Часть 11. Анекдох

Анекдох — разговор, в котором все говорят, но никто не слушает.

***

Ранним утром, пока солнечный свет вливается в окно сплошным потоком, комната кажется ещё уютнее обычного. Крис думает об этом уже минут пятнадцать, с того самого момента, как проснулся — думает о них с Ланси, об их связи и об их маленьком мирке, который изредка ненадолго растягивается за пределы комнаты, но в конце концов возвращается сюда. Ланси тоже здесь — он, до сих пор не проснувшись, лежит рядом с Крисом, устроившись на животе и отвернув голову, так, что Крису остаётся только перебирать пряди волос, пока тысячи мыслей назойливым роем наполняют голову. С каждым мигом становится всё тяжелее думать, и Крис очень хочет, чтобы Ланси проснулся и одним своим взглядом забрал часть тяжёлых мыслей, но боится потревожить его и терпеливо ждёт. Короткий вдох, слишком резкий и шумный, становится первым сигналом к тому, что Ланси проснулся. Не проходит и минуты, как он поворачивает голову в обратную сторону, приоткрывает один глаз и лениво оглядывает Криса, а потом, удостоверившись, что тот рядом, вновь смыкает веки. Крис убирает с лица упавшие чёрные волосы, осторожно ведёт костяшками пальцев по щеке, на которой вырисовываются узоры от подушки, и видит, как напряжённые плечи медленно расслабляются. — Что случилось? — не решившись нарушить тишины, шепчет Крис. — Просто сон, — откликается Ланси. — Не думай об этом, всё равно это не исполнится. — Но ты скажи, если захочешь поговорить, ладно? — просит, не настаивая, Крис, и получает в ответ лёгкий кивок. Сегодняшний день обещает быть тяжёлым. Крис мысленно скачет от Ланси, которого придётся оставить, к родителям, которые наконец решили приехать, чтобы увидеться с сыном. В любой другой ситуации Крис был бы рад им, но сейчас всё, что он испытывает, это раздражение из-за того, что ему придётся выйти отсюда одному и несколько часов изо всех сил делать вид, что всё нормально, а семья и общение с ней его не тяготят. И Крис даже не может рассказать об этом Ланси, потому что слишком не хочет его беспокоить. Солнце решает подарить каплю прощального тепла перед жестокой зимой, и сегодня все тучи над небом расходятся, а ветер прекращает трепать ветви, уже потерявшие все листы. Крис спускается по лестнице, отходящей от самого входа в общежитие, и тут же замечает рядом с собой две слишком знакомые фигуры. Он бы предпочёл, чтобы эта встреча произошла дальше отсюда, но вместе с тем Крис радуется, что он как можно скорее вновь увидит Ланси. Ради этого можно потерпеть. — Отец, — Крис выражает почтение лёгким наклоном головы, — матушка. Рад вас видеть. И если бы он в самом деле был рад, эту радость нельзя было бы высказать даже голосом. Потому что Крису, как человеку, близкому к вере, пристало быть сдержанным и спокойным. Ланси никогда бы не осудил его за радость, никогда бы не запретил проявлять свои чувства, но сейчас он слишком близко и в то же время слишком далеко. Ланси — тот, кто всегда поймёт его. Отец что-то рассказывает, как всегда, статный и слишком спокойный, уверенный в себе и напрочь лишённый эмоций. Матушка, опустив глаза вниз, так привычно, так естественно для неё делает вид, что её не существует. Она — только его тень, и эта мысль вдруг вызывает слишком много плохих чувств. Всё от гнева до разочарования пропитывает Криса, когда он понимает, что они хотят для него той же жизни, хотят, чтобы он стал копией своего отца и сделал из своей жены лишь подобие человека, напрочь лишённое собственных чувств, эмоций и желаний. Но Ланси никогда бы не поступил так, он бы не сделал из человека, которого любит, свою сухую тень. Ланси — единственная истина Криса — никогда бы не принял того, что хотят эти люди, ни для себя, ни для Криса. Крис верит только ему и только в него. Поэтому он прерывает размеренную речь лёгким, но уверенным: — Нет. Десять минут разговора до этого пролетели для него за мгновение, напрочь