Часть 12. Куебико

Куебико — истощение, которое возникает из-за наблюдения за слишком большим количеством насилия в мире.

***

С улицы доносятся весёлые голоса студентов — их трудно не расслышать, когда окна открыты нараспашку, а Крис, положив руки на подоконник, укладывает поверх них голову и лениво наблюдает за происходящим на площади у входа в общежитие. Десятки людей, каждый из которых занят своим делом, и не догадываются о том, что за ними внимательно наблюдают цепкие глаза, выуживающие самые мелкие детали. Но для Криса эти минуты — только попытка заполнить пустоту и потратить время, а его мысли далеко отсюда. Они витают где-то, где реальность и тени соприкасаются и сплетаются в единое целое. Сзади тихо хлопает дверь. Несколько мерных шагов, звук которых постепенно приближается, и над плечом Криса нависает Ланси. Он касается губами светлых волос, вдыхает мягкий, сухой аромат, который не может разобрать целиком, но в котором отчётливо чувствует ноты костра, и укладывает подбородок сверху на чужую голову. Они, оставаясь незримыми свиделетями жизни, вместе смотрят на одну и ту же картину, но видят совершенно разное. Они оба совершенно не заинтересованы в людях, которые находятся внизу, и вместе с тем заинтересованы во всём мире. — Тебя долго не было, — первое, что говорит Крис. Он ещё не оборачивается, не всматривается в зелёные глаза, которые лишают его опоры под ногами, но уже ловит сладкий аромат свеч от чужого тела и чувствует, как внутри происходит ошибка — недавняя злость отступает назад, но, кажется, только для того, чтобы возвратиться смертоносным цунами. Ланси, не ощущая этого, легко отмахивается: — Уже у общежития подловили какие-то девушки, попросили объяснить дорогу, — поясняет он. — Ничего особенного. Крис знает, он видел их, считал секунды, которые они простояли рядом, ловил каждую возможную улыбку и старался по губам считать речь, чтобы понять, о чём они говорят. Крис знает, что не может сделать Ланси своим, но он очень этого хочет. Он хочет оставить на его теле тысячи следов, пускай только каждый человек в этом мире будет знать, что Ланси принадлежит одному конкретному. И Крис не может сказать этого, не может сказать всего того, что он чувствует к Ланси, и всего того, что он сделал для него. — Понятно, — только и роняет он. — Посмотри сюда, — зовёт Ланси, и, когда Крис послушно оборачивается, улыбается: — Свет красиво падает. Я сфотографирую? Крис смягчается сразу ото всего — от ласкового тона, нежного взгляда и невинной просьбы. Он кивает и отодвигается совсем немного назад, чтобы попасть в кадр, а Ланси поправляет пшеничные волосы, на которых переливаются солнечные лучи, задерживает пальцы на щеке, а потом тратит несколько секунд на то, чтобы настроить камеру и сделать снимок. Мягкий, светлый и нежный образ навсегда остаётся на этой фотографии. — Что у тебя случилось? — спрашивает Ланси. Не проходит и минуты, а Крис уже спокойнее — неважно, намеренно ли Ланси оттягивает вопрос, потому что это работает. Он уводит взгляд и долго молчит, раздумывая над тем, какую форму придать словам, а по итогу почти честно говорит: — Когда тебя долго нет, я начинаю думать, что ты уже не придёшь. Тень слегка сдвигается. Крис, испугавшись того, что и сейчас Ланси исчезнет, резко дёргается вперёд и наблюдает за тем, как фигура перед ним опускается ниже. Ланси острым подбородком упирается в чужое бедро, смотрит снизу вверх и, слабо усмехнувшись, произносит: — Ну куда мне от тебя деться? — Куда угодно, — губы едва шевелятся от подступающего страха, а Крис не замечает, как слишком сильно сжимает свои пальцы. — Ты уйдёшь, а я останусь здесь совсем один. Ланси поворачивает голову вправо и легко хмурится. Крис прослеживает за его взглядом и не сразу определяет, в чём дело — он, задумавшись и заговорившись, всё