Часть 10. Диссонанс

Диссонанс — психическое напряжение, возникающее при столкновении противоречивых знаний, убеждений, эмоций или действий.

***

Прохладный ветер пробирается под одежду длинными щупальцами и неприятно касается кожи, и приходится запахнуть тёплое пальто сильнее, чтобы не замёрзнуть окончательно. Крис немного замедляется, но Ланси замечает, как тот сбрасывает скорость, и вслед за ним шагает чуть медленнее, чем до этого. Они останавливаются перед светофором, и Ланси мрачно осматривает нависшие над городом хмурые тучи, а Крис исследует долгим взглядом его сосредоточенное лицо. Он опускает глаза ниже как раз в тот момент, когда Ланси достаёт из кармана белую, как снег, кисть с синими венами, и, не подумав, тянется к ледяной коже, чтобы согреть. За миг до прикосновения Ланси убирает руку и тихо просит: — Не здесь. Вокруг ни души, улица будто вымерла, но он всё равно боится. Крис делает небольшой, почти незаметный шаг назад, но с мягким укором произносит: — Никому нет до нас дела, Ланси. — Крис, — взгляд выдерживает строгость не больше двух секунд, а потом Ланси гораздо мягче, чем до этого, произносит: — Пожалуйста. Крис не обижается — он знает, в чём дело, он ждёт и может дождаться. Поэтому, когда он убеждает Ланси в том, чтобы открыться, он делает это только для самого Ланси, чтобы тот, пускай совсем не сразу, оттаял. Светофор переключается, они одновременно делают шаг вперёд и переходят через пустую дорогу. Остаётся всего несколько секунд, и парни останавливаются у лавки, за которой скрывается небольшой личный мирок Ланси. Он отпирает дверь, кивком головы указывает внутрь и входит вторым. Один негромкий хлопок — дверь закрывается, а ещё через минуту загорается мерным светом небольшая лампа, которая разгоняет тьму. Здесь гораздо теплее, чем на улице — возможно, дело не в температуре, а в осознании того, сколько это место значит для Ланси. Крис снимает пальто, откладывает его в сторону, следя за тем, чтобы ничего не зацепить, и делает шаг к Ланси. Пока ещё небольшой, неуверенный, потому что Крис опасается и сейчас спугнуть его, но Ланси протягивает руку и позволяет коснуться себя. Горячие пальцы скользят по холодной коже, оглаживают всю ладонь и перебираются на запястье, а Ланси тянет Криса ближе к себе, в извиняющемся жесте касается губами чужих губ и просит: — Не обижайся, пожалуйста, — бормочет он, оставаясь так близко, что Крис ощущает тёплое дыхание на губах. — Я не хотел, просто... Пойми меня, ладно? — Я должен был знать, что так будет, — качает головой Крис. — Не извиняйся. Комната, крыша и эта лавка — всё их места, где не может быть никого чужого, не может быть никакой угрозы, где можно открыться себе и друг другу. И там Ланси ни разу не оттолкнул его и ни разу не попытался сбежать. То, что произошло сейчас, Крис переживёт, потому что в этом виноват кто угодно, но только не Ланси. Ланси и не может быть виноват. И он, будто читая мысли, оставляет ещё один лёгкий поцелуй на губах, словно подтверждает то, что в их личном мирке он никогда не откажется от Криса. — Всё равно прости, — звучит на выдохе. — Я... не знаю, как объяснить тебе, чтобы ты понял. Может быть, мои страхи слишком утрированы, а ты думаешь, что это глупости. — Я не думаю так, — Крис прерывает речь лёгким прикосновением пальцев к губам. — И ты не думай об этом, ладно? Я не могу злиться или обижаться на тебя, неважно, что произойдёт. Ланси обхватывает чужое лицо ладонями, всматривается в дрожь света, которая отражается в тёмных глазах, и слишком неожиданно произносит: — Но так нельзя, Крис, — имя, слетевшее с любимых губ, впервые отзывается такой болью. — Если я делаю что-то, что обижает тебя, ты имеешь полное право злиться и обижаться. Не пытайся подстраиваться под меня, ладно? — Дело не в этом, — откликается Крис. — Просто я знаю, что ты меня не обидишь. Я верю тебе. Крис не считает свои слова за ложь, хотя и не выдаёт всего. Ланси правда его не обидит, не сделает ничего, что вызвало бы его злость, потому что всё, что он сделает, Крис заслужит. Пускай в какой-то момент Ланси