лишённое сути, но последние слова он слышал. Последние слова отца были про ту девушку, которая должна стать женой Криса, ту, которую они выбрали для него ещё двадцать лет назад. Крис не знает её лица и не помнит имени, и ничто в ней не заставит его отказаться от Ланси. — Что? — переспрашивает сбитый с толку мужчина. — Свадьбы не будет, — снисходит до объяснений Крис. — Я не стану на ней жениться. — Крисализ, ты в своём уме? — быстро отходит от первого шока отец. — Что ты говоришь? Откуда у тебя вообще взялись эти мысли? Конечно, свадьба будет. — Крисализ, милый, что случилось? — мягко спрашивает матушка. — Расскажи нам, почему ты вдруг передумал? Ты же никогда не был против. Крис только на секунду теряет всю свою злость, потому что она говорит слишком ласково и нежно, подкупая этим, будто она совсем не злится и примет любой его выбор. Но, конечно, это не так. — Не нужно с ним няньчиться! — грубо обрывает её голос другой, мужской, резкий и неприятный. — Стоило только отпустить тебя от себя, ты сразу же вбил себе в голову какую-то глупость. Ты вообще представляешь, что я скажу людям, что о нас будут думать? Не смей больше поднимать эту тему, Крисализ, ты вернёшься и женишься на ней. — Но я не люблю её, — не отступает Крис. — Тебе не нужно её любить, чтобы завести с ней семью! — настаивает отец. — Я не любил твою мать, но не это мешало нам прожить вместе тридцать лет. — Крисализ, почему ты говоришь об этом сейчас? — осторожно касается его плеча матушка. — Ты встретил кого-то, кого полюбил? — Мне наплевать на эту распутную девку, она не разрушит... — Это не девушка. Виснет затянувшаяся тишина. Крис слышит, как вдалеке поют птицы, отозвавшиеся на зов солнца. Он боковым зрением видит, как матушка, бесшумно охнув, опускается на лавку, но сам не отводит мрачного взгляда от поражённого отца. — Повтори? — Я люблю мужчину, — увереннее откликается Крис. — Ты себя слышишь? — неверяще уточняет отец. — Что ты такое говоришь, Крисализ? Это против Бога, против природы, ты разве не понимаешь? За какие грехи мне это испытание? — Милый, — слышит Крис вздох, смешанный с лёгким всхлипом. — Ты ведь шутишь, правда? Тебе здесь плохо, да? Скажи, что плохо, мы заберём тебя домой, мы справимся с этим. — Я сказал всё, что хотел, — отрубает Крис. — И я не хочу уезжать отсюда, не хочу возвращаться домой и не хочу жениться на той, кого мне выбрали вы. Крис ощущает эту давящую злобу, но не понимает, от кого она исходит — может, он сам является источником, а может, источник в глазах напротив. Отец смотрит с таким ядовитым разочарованием, что не проникнуться им невозможно, но каждое слово, каждая мысль — всё разбивается об образ Ланси и о то, что потерять его — единственное, что Крис себе не простит. Остальное простить он готов. Когда до взрыва остаётся секунда или даже меньше, рядом звучит знакомый, слишком родной голос: — Ты забыл ключи в комнате. Ланси. Ланси — глоток воздуха в болотной трясине и огонёк свечи в кромешечной тьме. Крис оборачивается, мгновенно позабыв о родителях, и принимает протянутые ключи. Ланси, видимо, куда-то собирается, и вряд ли он слышал хотя бы часть разговора — абсолютно равнодушный взгляд, которым он окидывает незнакомых людей, это подтверждает. Он, удостоив их лишь вежливым кивком, не проявляет к Крису и малейшей ласки, делает шаг в сторону и тогда слышит, как, подобно лезвию гильотины, тишину разрезает вопрос отца: — Это он? На миг зелёные глаза зажигаются вопросом. Крис поджимает губы, молчит, но этим же себя и выдаёт. Ланси останавливается, то ли почувствовав, как сильно сейчас нужно его присутствие, то ли попросту заинтересовавшись происходящим, даже если оно его не касается. — Я чем-то могу вам помочь? — холодно, но без капли грубости предлагает он. Конечно, Ланси не может не видеть этого отвращения, которое так явно, так открыто вырисовывается на незнакомом лице. Он никак не реагирует на него, словно не