это время слишком сильно впивался короткими ногтями в чужую ладонь. Он тут же расжимает хватку, убирает руку и боится прикоснуться к Ланси, потому что на бледной коже слишком чётко остаются следы от ногтей. Они исчезнут, не пройдёт и минуты, но для Криса эта картина навсегда останется отпечатком о том, на что он не имел права. — Прости, пожалуйста... — несмело начинает Крис, — я не хотел, совсем не знаю, как так вышло. — Ничего, — машет головой Ланси. Для него это и правда ничего не значит, для Криса это грех, оскорбление собственной веры и собственного бога, которого он сам возвёл на пьедестал. Он готов упасть к чужим ногам и умолять о прощении, но не может сделать этого, пока Ланси до сих пор не встаёт. Он даже переплетает свои пальцы с чужими, напрочь позабыв о том, что они только что причинили ему боль. Подушечка большого пальца касается тёплой кожи Криса, и вдруг он — только на миг — допускает мысль о том, что случившееся не так плохо. Ведь так Крис может хотя бы для себя оставить небольшую метку на теле Ланси. И за эту мысль, за это желание он себя ненавидит. — Всё хорошо, Крис, — подбадривающе улыбается Ланси. — И я никуда не уйду. Мне ни с кем не было так хорошо, как с тобой. Что с тобой сегодня? Утром Ланси ушёл ещё до того, как Крис проснулся, и теперь он за несколько минут успевает успокоить его своим присутствием и, забравшись в самую душу, понять, что что-то не так. Крису кажется, что ещё немного — Ланси заберётся ещё глубже, настолько, что поймёт всё без исключения. Сейчас Крис к этому не готов. — Просто очень устал, — вздыхает он и не врёт. — В последние дни слишком много всего. Он и правда уходит раньше и возвращается позже, почти не появляется на занятиях, но ездит по городу и собирает нужный материал. Сегодня всё закончилось, и дальше дни обещают быть спокойнее. Эта мысль внушает одновременно жгучее удовлетворение и злое равнодушие. Пока Крис не может определиться в своих ощущениях, Ланси поднимается, оставляет ещё один лёгкий поцелуй на волосах и шагает к чужому столу, попутно роняя: — Я знаю, тебе нужно чаще позволять себе отдыхать, — он подхватывает со стола газету, которую доставили сегодня утром, падает на кровать, открывает её и прищуривается. — Посмотрим. Уже неделю или две Ланси берёт за привычку таскать его газеты и читать их вслух, и пускай каждая статья сопровождается его едкими комментариями о религии, Крис совершенно не обижается. Ему плевать на всё и плевать на эти статьи, он продолжает по привычке заказывать газеты, но только складывает их высокой стопкой на столе, потому что всё, что в них пишется — сплошная бессмылица. Так однажды сказал Ланси. — Молитвы — скука, — бормочет Ланси, перелистывая страницы, и не останавливается на каждой дольше пяти секунд, — храмы — трата денег, служения... Он замолкает, а потом резко садится в кровати, встряхивает тонкую бумагу и впивается мрачным взглядом в тонкие строчки. Крис видит, как напрягаются его плечи, и обеспокоенно поднимается с места. Что бы Ланси там не увидел, ему это явно не нравится. Сейчас, когда Крис больше всего ему нужен, он не может остаться вдалеке. И он приближается к кровати, садится на самый край и заглядывает за чужое плечо, чтобы понять, что именно так зацепило Ланси. Со страниц газеты на них смотрит похоронная процессия, а выше самым обычным шрифтом напечатано имя того, кого настигла смерть. — Почему он... — запинается Ланси, не находя слов, — здесь... И неясно, что именно он имеет ввиду — Ланси возвращается к самой первой странице, чтобы убедиться в том, какую газету держит в руках, а затем к статье, которая извещает о похоронах одного из священников столицы, и вчитывается в строки. Глаза быстро пробегаются по буквам, Ланси хочет убедиться, что ошибается, а вместо этого понимает, что прав. Здесь не только траур