Часть 9. Меланхолия

Меланхолия — глубокая, созерцательная грусть, лишённая остроты горя, часто сопровождающаяся эстетическим наслаждением от собственной печали.

***

Тоскливая мелодия скрипки вплывает в тишину, натягивает её, будто одну сплошную струну, и рвёт — это совсем не больно, как должно быть, но резкий удар оставляет невидимую для глаз рану. Крис вскидывает голову, реагируя на звук, разворачивается к его источнику и с удивлением признаёт то, что совершенно не заметил ни появления Ланси, ни его действий. Он успел оказаться в комнате, занять своё кресло и даже включить тихую музыку. Когда Ланси ловит на себе вопросительный взгляд, он с интересом, но не пытаясь навязать свою компанию, спрашивает: — О чём ты так думаешь? На этот вопрос есть только один ответ, и он сейчас смотрит прямо в душу своими огромными зелёными глазами. Крис, засмотревшись на резкие черты лица, ненадолго зависает, но не пытается подумать над тем, что сказать, поэтому с губ срывается до неприличия честное: — О тебе. Я скучал, — и, улыбнувшись, Крис просит: — Поговоришь со мной? Может быть, только на секунду, не больше, эта искренность выбивает Ланси из колеи — он замирает, приоткрыв в удивлении губы, и смотрит так, что во взгляде растерянность смешивается с какой-то неясной подозрительностью, но Крису незачем его обманывать. Эта мысль, видимо, побеждает все предубеждения, потому что почти сразу Ланси ласково улыбается и, уперевшись локтем в подлокотник кресла, подпирает тыльной стороной ладони подбородок. Он соглашается: — Почему нет? — и тут же уточняет: — Ты хочешь именно поговорить? Крис понимает, о чём он — они редко говорят и гораздо чаще молчат, и поэтому сейчас нужно определить, как провести сегодняшний вечер. Он всегда предоставлял Ланси право выбора и слепо следовал за ним, но теперь, когда они так близки, как больше не будут ни с кем, Крис очень хочет крепче уцепиться за эту ниточку, связывающую их, и поэтому он предлагает: — Поговорить. Расскажешь что-нибудь? Ланси, прищурившись, задумывается, и затянувшееся молчание пронзает сознание Криса мыслью о том, что он перегнул и этой своей просьбой напротив отдалил их друг от друга. Пока Крис лихорадочно соображает, как отмотать время на минуту назад и не совершить того, что уже совершил, Ланси вздыхает и сдаётся: — Я так сразу ничего придумать не могу, спрашивай сам. С губ срывается облегчённый вздох. На счастье Криса в полумраке не разобрать выражения его лица, да и падающая тень сильнее скрывает его, и Ланси, видимо, думает о том же, потому что одну за другой зажигает все свечи на столе. Одна из них догорает быстрее других, и Ланси заменяет её на новую, а потом недолго переставляет их так, чтобы свет равномерно распределялся от стола. Крис наблюдает за всем этим, позабыв о том, как дышать. Он следит за движениями рук, которые в полутьме кажутся смазанными и слишком плавными, и, засмотревшись, не сразу слышит звонка телефона. Такие поздние звонки для матери редкость — Крис машинально обращает внимание на время и отмечает, что в это время ещё несколько месяцев назад они с семьёй уже заканчивали вечернюю молитву и ложились спать. Теперь он забыл и семью, и молитвы, наплевал на всё и оставил это позади, как совершенно ненужные вещи. Его единственная вера — Ланси — не вписывается в эти рамки, выбивается из всего и возносится на совершенно иной уровень, и Крису остаётся только преклоняться перед ним, потому что шансов угнаться нет. Попытка оказаться равным ему станет кощунством и богохульством, и Крис ни за что не предаст своего бога Они разговаривают совсем недолго, Крис слышит в тихом голосе усталость и не растягивает разговор — а она со своей невероятной чуткостью, возможно, разбирает, что сын торопится, хотя и не спрашивает причин. За это Крис даже