замечает, но Крис знает, что это неправда, знает, что изнутри вновь и вновь раскалённый металл пронзает светлую душу, словно нож входит в мягкое масло. Больно и неправильно всё то, что происходит, каждый взгляд, которым люди одаривают Ланси, считая его исключительность уродством. Крис едва держится, чтобы не наброситься на отца и не превратить его лицо в сплошное кровавое месиво, лишь бы стереть с него омерзение. — Задержитесь, молодой человек, — в том, как дёргается уголок губ отца, Крис угадывает тяжёлое презрение. — Нам нужно поговорить. — Я слушаю, — снисходительно кивает Ланси. Отец делает небольшой шаг вперёд и понижает голос, и Крис едва не взрывается от переполняющей его злобы, когда понимает, что это — демонстративная попытка не выдать темы разговора посторонним. Будто их чувства, отношения, связь — то, чего нужно стыдиться. — Вы вообще понимаете, что происходит? — едко начинает отец. — Вы можете заниматься чем угодно, любыми извращениями, противными божественному, и пускай Бог всё равно простит Вас, потому что Вы не ведаете, что творите, но какое право Вы имеете втягивать в это моего сына? — гневный монолог не прекращается, только набирает обороты, и даже голос повышается, хотя и не переходит на крик. — Вы осознаёте последствия своих поступков? Вы лишаете моего сына обычной жизни, родителей, будущей семьи. Вам известно, что у Крисализа дома осталась невеста? Вы втянули его в эти противоестественные связи, вынудили выбирать между собой и семьёй, попросту воспользовавшись тем, что на него легко влиять... — Отец... — строго начинает Крис. — Крис, помолчи, — едва шелестит рядом родной голос. Двух слов хватает для того, чтобы его усмирить и успокоить. «Крис» — форма имени, которую так не любят его родители, и возможно, что Ланси использовал её просто по привычке, но невозможно не увидеть того, как вытягивается лицо отца. Ланси, выждав немного, продолжает, когда уверяется, что никто его не перебьёт: — Крис — взрослый человек, и я не несу никакой ответственности за его решения. Более того, у меня нет ни времени, ни желания переубеждать Вас в Ваших взглядах, потому что я прекрасно осознаю бесполезность этого занятия. Вы можете считать так, как Вам угодно, но это не изменит факта произошедшего, а совершеннолетие Криса лишает Вас прав распоряжаться его жизнью. Не нужно отчитывать меня, как ребёнка. На этом считаю разговор оконченным. Его ледяное спокойствие выбивает из колеи всех, включая самого Криса. Три одинаково поражённых взгляда устремляются на него. Ланси, взглянув на остальных только мельком, задерживает глаза на Крисе, а потом бросает короткое «вернусь вечером» и шагает по направлению к выходу так, будто не он только что втоптал в землю принципы, которыми семья Криса жила всю свою жизнь. Ланси уходит, а с ним Крис теряет смысл. Он забывает о том, как закончился разговор с семьёй, хотя и не уверен, что там действительно что-то закончилось — в памяти слабо отпечатываются ругань отца и мольбы матери, которая ласково шептала «Крисализ, твой отец прав». Думать о том, что она действительно поддерживает его, мерзко и неправильно, и Крис не думает больше необходимого. Все его мысли крутятся вокруг Ланси и его слов, потому что он так отчаянно хочет верить, что Ланси в самом деле говорил то, что думал. Они встречаются вечером. Крис ждёт его в комнате, боясь уходить, потому что тогда Ланси может прийти и не найти его, подумать, что тот струсил и сбежал. Когда первая полоса лунного света очерчивает линию на полу, дверь приоткрывается, а Ланси входит внутрь, окидывает долгим взглядом комнату и только потом шагает дальше. Он закрывает за собой дверь, в полном молчании зажигает все свечи, будто оттягивает время для разговора и не чувствует на себе преданный взгляд, и только после, сев в кресло, спрашивает: — Зачем ты в темноте сидел? — Я ждал тебя, — тихо отзывается Крис. — Нельзя было подождать меня со свечами? — пытается