственное проклятие, всё, что у него есть, и, пока он в его руках, остальное сгорает. Сгорает и сам Крис от череды прикосновений. Он делает небольшой шаг вперёд, и Ланси, ногами уткнувшись в край кровати, медленно опускается на её поверхность. Одеяло сминается под весом двух тел, когда Крис ладонью упирается рядом с чужой головой, а коленом опирается меж ног. Пальцы оказываются под лёгкой тканью, а Крис сам поражается тому, как много ему сегодня позволено — Ланси тянется навстречу прикосновениям, выражает молчаливое одобрение, позволяет огладить каждый сантиметр кожи и коснуться каждой выпирающей кости. Он забывается в череде поцелуев, тянет Криса ещё ближе, хотя ближе просто некуда, и сам прижимается к разгорячённому от желания телу. Это не кратковременное возбуждение, это желание вечно обладать или позволить обладать собой, слиться с Ланси и стать с ним единым целым. И пожар, который разгорается внутри, не погасить даже силами всего мира. Череда прикосновений, где каждое касание распускается горящим бутоном, вызывает лёгкую дрожь, но скоро их обоих начинает ощутимо потрясывать. Крис в очередной раз касается припухших и влажных губ поцелуем и в тот же миг уводит руку вниз, пальцами добирается до пряжки ремня и, замерев на мгновение, двигается ещё ниже. Он ловит губами первый полноценный стон, сорвавшийся на выдохе, и едва сдерживает себя, потому что один звук сводит с ума — признаваться в том, что остатки разума он потерял гораздо раньше, Крис не хочет. Крис что-то неразборчиво шепчет, едва оторвавшись от губ, и тут же тянется за очередным поцелуем. Он чередой нежных, бережных, сводящих с ума своей лаской прикосновений выбивает из лёгких воздух, а с губ срывает стон за стоном. Ланси неосторожно отворачивается, а Крис случайно касается его шеи и слышит следующий стон так ярко и отчётливо, что внутри всё сворачивается в тугой узел. Он не видит, но угадывает чужое смущение и зовёт: — Ланси, — и, когда на него уставляются два блестящих зелёных глаза, продолжает: — всё хорошо. Ты такой красивый. Не молчи, ладно? — Кто тебе сказал, — начинает Ланси, но ощущает лёгкое прикосновение губ к щеке и на мгновение сбивается, — что разговаривать сейчас — хорошая идея? — Я не стану, если тебе не нравится, только скажи, — усмехается Крис, зная, что этого не случится. Ему кажется, он и правда знает Ланси лучше всех, так, как не знает даже себя. Он давно выучил каждую привычку, запомнил и навеки запечатлил в памяти каждую эмоцию, пронёс через себя всё, что было сказано, и поэтому знает, что сказано будет. И Ланси — неразрешимая загадка и вместе с тем разгаданная головоломка. Он близок так же, как далёк, и это затягивает с головой. Если Ланси станет его божеством, Крис добровольно принесёт себя в жертву. Крис не опирается на ладонь, опускается на предплечье и ощущает, как грудью вжимается в чужую. Он случайно трётся о приподнятое бедро, но короткое движение отзывается волной удовольствия, пронзившей тело, и Крис не успевает — и не пытается — поймать тихий стон, который срывается с приоткрытых губ. Ланси ловит звук зачарованно, на мгновение позабыв о своих чувствах, полностью увлечённый тем, что видит и чувствует. Он ощущает, как всё напряжение, скопившееся внизу, развеивается по телу волной приятного тепла, и теряется в незнакомых ощущениях. Крис уверен, что такой Ланси — открытый, чувствительный и не скрывающий своих чувств — лучшее, что вообще можно вообразить. И всё это только для него одного. Эта мысль, этот вид, сплетение ощущений — всё слишком хорошо, чтобы быть правдой. Крис не удерживает себя от падения на самое дно, зная, что они с Ланси обязательно будут вместе. Он выражает наслаждение, разлившееся по всему телу, одним шумным вдохом и лицом утыкается в чужую шею, собирая с кожи тяжёлый аромат. Они долго восстанавливают дыхание — несколько минут по комнате не разносится ничего, кроме него. Потом Крис поворачивает голову, ещё раз касается губами кожи там, где под ней бьётся венка, и ощущает, как Ланси вздрагивает от горячего прикосновения. И даже так его движение выходит слишком ленивым и расслабленным, совсем не похожим на попытку сбежать. Он, будто не чувствуя на себе тяжести навалившегося тела, поднимает руку, пальцами зарывается в светлые волосы и поглаживает их. Крис едва ли не урчит от ласки, напоминая больше кота, чем человека, когда слышит мягкое: — Выпустишь меня? Крис бы сказал, что нет — он не готов лишиться Ланси, не готов остаться без него, вернуться в прошлое, о котором уже забыл, ведь кажется, будто Ланси всегда был с ним. Но Крис не имеет права останавливать его, а Ланси не уйдёт, тем более сейчас. Тогда Крис чуть сдвигается в сторону, достаточно для того, чтобы Ланси смог выбраться, а он садится в кровати и, обернувшись, бросает долгий взгляд на Криса. Они впервые видят друг друга такими человечными, искренними, открытыми и погрязшими в своих желаниях. И Ланси со странным удивлением понимает, как сильно ему это нравится. Настолько сильно, что ему определённо нужно немного времени наедине с собой, чтобы разобраться. — Ты надолго? — Крис спрашивает так, будто догадывается, в чём дело. Ланси не знает, как выразить благодарность за понимание, и тогда делает это единственным доступным способом — тянет руку к чужой щеке и костяшками пальцев оглаживает нежную кожу. По расслабленному взгляду легко догадаться, что Крис понял. — Ненадолго, — приподнимает уголки губ Ланси. — Дождёшься? — Не спрашивай так, будто я могу не дождаться, — усмехается Крис. — Разве не понимаешь? Ланси возвращается через десять минут, и ему этого хватает, но тогда, будто давая ему ещё немного времени, уходит Крис. Ланси после душа ещё бледнее обычного, а в неясном свете свечей его кожа кажется совсем уж белой, Крис же возвращается в комнату раскрасневшийся, будто всё это время стоял под потоком горячей воды. Он, едва обсушив светлые волосы, откладывает полотенце, позволяет каплям воды падать на плечи и подступает ближе к Ланси, потому что при одном взгляде на него забывает обо всём. И когда Ланси оборачивается, почти незаметно улыбаясь, Крис не сдерживает ответной улыбки. — Лучше? — спрашивает он, остановившись рядом. — С тобой — да. Ланси поднимает руку и коротким жестом подманивает его. Крис, среагировав мгновенно, оказывается совсем близко, коленями касается чужих, а затем вовсе опускается на пол и укладывает голову на бёдра. Так правильно. Он ощущает длинные пальцы, действующие с нежностью, на которую другие попросту не способны, и тает от прикосновений, пока Ланси перебирает пряди. Он тихо роняет: — Так, как с тобой, не было ещё ни с кем. Ланси не представляет, насколько это взаимно. Это даже больше, чем взаимно, потому что, пока он влюблён, Крис живёт этими чувствами, их связью, этой взаимной потребностью, которая перерастает в одержимость. Но сказать об этом нельзя. Крис знает, что это не понять, пока не почувствовать, и больше всех боится того, что испугается Ланси. Поэтому он, подняв голову, продолжает стоять перед Ланси на коленях, но улыбается и произносит ответное: — Так, как с тобой, не будет ни с кем, — потому что для признания сейчас лучшее время.