благодарен ей. Он обещает перезвонить утром, ждёт, пока она отключится, вслушивается в гудки и чувствует, как каждый из них отсекает его от семьи, которая двадцать лет была для него важнее всего остального. Когда кажется, что звук окончательно затянул его в трясину и уже не вздохнуть, Крис видит перед собой образ, который, даже не прилагая усилий, вытягивает его из этого болота. Стоит Ланси оказаться рядом и склониться перед ним, Крис забывает обо всём, кроме него. — Что такое? — обеспокоенно интересуется Ланси. Он не должен волноваться, но он волнуется, и эта мысль оплетает сердце ядовитой лозой. Ланси переживает и не скрывает этого, он хочет помочь, даже если не знает, как, он готов сделать это, только потому что это нужно Крису. Мысль о собственной исключительности сдавливает всё в груди, и всё то, что занимало Криса до этого, теперь оказывается где-то так далеко, что до этого теперь не добраться. Ланси наклоняется над Крисом, сидящем на собственной кровати, и ледяными пальцами убирает с затемнённого лица светлые волосы. Крис тут же перехватывает его ладони, трепетно и нежно касается каждого пальца губами и в конце концов замирает, прижавшись к ним в поцелуе. Он собирает чужую ласку по капле, всё откладывает в памяти, чтобы возвращаться к этим моментам снова и снова, и не хочет даже думать, что будет, если это когда-то закончится. Крис всё так же не в силах удержать Ланси, но теперь он знает, что, если тот уйдёт, его самого не станет. — Крис, — царапает тишину коротким именем Ланси. Крис. Эта короткая, но такая родная форма имени после официальной, любимой его семьёй, кажется лучшим, что вообще доводилось слышать. И Крис кивает: — Всё хорошо. Он ощущает лёгкий толчок в плечо и, не сопротивляясь, заваливается назад, чувствуя под спиной мягкую постель. Ланси нависает сверху, рукой упирается в кровать рядом с головой, а коленом меж чужих ног, и, наклонившись ещё ниже, нежно, удивительно мягко касается чужих губ своими. Поцелуй выходит невинным, тёплым, светлым, лишённым даже намёка на грязь, потому что Ланси просто не может стоять в одном ряду с человеческими пороками. Но каждый из этих пороков пропитывает Криса, стоит только ему подумать о Ланси. И сейчас, когда он сам сминает чужие губы в поцелуе, Крис сходит с ума. — Крис, — слышит он как сквозь толщу воды. Он выныривает из сплетения мыслей и желаний и видит всё тот же обеспокоенный взгляд, хотя теперь из-за танца теней едва ли получается разобрать эмоции на чужом лице. Ланси, недоверчиво нахмурившись, дожидается осознаности в светлых глазах и тогда уточняет: — Ты ведь мне не врёшь, да? Крис часто кивает — ему не нужно даже думать над вопросом, потому что ответ очевиден. Врать Ланси невозможно, нельзя, как нельзя и думать о том, чтобы попытаться другими способами опорочить или осквернить его. Если бы Крис позволил себе это, он бы ни за что себя не простил. Ланси — единственный свет в мире, и, если его потерять, не останется ничего святого. — Конечно, не вру, — улыбается Крис и видит, что Ланси верит этой улыбке. — Зачем мне это? Если что-то случится, я тебе скажу, ладно? — Либо ты будешь всю жизнь жить во лжи, либо они когда-то узнают, и ничего не будет так, как раньше, — возвращается к собственным старым шрамам Ланси. — Ты переживаешь из-за этого? Наверняка Ланси думает о том, что эти отпечатки прошлого, глубокие рубцы на него душе уродливы. Крис же в каждом видит ту силу, которую не найти ни в одном человеке. Он бы покрыл бесконечным количеством поцелуев каждый старый след былых ран, но это невозможно, зато можно касаться губами чужих рук, губ, скул. Везде. И Крис оставляет мягкий поцелуй на щеке, а потом произносит: — Это неважно. Оставь это мне, ладно? — и возвращается к тому, с чего они начали: — Давай поговорим, только не о чём-то