по молодому мужчине, который выбрал своей дорогой наставления других на истинный путь, здесь в подробностях описывается то, как он погиб — кто-то заколол его ножом. Бесчеловечное преступление описывается так красочно, что убийца наверняка содрогнулся бы, узнай он, сколькими проклятиями осыпает его скорбящий мир. — Что случилось? — решается на вопрос Крис, когда молчание затягивается. Ланси лишь сейчас вспоминает, что он не один. Он подрагивающим пальцем указывает на название статьи и роняет: — Я его знал. Он... — ещё одна долгая запинка, после которой следует честное признание: — Тот человек, которому я десять лет назад... К которому что-то чувствовал. Но с того времени мы совсем не общались, я и не знал, что он ушёл в религию. А теперь он вот так умер. — Но, будь он хорошим человеком, он бы не поступил так с тобой, — откликается Крис слишком холодно. — Он бы не предал твои чувства и не рассказал бы всем о твоём признании. Крис не договаривает, а Ланси понимает. Он откладывает газету в сторону, даже не свернув её, разворачивается корпусом, чтобы взглянуть в чужое лицо, и прикусывает изнутри губы. Крис не знает, что хочет увидеть на дне зелёных глаз, но точно знает, что там не должно быть разочарования. И, возможно, сегодня Ланси хочет верить в него чуть больше нужного, потому что он берёт чужое лицо в свои руки, притягивает его к себе и, шумно выдохнув, заговаривает: — Но так нельзя, Крис, — шепчет он, страшась поднимать голос. — Он не захотел принять мои чувства и даже рассказал всем об этом, но это не причина, чтобы он умер. Мы были детьми, и с того дня прошло много времени. Я не могу судить других только по тому, как они обратились со мной, я — не измеритель добра и зла. — Я помню, — кивает Крис, прикрыв глаза. — Я только хотел сказать, что тебе не нужно так сильно переживать из-за случившегося. Ведь это всё правда было очень давно, вас больше ничего не связывает, вы — чужие люди. Его спокойный ответ сильнее сбивает Ланси с толку, но охлаждает и успокаивает его. Пока он раздумывает, Крис обхватывает его ладони, осматривает их, чтобы убедиться, что следы от ногтей пропали, а потом касается тыльных сторон губами. Наконец Ланси отмирает, даже чуть шевелит руками, но не высвобождается и говорит: — Прости, — в его голосе сквозит неприкрытое раскаяние. — Сам не знаю, что на меня нашло, ещё и бросаюсь на тебя. Ты этого не заслуживаешь. — Сегодня день такой, это бывает, — по-доброму улыбается Крис. — Я не оставлю тебя одного, не переживай, и со мной тебе не нужно ничего скрывать. Я ведь понимаю тебя. Ланси заторможенно кивает. Он, всё ещё растерянный и поникший, напрочь лишённый жизни только из-за того, что умер кто-то другой, блуждает пустым взглядом где угодно, но боится поднимать его на Криса. Крис сам тянет Ланси к себе, откидывается назад и увлекает его за собой. Он ощущает тяжесть головы на груди, вплетает пальцы в тёмные волосы, ведёт подушечками по коже и мягко массирует её. Ланси с ним, но этого недостаточно, потому что он думает о другом. Крис просто не может жить, зная это. — Ланси, — зовёт он, — ты слишком беспокоишься о других. Подумай и о себе, пожалуйста. Не переживай так сильно из-за того, что уже не исправить. — Я так не могу, — тяжело вздыхает Ланси. — Может быть, ты прав, но всё равно. Просто не понимаю, для чего всё это, зачем люди причиняют друг другу боль, зачем они убивают друг друга. У каждого есть возможность сделать мир хоть чуть лучше, и я хочу воспользоваться своей, а они так легко идут на подобное. Каким должен быть человек, чтобы так легко убить другого? Ласковые прикосновения постепенно успокаивают его, и голос становится тише и слабее. Крис вслушивается в размышления, пропускает их через себя и не находит, что ответить Ланси. Ланси слишком светлый и чистый, чтобы понять, чтобы