улыбнуться Ланси. Эта его натянутая, ненастоящая улыбка мгновенно считывается Крисом. Когда Ланси улыбается по-настоящему, у него загораются глаза, и их свет невозможно погасить ничем, но сейчас двигаются только губы. Крис, зная, чем закончится сегодняшний разговор, всё равно соскальзывает с кровати, приближается к чужому креслу и робко спрашивает: — Можно? Вместо ответа Ланси подманивает его к себе. Обычно Крис занимал место на подлокотнике, но сейчас, не чувствуя себя хоть сколько-то достойным быть равным, он опускается на колени перед креслом и укладывает голову на чужие ноги. Ланси замечает этого не сразу, и Крис, отчаянно отсчитывая секунды до первого прикосновения, больше всего боится, что считать он не перестанет. Но нет, Ланси гладит его по волосам, пускай и действуя очень медленно и неохотно. — Я много думал сегодня о твоих родителях, — наконец роняет Ланси. Это ощущается так, будто он читает приговор. Крис просто не переживёт, если сейчас всё закончится тем, что Ланси оставит его, пускай даже руководствуясь благими намерениями. Ему это не нужно, не нужно никакой нормальной жизни и обычной семьи, его единственная потребность — Ланси. — И что ты думал? — находит в себе силы спросить он. — Я знал, что они скажут именно это, — задумчиво продолжает Ланси. — Твой отец сказал всё то, что я говорил себе уже тысячи раз. Очередной такой раз меня не задел. Вряд ли он винит меня больше, чем я сам себя. — Но там ты говорил не это, — резко поднимает голову Крис. — Там ты говорил, что я взрослый и сам могу нести ответственность за собственные поступки, что их взгляды неправильные. Почему сейчас ты говоришь мне другое? Ты ведь не можешь врать, правда? Ланси опускает на него взгляд, пропитанный смертельной усталостью. Он зачёсывает передние пряди назад, потом оглаживает щёку, и тогда с губ срывается: — Как то, что я говорю сейчас, противоречит тому, что я говорил утром? — спрашивает он, и Крис не находит, что ответить. — Ты несёшь ответственность за свои поступки, я — за свои. То, что я согласился на эти отношения, моя вина, потому что этим согласием я лишаю тебя слишком многого. То, что их взгляды неправильные, ничего не отменяет. Пока их больше, чем нас, правы будут они. Мы с тобой можем доказывать всему миру, что нас лишают права распоряжаться своей жизнью и права любить, но для мира это не имеет значения. Вокруг нас слишком много тех, кому всегда будет важно, кого мы любим, понимаешь? Они неправы, но от них зависит то, как будем жить мы. — Давай сбежим? — отчаянно предлагает Крис, тянется ближе, но всё ещё боится переступить грань, которую переступать нельзя. — Плевать на них всех, плевать на всё. Давай уедем туда, где никому не будет до нас дела? Я знаю, что я не имею право что-то от тебя требовать, но я... Я могу оставить всё ради тебя. С последним на глаза наворачиваются слёзы, и Крис замечает это далеко не сразу — он не плакал ни разу с момента, как был ребёнком, и не помнит, каково это. Он шумно всхлипывает, ощущает на щеках тёплую влагу и пытается стереть её, но жёсткими прикосновениями делает лишь хуже. Тогда Ланси слабо раздвигает его руки и касается лица сам, действует нежно и бережно, вытирает каждую влажную дорожку и собирает капли с ресниц. — Тише, — мягко шепчет он, нарочно разговаривает медленно, растягивая буквы, зная, что звучание его голоса успокаивает и отвлекает Криса. — Тише, всё хорошо, ну что такое? Не бойся, я ведь и до этого не оставил тебя, почему ты думаешь, что я сейчас уйду? Сейчас не произошло ничего особенного. Тише, Крис, слушай меня и не думай ни о чём, ладно? Крис судорожно кивает, не пытается справиться с тем, как дрожат плечи, прячет лицо в чужих ладонях, а потом покрывает каждый сантиметр чужой кожи десятками поцелуев. Он не находит в себе сил поднять голову и взглянуть в чужое лицо и надеется на то, что Ланси не превратится сейчас в кого-то другого, не растворится и не исчезнет. — Почему