решит полностью уничтожить его, это будет значить, что Крис сам виноват и должен пронести наказание, чтобы искупить собственные ошибки. — Ты со мной не говоришь об этом, — огорчённо произносит Ланси. — Мне приходится самому угадывать, за какие границы нельзя переступать. — Ланси, — ласковый, но уверенный голос проникает в окружающую их тьму огненной стрелой и рассеивает скопившееся напряжение. — Не расстраивайся, пожалуйста, я скажу тебе, если что-то будет не так, ладно? Но сейчас всё хорошо. Ты со мной, и это главное. Не оставляй меня никогда, хорошо? Ланси неуверенно наклоняет голову вперёд, но и этого робкого кивка Крису достаточно для того, чтобы убедиться, что Ланси навсегда останется рядом. Это единственное, что имеет значение, единственное, что важно. И Крис выражает свои мысли одним долгим поцелуем. Он длинными пальцами впивается в одежду, только сейчас замечает, что Ланси всё ещё в пальто, и, не разрывая прикосновения губ, на ощупь стягивает с чужих плеч тяжёлую ткань. Он всё же ненадолго отстраняется, чтобы убрать одежду на кресло, туда же, где лежит его собственное пальто, и затем оборачивается, а там Ланси встречает его ласковым взглядом. Они до сих пор стоят у двери, не сделав от неё и двух шагов. Ланси задумывается об этом всегда на секунду раньше Криса, но этой секунды ему хватает для того, чтобы потянуть Криса за собой. Тот покорно шагает следом, хотя ему не составило бы никакого труда вырваться — Ланси ведь совсем не держит — но добровольно отказаться от него будет страшнейшим грехом из возможных. И Крис идёт. Они замирают у стола, Ланси даже не отвлекается на то, чтобы зажечь свечи, и им остаётся довольствоваться только старой лампой у входа. Так Крис едва разбирает черты чужого лица, но воображение дорисовывает всё за него. Ланси одним лёгким движением прислоняет Криса к заваленному столу, будто совершенно плюёт на целую кучу предметов, лежащих на поверхности. Он забирается под одежду и крадёт с тела крохи тепла, а Крис даже не вздрагивает, потому что готов отдать ему всё до последнего. Он перехватывает чужую руку, но вместо того, чтобы отвести её в сторону, прижимает ближе к себе и ощущает, как постепенно согреваются холодные ладони. Не проходит и минуты, как длинные пальцы перестают обжигать холодом. Тогда же Ланси произносит: — Это мне нужно тебя согревать, — шепчет он. — Ты уже появился в моей жизни, мне этого достаточно. Я не хочу стать тем, кто погасит твой огонь, но и отказаться от тебя я не могу. — Мне ничего не страшно, пока ты со мной, — в очередной раз напоминает Крис. — Поцелуй меня ещё раз, пожалуйста. Они не остановятся на одном поцелуе, они оба это знают, но всё равно отчего-то дают себе шанс. Они за всю свою долгую жизнь слишком изголодались по ласке, по нежности и по человеческому теплу, поэтому теперь они не могут просто так разорвать свою связь, когда не было команды, когда они оба тянутся друг к другу ещё ближе и подстёгивают собственную жадность. Ланси двумя пальцами обхватывает подбородок, отводит его в сторону и покрывает чередой поцелуев щеку и скулу, оставляет лёгкое прикосновение на линии челюсти, в следующий миг касается шеи. Он действует наугад, на ощупь, но слишком хорошо чувствует чужое тело, потому что Крис плывёт уже после первого такого поцелуя. Влажные губы касаются раскалённой кожи, и это ощущается так, будто Ланси куёт то, что ему вздумается, из расплавленного металла, потому что Крис реагирует на каждое его действие. Слишком много всего, и Крис не успевает уследить за действиями Ланси. Он едва ли сосредотачивается на бесконечных поцелуях, как руки возвращаются под одежду, оглаживают живот, грудь и бока, медленно перемещаются на спину и вырисовывают узоры на лопатках. Крис сильной хваткой пальцев впивается в чужое плечо, но не отводит руки, наоборот не позволяет отстраниться, будто Ланси правда захочет оставить его сейчас. Он не успевает заметить, как оказывается на поверхности стола, но, стоит Ланси придвинуться ещё ближе, обхватывает его ногами. — Подожди, тут... — сбивчиво шепчет Крис, когда случайно