даже попытаться сделать это. Он задаёт те вопросы, на которые не примет ни одного ответа. — Тебе был так важен тот человек? — несмело спрашивает Крис. Он не знает, какого ответа хочет — честного, но одного конкретного. Ланси может соглать, может согласиться, и в любом из этих случаев Крис внутренне умрёт. Пускай мертвец уже не восстанет из мёртвых и не вмешается в их отношения, не сможет разорвать их связь, но память о нём — ядовитые цветы, которые нужно вырвать, чтобы они не отравляли Ланси изнутри. Но Крис не знает, насколько глубоко проникли корни, как они уцепились, он даже не представляет, какая рана останется на месте ярких бутонов, где когда-то жила первая любовь Ланси. — Дело не в этом, — откликается Ланси. — Мы действительно стали чужими друг другу, да и никогда не были близкими. Но, когда ты знал человека, с которым это случилось, всё ощущается совсем иначе. — Я понимаю, — Ланси не врёт, а Крис ощущает, как ему удаётся сделать первый полноценный вздох. — Я с тобой, Ланси, я не оставлю тебя одного. — Спасибо, — отзывается Ланси, а потом тихонько шепчет: — Я правда очень рад, что ты у меня есть. Крис забывает о том, с чего начался разговор, забывает обо всём, что было в голове, потому что трогательное признание скручивает всё внутри. Он переплетает свои пальцы с чужими, притягивает кисть и оставляет на ней долгий поцелуй, в очередной раз безмолвно закрепляя клятву всегда быть рядом. Они больше не роняют ни слова о том, что случилось — Ланси переосмысливает всё внутри себя, а Крис не хочет говорить ни о чём, кроме них двоих. Он скашивает взгляд в сторону раскрытой газеты, где видна похоронная процессия, подцепляет её двумя пальцами и бесшумно заворачивает край так, чтобы скрыть фотографию, словно одним простым движением он сотрёт случившееся из памяти Ланси. — Что ты собираешься делать завтра? — спрашивает Крис. Нужно что-то, что вернёт Ланси в реальность, к Крису, что-то, что сотрёт сегодняшние воспоминания, потому что все они слишком пусты. Всё, что не касается их двоих, неважно. Крис понимает это, а значит, что понимает и Ланси — ведь Ланси определяет его реальность. Он поднимает голову с груди, чтобы взглянуть в светлые глаза, ненадолго задумывается, а потом отвечает: — Пока не знаю. Ты что-то хотел? — Просто побыть с тобой, — улыбается ему Крис. — Теперь у меня будет больше времени, и я хочу провести его с тобой. — Хорошо, — легко, даже не подумав, соглашается Ланси. — Я совсем не против, ты ведь знаешь. Его глаза прячутся за взлохмаченными волосами. Крис пропускает пряди сквозь пальцы, убирает их назад, слабо сплетает между собой, не пытается спутать, только делает так, чтобы они не упали обратно, а потом не к месту роняет: — Зачем ты красишь волосы? У тебя такой красивый родной цвет. Ланси молчит — может быть, секунды две, наверное, не больше. Он осмысливает услышанное, а потом вместо любого возможного ответа он задаёт встречный вопрос: — Откуда ты знаешь, какого цвета у меня волосы? Крис снова подцепляет самую непослушную, выпавшую из копны волос прядь, накручивает её на свой палец, рассматривает чёрные волосы, блестящие в солнечном свете, и задумчиво роняет: — Просто у тебя немного отросли корни. — Надо закрасить, — отзывается Ланси, опускает голову обратно, удовлетворённый ответом, и теперь поясняет: — Мне не нравится этот цвет. — Ты всегда очень красивый, — в который раз говорит Крис. — Совсем неважно, какой у тебя цвет волос, ты с любым выглядишь так, что на остальных и смотреть не хочется. Ланси ничего не отвечает, потому что не находит слов — им друг друга не переубедить. Крис мягко, ненавязчиво, очень постепенно подводит всё к своей точке зрения, не пытается доказать её абсолютную истину, но относится к ней непоколебимо. С ним не хочется и спорить. Ланси даже хочет поверить ему и