таком грустном. Силуэт сверху исчезает, и вновь мгновенно захлёстывает панический страх того, что Ланси уйдёт, оставит его одного, сейчас решит, что им достаточно. Крису недостаточно и никогда достаточно не станет. Он приподнимается на локтях, оборачивается в сторону, но Ланси вместо того, чтобы уйти, только садится в кровати, сложив ноги перед собой, и повторяет: — Спрашивай. — Тебе нравится скрипка? — первое, что срывается с губ. Крис должен знать о Ланси всё, иначе это бессмысленно. Он должен стать неотъемлимой частью его жизни, должен слиться с ним, превратиться в одно целое. И поэтому он заговаривает о скрипке. Ланси, если удивляется вопросу, не подаёт виду. Он пожимает плечами и неопределённо откликается: — Не особенно. Она красивая, не спорю, но есть люди, которые горят этим, и я не из них. — Тогда почему ты слушаешь? Мелодия, которую Ланси включил, когда вошёл, до сих пор едва слышна в комнате — она повторяется уже второй или третий раз. Ланси, словно только вспомнив о ней, оборачивается к столу, но не встаёт, чтобы прервать звук. Он лениво взмахивает пальцами, будто этим передаёт своё отношение, и всё же решается на ответ: — Помнишь, ко мне приезжала девушка? — спрашивает так, будто у Криса был хоть один шанс забыть. — Она пишет музыку, вот она правда живёт этим. Она попросила меня сказать, что я думаю об этой работе. — И что ты думаешь? — Я знаю, что ей пришлось нелегко, — отстанённо рассказывает Ланси. — И это чувствуется. Она полностью искренна в том, что делает, я не могу этого не оценить. Крису она не интересна, а её тяжёлая судьба не вызывает сочувствия. Для него та девушка — очередная ступень, которую нужно преодолеть, чтобы оказаться ещё ближе, очередная ненужная деталь, которую нужно выбросить, чтобы она не помешала их идеальному механизму работать. Но Ланси говорит, а Крис слушает и впитывает всё то, что слышит, и его внимательный, чуткий вид подкупает. — А что ты чувствуешь? — плавно переходит к ним Ланси. Крис садится в кровати, подтягивает колени к груди и обнимает ноги руками. Он даже не думает о том, что похож на беззащитного ребёнка, и поэтому не понимает, отчего чужой взгляд становимся таким мягким. Крис полностью сосредоточен на том, что между ними, на вопросе, на том, как Ланси отвлекается от этой своей подружки и возвращается к нему, потому что Крис нужнее, важнее и ближе остальных. И этот вопрос, эта попытка узнать его ещё лучше — слишком. Слишком приятно, слишком волнующе. — Это грустно, если ты об игре, — наконец откликается Крис. — Но, ты знаешь... Это сложно объяснить, но мне в какой-то степени нравится испытывать что-то такое. Это ведь чувства. Мне нравится чувствовать, и не всегда важно, что именно я ощущаю, если я могу это делать. Что ещё может сделать нас живыми? Пока Крис говорит, он осознаёт — Ланси такой особенный как раз из-за того, что с ним накрывает цунами из всех тех чувств, которые были незнакомы, которые может пробудить только он. Искреннее восхищение, преклонение, желание близости — этот пьянящий коктейль становится личной зависимостью. — Я понимаю, — улыбается ему Ланси. — Но ты всё равно говори. Расскажи мне что-нибудь ещё, мне нравится тебя слушать. И Крис рассказывает — он совсем немного думает, а потом просто перебирает самые интересные ситуации из жизни, нарочно старается не акцентировать внимание на семье, касается их только мельком, но говорит и говорит, пока может удерживаться за этот интерес в чужих глазах. Скрипка продолжает смешиваться с приглушённой речью, но не перебивает её и только сплетается со словами. Ланси опускает голову к плечу, молчит, не перебивает, внимательно слушает каждое слово и откровенно любуется смазанными чертами красивого лица. Этой ночью он становится тем, кто может без помех наблюдать за другим. Они