ты не рассказал мне о своей невесте? — спрашивает Ланси. — Я... — Крис запинается, но продолжает: — Я не знаю. Зачем? Какое она имеет значение? Я совсем её не знаю, даже не видел, мне наплевать на неё, на всех, только не на тебя, не уходи, пожалуйста. Ланси мягко касается губами его волос, и Крис растворяется в прикосновении. Оно одно даёт столько надежды, сколько невозможно высказать тысячью слов. Наконец сдавленные рыдания отпускают, плечи расслабляются, а слёзы прекращают течь. Ланси, задумавшись, запоздало отвечает: — Не уйду. Уходить надо было раньше, а теперь какой в этом толк? — размышляет он, и с губ соскальзывает, смешиваясь с ночной темнотой, признание: — Я уже ненавижу себя за то, что лишил тебя всего. Если я уйду, ты тоже будешь ненавидеть меня. Свою ненависть я переживу, но не твою. — Не говори так, — находит в себе силы на то, чтобы спорить, Крис. — Я никогда и ни за что не смогу тебя ненавидеть, пускай даже ты правда уйдёшь. Ты — всё для меня, понимаешь? Ты не представляешь, сколько значишь. Я не могу без тебя. Ланси ещё долго гладит его по светлым, поразительно мягким волосам, о чём-то размышляя. Крис не может догадаться, о чём он думает, потому что зелёные глаза не выражают ничего, кроме глубокого изнемождения. Они сидят так, кажется, совсем недолго, потому что колени не успевают устать от одной и той же позы, как Ланси, отмерев, зовёт: — Крис, — и, дождавшись взгляда на себе, предлагает: — Иди отдыхать, у тебя был трудный день. — А ты? — ожидаемо звучит в ответ. — Я буду тут, — обещает Ланси. — Только дай мне немного времени, хорошо? Мне нужно подумать. Неясно, о чём он будет думать, и, возможно, неясно и самому Ланси, но так думать тем более не получается. Крис, напоминая маленького побитого щенка, брошенного хозяином, поднимается и, пошатнувшись, уходит к кровати. Он, даже не подумав сменить или снять одежду, забирается под одеяло и придвигается к самой стенке, до последнего надеясь на то, что Ланси придёт. И он ни на мгновение не смыкает глаз, наблюдая за расплывчатым силуэтом в кресле. Весь разговор с родителями не вызвал столько чувств, сколько короткий диалог с Ланси. Потому что Ланси до ужаса честный и откровенный, готовый сказать обо всём, что думает, и для Криса этого оказывается слишком много. Он не может думать о том, что Ланси ненавидит себя из-за него, он не может справиться с мыслями о том, что было бы проще, если бы всего этого не было. Крису не было бы проще и не было бы лучше, но Ланси думает иначе, и непонятно, кто прав, непонятно, кому верить. От этого напряжения внутри всё почти рвётся, как струна скрипки. Ланси не может врать и не может ошибаться, а значит, что ошибается Крис. Крис идёт против своего Бога, но даже так он не откажется от него. Лучше быть грешником и нести на себе эти грехи, чем остаться без Ланси. Может быть, проходит час — одна из свечей, которая горит уже несколько ночей подряд, наконец догорает. Ланси поднимается с кресла и убирает огарок, а Крис, неотрывно наблюдающий за ним, ждёт, когда Ланси приблизится к нему. И это правда случается — Ланси сначала тушит все свечи до последней, а потом останавливается у чужой кровати, недолго думает, но в конце концов опускается на постель и невесомо касается пальцами скулы, оглаживает её и лаской подманивает Криса к себе. Он прекрасно видит мерцание светлых глаз в темноте, но всё равно зачем-то спрашивает: — Не спишь? — Не сплю, — хриплым шёпотом отзывается Крис. — Ты останешься, правда? — Останусь, — почти незаметно наклоняет голову Ланси, а потом склоняется над чужим телом и касается губ одним лёгким поцелуем. — Спи, ладно? Тебе правда нужно отдохнуть. И только теперь, когда Ланси действительно здесь, когда он в одной кровати с Крисом, обнимает его и губами касается виска, а сам изредка что-то шепчет, успокаивая и отвлекая, Крис очень быстро засыпает долгим и крепким сном, который не нарушить никакими кошмарами.