нащупывает рядом с собой какой-то предмет. — Просто хлам, — отзывается Ланси, даже не взглянув в сторону украшений, и смахивает их в сторону одним лёгким жестом. — Ничего из этого не важнее тебя. Крис тут же забывает о том, что ещё недавно занимало голову, потому что Ланси достаточно сказать «просто хлам», чтобы ему поверить. Если это действительно неважно, если Крис важнее и этого, и всего остального, ему остаётся думать только о Ланси, его руках, губах и прикосновениях. Он приоткрывает рот и впускает внутрь чужой язык, который умело исследует его, сплетается со вторым языком и превращает их движения в танец. Крис сейчас — сплошной оголённый нерв, который слишком остро реагирует на каждое действие, а соприкосновения их тел — расцветающий огненный бутон. Теперь кажется, что в лавке слишком жарко, хотя жар поднимается изнутри, расплывается по всему телу, смешивается с кровью и ударяет в голову. Для того, чтобы его усмирить, им придётся принести в жертву себя же, но они ни за что не откажутся от этого. Они дарят друг другу чувства, а значит, заставляют друг друга жить. Ланси отрывается для того, чтобы в полутьме оглядеть Криса, а тот пытается угадать, как он выглядит. В полутьме наверняка лихорадочно блестят глаза, с приоткрытых губ срывается тяжёлое дыхание, а несколько расстёгнутых пуговиц рубашки открывают вид на шею. Может быть, Крис сейчас красив, но он даже близко не так красив, как Ланси. Ланси — произведение искусства. И когда он ускользает вниз, Крис пытается ухватиться за него, как за уплывающий сон. — Подожди, что ты... — начинает Крис и не заканчивает. Всё должно быть не так. Ланси должен быть выше, Крис должен быть тем, на кого его взор никогда не упадёт. Но в реальности всё выходит наоборот. В реальности Ланси — его драгоценность, его свет, его единственное божество — опускается на колени и, не раздумывая, касается губами чувствительной плоти. В том, как пляшут тени, невозможно разобрать выражение его лица, и Крис правда пытается, но быстро забывает об этих попытках. Он забывает обо всём, когда в нём двумя противоречивыми вихрями сплетаются преклонение перед Ланси и ненависть к себе. Крис стал тем, кто посмел осквернить Ланси, и он никогда и ни за что не простит себе этого, но думать об этом сейчас не выходит. Крис обязательно утопит себя в этой ненависти, но чуть позже. Сейчас — ничего кроме Ланси. В теле пульсирующими волнами разливается удовольствие от чужих прикосновений, а сердце бьётся так быстро, что, кажется, вскоре превысит возможную скорость и остановится. Крис не против, чтобы картина, открывшаяся перед ним, была последним, что он запомнит. Он откидывает голову назад, ищет хоть какую-то опору, но не находит, рукой цепляется за край стола и держится за него так сильно, что пальцы сводит резкой судорогой. Крис издаёт нечто среднее между стоном и громким вдохом, захлёбывается в ощущениях, так резко свалившихся на него, и ищет что-то, что хотя бы на мгновение вернёт его в реальность. Всё, что происходит сейчас, реальным быть не может. Ланси не может так откровенно наслаждаться тем, что происходит. Но Ланси находит свободную руку и сплетает их пальцы вместе, будто даёт немое обещание, что никогда не уйдёт. Ланси поднимается на подрагивающих ногах и утыкается лицом в чужую грудь, пока Крис восстанавливает сбившееся дыхание. Он долго не находит в себе силы для того, чтобы взглянуть в лицо Ланси, но знает, что, сколько не оттягивай момент, он обязательно наступит. Лучше пережить всё это раньше, начать и закончить. Крис вплетает пальцы в чёрные волосы, оттягивает голову за пряди и не успевает всмотреться в лицо, как Ланси тянется к нему с поцелуем. Горьковатый привкус почти сразу пропадает с губ, и долгие прикосновения друг к другу становится мягкими и плавными, лишёнными того пламени, что ещё несколько минут назад сжигало их двоих. — Ланси, — неуверенно зовёт Крис. Ему нужно убедиться, что это всё ещё его Ланси. Он подрагивающей рукой касается щеки, слишком тёплой для Ланси, ведёт по коже, следит за тем, как двигается его пальцы, и ждёт возможности