тому, что кому-то он правда кажется настолько красивым, но для этого нужно слишком много сил. Сейчас их не хватает ещё сильнее, чем обычно. Он, глубоко погружённый в свои мысли, совсем забывает о ходе времени. Ланси размышляет сразу обо всём — о статье в газете, о своих очках, которые разбиваются стёклами внутрь и осколками впиваются в глаза, о том, что ему слишком сложно верить людям, и о том, что единственный, кому он верит безоговорочно — Крис. При этой мысли Ланси поднимает голову наверх, шёпотом зовёт Криса, просто чтобы убедиться, что тот успел уснуть, и медленно сползает с кровати. Оставаться здесь становится нестерпимо, но и уйти кажется неправильным — Крис этого не заслуживает. На кухне открыты окна и легче дышать. Ланси наливает себе стакан воды, опускается за стол и медленно цедит прохладную жидкость. С каждым глотком становится легче, будто путы, связавшие всё внутри, неохотно, но разматываются. Тиски, в которые заключены все органы, разжимаются. Ланси споласкивает стакан, отставляет его на полку с посудой и вместо того, чтобы вернуться в комнату, толкает дверь в ванную. Он прикрывает за собой дверь, включает свет и, остановившись у зеркала, долго и внимательно рассматривает собственное отражение, приподнимает волосы, а потом сдаётся: — Наверное, и правда отросли, — вздыхает он. — Тут такой свет, что ничего не разберёшь. Ланси возвращается в комнату, зажигает свечи, опускается в кресло и застывает, зацепившись взглядом за дрожащее пламя. Он слышит шелест бумаги, замечает краем глаза вспышку света, оборачивается в сторону и видит, как та самая газета, которую он читал сегодня, оказывается поглощена жадным пламенем. Бумага потрескивает, сгорая, и искры от неё рассыпаются в стороны, но гаснут, ещё до достигнув пола. В столбе света Феникс на поверхности стола кажется слишком ненастоящим. Пепел постепенно осыпается вниз, а в воздухе распространяется запах сгоревшей бумаги. Крис дожидается, когда от бумаги останется совсем небольшой кусочек, откидывает его к свече и, обернувшись к Ланси, опускается перед ним на колени. — Я не хочу, чтобы хоть что-то тебя расстраивало, — отвечает он на невысказанный вопрос. — Почему ты не спишь? — спрашивает Ланси. Он привычным движением касается светлых волос, поглаживает их и ждёт ответа. Звучит до боли искреннее: — Не могу без тебя. Но ты ушёл, и я подумал... — Крис прерывисто вздыхает. — Подумал, что тебе там без меня лучше. Подумал, что ты не вернёшься. — Открой окно, пожалуйста, — звучит просьба. Крис с готовностью поднимается — он, не задумываясь, выполнит любую просьбу Ланси, а эта совсем мелкая. Он отодвигает шторы, тянет на себя задвижку, и поток свежего воздуха проникает внутрь. Слабый ветерок касается пламени свеч, но не тушит его, наконец добирается до Ланси, и становится лучше. А значит, всё дело правда было в этом. Других причин, почему ему здесь так тяжело, просто нет. Дело точно не в Крисе, потому что Крис, смотрящий на Ланси с такой щенячей преданностью, не может ему навредить. — Я не уйду, — продолжает Ланси. — Не думай об этом. Иди сюда. Их разделяют несколько шагов. Крис послушно приближается, раздумывает над тем, что должен сделать, но Ланси решает всё сам, тянет его на себя, усаживает на подлокотник кресла и касается лёгким поцелуем губ. Они отстраняются, чтобы пересечься глазами, а потом следует ещё один поцелуй — теперь дольше и чуть грубее, будто в грубости прячется страх потерять друг друга и себя. Этот поцелуй, кажется, колет их, подобно ветвям шиповника, но ни один из них не разрывает его, потому что только так они оба чувствуют себя живыми. Только с Крисом Ланси забывает об остальном мире, и только Ланси — целый мир для Криса. — И я никогда тебя не оставлю, — улыбается Крис. — Никогда и ни за что. Я всегда и везде буду следовать за тобой.