вдвоём не замечают, как наступает утро, и обращают внимание на течение времени только тогда, когда за окном небо разрывает первая светлая полоса. Ланси отрывает взгляд от чужого лица для того, чтобы бросить взгляд наружу, и сначала даже не понимает, что происходит, а потом догадывается, что там начинает постепенно подниматься солнце. В этом тусклом, пока ещё неясном свете уже сонный, но всё ещё держащийся Крис кажется особенно мягким. Ланси позволяет себе какое-то время полюбоваться им, а потом, когда видит, как медленно смыкаются под тяжестью сна веки, предлагает: — Может, пора спать? — А ты? — тут же оживляется Крис. Ланси слабо улыбается — он не замечает этого, но Крис видит каждую его улыбку, не упускает, как их становится всё больше, и почти умирает от мысли, что все эти улыбки вызваны им самим. Ланси нуждается в их связи не меньше, чем Крис. Сейчас достаточно одного беглого взгляда, чтобы определить, что Ланси совсем не хочет спать, и он подтверждает это, когда с лёгким укором произносит: — Зачем ты на меня ориентируешься? У нас с тобой могут быть разные потребности, это всё нормально. Мне не нужно много спать. — Но я не хочу без тебя, — взмахивает головой Крис. В этом «не хочу» слишком много всего. Крис не хочет без Ланси спать, есть, пить, дышать, жить. Ему не нужно ничего, если с ним не будет его смысла. Он и не сможет, он будет каждую секунду своего существования думать о Ланси. Ланси не осознаёт той власти, которую ему почти насильно вкладывает в руки Крис, но он всё равно сдаётся этому, когда, не задумываясь, предлагает: — Мне остаться с тобой? — А ты не уйдёшь? Это не вопрос о том, как пройдёт их очередное утро, это обещание, клятва, которую нужно пронести с собой всю жизнь. Крису совсем неважно, осознаёт ли Ланси значимость собственных слов, потому что он кивает: — Не уйду. Крис знает, что когда-то Ланси всё поймёт. Когда-то он заглянет глубже и осознает то, насколько эти отношения пропитаны ядом, медленно убивающим их обоих. Когда-то это обязательно случится, но и тогда Ланси не уйдёт, потому что он только что пообещал это, потому что Крис ему безоговорочно верит, он принимает каждое слово за абсолютную истину и не ставит их под сомнение. И Крис позволит ему всё, что он захочет, пока тот будет рядом. Пускай Ланси захочет его разрушить, убить, если он сделает это своими руками, Крис примет всё. Рядом с Ланси каждый раз слишком волнительно и слишком жаль терять даже миг, поэтому, пускай ужасно хочется спать, Крис не позволяет себе уснуть. Он разрывается между зудящим желанием быть ближе и давящим страхом того, что эта близость оттолкнёт Ланси. Поэтому, когда тот сам придвигается, сам касается, не раздумывая ни секунды, Крис внутренне умирает. И, возможно, Ланси действительно желает его смерти, потому что он с присущей себе нежностью лёгким поцелуем дотрагивается до чужого виска, ладонью забирается под футболку, оглаживает горячую кожу и тихонько шепчет: — Спи. — Я не хочу, — едва шевеля непослушными губами, откликается Крис. — Я проснусь, а тебя не будет. Лучше совсем не спать. Ланси нависает сверху, удерживая себя на локте, без стеснения разглядывает каждый сантиметр чужого лица, останавливается на блестящих глазах и продолжает едва ощутимо водить ногтями по оголённому животу — Крис даже не замечает, как у него сбивается футболка. Он не может не думать о том, что Ланси просто наслаждается его реакцией, но и не может думать об этом, потому что такой резкий контраст с его прошлой невинностью напрочь ломает весь образ. Ланси становится ещё интереснее, ещё притягательнее, а Крис — одержимее. В такие моменты кажется, что Ланси — злой дух, который захватил разум и тело. — Куда я могу уйти? — глаза почти скрываются за упавшей тенью, и Крис концентрирует всё своё внимание на