услышать голос, чтобы убедиться, что это всё ещё правда. — Что такое? — склоняет голову к плечу Ланси. — По тебе и не скажешь, что что-то было не так. Он улыбается — почти незаметно, но так свойственно ему — и Крис задерживает взгляд на этой улыбке. Перед ним и правда Ланси, его светлый и чистый, удивительно нежный. Тогда Крис шумно вздрагивает, нерешительно тянется к чужим губам, отчего-то боясь, что в этот раз будет иначе, но Ланси ловит поцелуй и спрашивает уже со слабым беспокойством: — Всё нормально? — Да, просто... — Крис мнётся, не в силах объяснить причину даже себе, — не ожидал. Умеешь же ты удивлять. Грязь и похоть, эта скверна его не коснулась. Ланси — всё ещё самое чистое создание, с которым невозможно соперничать. Но Крис чувствует себя так, будто осквернил и испачкал его, и ему от этих мыслей не избавиться. Если всё то, что происходит между ними — грех, Крис будет нести его за них двоих. И это всё — совершенно точно грех, потому что оно слишком хорошо. Они не сразу отстраняются друг от друга. Пока Крис поправляет на себе одежду, Ланси зажигает оставшиеся свечи, и вокруг становится светлее. Огоньки разгоняют по углам затаившуюся тьму. Тогда Крис может разглядеть припухшие и порозовевшие тонкие губы, которые и приобретают цвет только во время их долгих поцелуев. Такой Ланси, ещё чуть взволнованный, не до конца собравшийся с мыслями, действующий скорее на автомате, потому что на самом деле он далеко отсюда — отдельный вид искусства. Любой Ланси — совершенство. Крис засматривается на него, позабыв обо всём остальном, и не замечает ответного короткого, но внимательного взгляда. — Для меня важно это место, — рассказывает Ланси, когда Крис цепляется с вопросом. — Оно не связывает меня с прошлой жизнью, с тем, что было до детского дома. Это вроде подарка... Я раньше просто работал здесь, у предыдущего хозяина. — А что случилось потом? — всё внутри сжимается в ожидании очередного открытия, ещё одного взломанного замка и падения крепости, которая выстояла бы под любой осадой, но сдалась перед преклонением одинокого путника. — Он погиб, — тоска сухим налётом касается глаз. — Мне было негде остаться, но моя подруга помогла мне, она выкупила это место для меня. Ей нравилось делать такое, просто потому что у неё была возможность. Не могу сказать, о чём она думала, мы тогда почти не знали друг друга. Снова она, снова личное проклятие Криса, его противовес, единственный человек, кто, помимо него самого, имеет доступ к сердцу Ланси и пользуется этим. Крис ненавидит её и ненавидит себя за то, что испытывает эту ненависть. Он, не желая расстраивать своей болью Ланси, легко спрашивает: — А как вы познакомились? — Здесь же, она пришла, чтобы выбрать что-нибудь в подарок, — Ланси слегка хмурится, пытаясь вспомнить, что именно это было. — Она тогда ничего не взяла. Они проводят в лавке несколько часов. Крис не переключается полностью с мыслей, сжирающих его, но хотя бы ненадолго отвлекается. Он вернётся к ним тогда, когда останется один, но сейчас, когда Ланси рядом, всё плохое отступает. Ланси — его собственный свет, который отпугивает тьму. Он рассказывает всё, что только придёт в голову, и его мерный голос становится путеводной звездой, которая ведёт за собой Криса. И Крис правда следует за ним, шагает, не отстаёт, даже хватается за рукав тонкого свитера, чтобы быть рядом. Он останавливается за спиной у Ланси, когда тот ищет что-то для себя, кладёт подбородок на чужое плечо и, коснувшись головой головы, замирает так, наслаждаясь близостью. На улице всё так же холодно, может быть, даже холоднее, чем раньше, потому что короткий день уже близится к завершению. Крис прячет руки в карманы, ждёт, пока Ланси закроет дверь, и следует за ним. Он прекрасно помнит дорогу, но хочет быть позади, чтобы даже сейчас наслаждаться образом, будто Ланси сошёл к нему с этих самых небес. И Ланси, не спрашивая, прекрасно зная, что Крис выберет быть с ним, идёт не к общежитию, а в противоположную сторону. Они доходят до очередного светофора, переходят дорогу и оказываются в парке у небольшого пруда. Тёплый кофе приятно греет руки. Крис принимает стаканчик из чужих ладоней, с благодарностью кивает и делает поспешный глоток, за что сразу же расплачивается — напиток обжигает всё внутри и заставляет поморщиться. Ланси замечает его выражение лица и, тяжело вздохнув, давит улыбку. Он очень хочет рассмеяться, а вместо этого строго, даже нравоучительно произносит: — Неужели нельзя подождать? — Иногда не выходит, — хмыкает Крис. — Знаешь, что обожжёшься, и всё равно тянешься. Они медленно идут вглубь парка. Вокруг ни души, и только в пруду плавают небольшими стайками утки. Через него перекинут узорчатый мост, и парни останавливаются на середине. Ланси перегибается через перила, только теперь отпивает из своего стакана и недолго смакует на языке сладкий вкус. — Смотри, — улыбается он и указывает на воду под ними. — Ждут, пока их покормят. Крис наклоняется и только тогда обращает внимание на одну из стаек, что уже поджидает их и угощения. Ланси, убедившись, что тот видит, продолжает: — Их постоянно тут кормят, хотя тут и без людей, конечно, много водорослей, насекомых и улиток, но разве можно запретить что-то, когда это что-то доброе? — размышляет он вслух. — Главное не навредить, а так почему нет? Это ведь хорошо, что люди хотят о ком-то заботиться. — Это несправедливо, — обиженно заявляет Крис и, когда видит непонимание в чужих глазах, поясняет: — Люди постоянно были к тебе жестоки, а ты всё равно так их любишь. Ланси сначала легонько улыбается, потом как-то снисходительно, но по-доброму смеётся. Смех медленно стихает, Ланси ненадолго задумывается, и Крис не перебивает, пока ждёт ответа. Тогда звучит: — Это же не показатель, Крис, — не пытается убедить, только объясняет Ланси. — Нельзя делить людей только по тому, как они относились ко мне. Я не измеряю человеческие пороки, не определяю добро и зло. Я знаю, что хороших людей больше, чем кажется. И если я могу сделать мир хотя бы немного светлее, хотя бы тем, что не буду отвечать злом на зло, это уже дорогого стоит. — А твоя семья и тот человек, который предал тебя? — вдруг вспоминает Крис. — Ты их тоже простил? — Какой смысл в том, чтобы растить в себе ненависть? — хмыкает Ланси. — Отпускать непросто, но, если отпустить, станет проще. Крис чувствует в себе поднимающуюся злобу, такую резкую и непривычную ему, что не сразу догадывается, что испытывает. Его злит то, что кто-то посмел ранить Ланси, то, что Ланси прощает ничтожеств, совершенно этого не заслуживающих. Они оставили ему шрам на всю жизнь и наверняка уже забыли об этом, а он продолжает жить с душащим его прошлым, решив простить виновных и возложив вину на себя. Крис ненавидит их всех, но не может ненавидеть Ланси. — Идём, — врывается в затуманенном гневом сознание любимый голос. — Всё же холодно, нужно возвращаться. Он оборачивается по сторонам, выбрасывает в урну пустой стаканчик, а потом протягивает руку, и Крис недолго думает, пытаясь сообразить, чего от него хотят. Он нерешительно, сомневаясь, протягивает руку в ответ и сплетает их пальцы. Ланси, не сказав ни слова, тянет его за собой, и они вместе шагают по безлюдному парку. Крис нарочно замедляется, пускай вокруг в самом деле холодно, ни за что не желая расцеплять прикосновения, и Ланси понимает его — подстраивается и не пытается ускориться. Они проходят расстояние, на которое потратили бы пять минут, за пятнадцать. Когда впереди показывается дорога, Ланси неохотно расцепляет пальцы и прячет руки в карманы, будто боится, что в противном случае потянется снова. Крис уже считает это собственной победой. Ланси выбирает не прошлое, не устаревшие устои и вбитые страхи, Ланси выбирает его. Пускай пока совсем ненадолго, пускай он не позволяет себе больше этого минимума, но и это — слишком много. Крис не заслуживает этого, но другие не заслуживают ещё больше. И щемящую радость от произошедшего вновь сменяет собой злоба на то, что кто-то посмел ранить светлого и доброго, самого чудесного Ланси. Ланси и правда дарит ему слишком много чувств, гораздо больше, чем способно вынести одно человеческое тело.