шевелящихся губах. — Я буду здесь. Хочешь, днём возьму тебя с собой? Крис был в его лавке лишь раз, и тот раз остался в его памяти отпечатавшимся страхом, что Ланси отвернётся от него — их самым главным недопониманием и отчаянным разочарованием не друг в друге, но в себе. Но Ланси зовёт, манит его в собственный мир, не ждёт просьбы и сам предлагает, будто знает, что в этот раз всё будет иначе. Эта слабая надежда на то, что всё изменится, теплится где-то в сердце, и Крис, не сомневаясь, следует за ней в пропасть. — Можно? — неуверенно переспрашивает он. — Если тебе интересно, почему нет? — улыбается Ланси. — Можно. Покажу тебе что-то из того, что у меня есть. Хотя ничего из этого не ценнее того Феникса, и это даже не фигурально. — Правда? — зачем-то уточняет Крис. — Правда, но я с ним не расстанусь, — обещает Ланси. — Он значит для меня слишком много. — Мне неважно, какая у него цена, потому что я получил за него твою улыбку, — когда ладонь исчезает с живота и ложится на щеку, Крис тянется к ней за лаской и продолжает: — И я не видел ничего красивее, чем она. Улыбайся чаще, пожалуйста, мне так нравится твоя улыбка. Наконец губы соприкасаются в долгожданном поцелуе, и все мысли выветриваются из головы. Ланси действует настойчиво, но размеренно, совмещает жадность, которая не проходит после тысяч прикосновений, с нежностью, от которой Крис тает. Он не успевает ухватиться за один конкретный момент, потому что их разом оказывается слишком много — Ланси везде и сразу, и от него не сбежать. От него и не хочется сбегать, Крис не может допустить такой мысли. Он соскальзывает чуть ниже, губами касается шеи, вслед ведёт носом и ощущает навязчивый, прилипший сладковатый аромат цветов. Без этого аромата не нужны никакие другие, с ним тем более. Хочется ощущать только его, только эти руки, только эти губы, смотреть в подёрнутые дымкой глаза и ловит в них безграничную ласку. — Ланси, — шепчет Крис имя, ставшее благословением и проклятием, и, когда он откликается, продолжает: — Ты — моё самое дорогое сокровище, единственное, что не имеет цены. Я ни за что не откажусь от тебя, слышишь? Мне плевать, кто будет между нами. Без остальных Крис справится, он справится без всего мира, без друзей, семьи, но не без Ланси. И он видит, что Ланси в полной мере не осознаёт этого. Он, может быть, хочет поверить, но не верит в то, что его существование имеет для кого-то такой смысл. Ланси не осознаёт того, как сильно он нужен Крису, а Крис хочет и боится показать ему это. Крис лёгким, почти невесомым толчком вынуждает Ланси отстраниться, меняется с ним местами и взбирается сверху, в конце концов устроившись на чужих бёдрах. Он вплетает пальцы в чёрные пряди, наклоняется так близко, что касается лбом чужого, и долго подбирает слова, но не может найти ни одного. Он, надеясь передать все свои чувства через поцелуй, долго не открывается от губ, которые кажутся ему смертельной ловушкой — потому что уже не отпустит — или дозой самого сильного наркотика — потому что хочется ещё больше. — Ланси, — не отказывает себе в том, чтобы позвать его, Крис, и дожидается вопросительного взгляда. — Ты не понимаешь и, может быть, не поймёшь, что ты значишь для меня. Но я разменял бы всю жизнь на один день с тобой, а ты даришь мне десятки этих дней, не требуя ничего взамен, и поэтому я готов сделать для тебя всё. Только скажи, ладно? Ланси вздыхает и готовится что-то сказать — наверняка не то, чего хочет от него Крис. И поэтому он выбирает самый верный способ прервать эту речь — поцелуй, один из тех, которых уже не сосчитать. И Ланси, в который раз сдавшись ему, не спорит, не прерывает касания, наоборот отвечает ему и тянется ещё ближе. Потому что Ланси — такой же мотылёк, летящий на свет, который его сожжёт, но отказаться от этого ему нельзя.