Часть 13. Гнозис

Гнозис — глубокое, почти мистическое понимание чего-то важного — но только для себя, потому что словами это не передать.

***

Храм из красного кирпича выглядит слишком неприветливым, отталкивающим и даже пугающим. Крис заостряет взгляд на тонких шпилях, пронзающих небо, сводит брови вместе, а затем оборачивается вправо, и на мгновение тяжесть, сковавшая сердце, отпускает, потому что рядом с ним Ланси. Он долго смотрит на вход в храм, чего-то выжидает, но не делает и шага от ворот, и Крис постепенно теряет терпение. Когда-то он почти жил в подобном месте, теперь же эти навязанные устои отвращают. Он бы никогда сюда не пришёл, но Ланси не стал объясняться перед тем, как собраться, а Крис обещал всегда следовать за ним и не собирается отказываться от клятвы. — Что мы здесь делаем? — негромко спрашивает Крис. — Ты пришёл из-за него? Ланси вздрагивает, будто только теперь выныривает на поверхность с самого илистого дна, медленно поворачивается к Крису и смотрит так проницательно, будто видит его насквозь. Тем не менее, вопрос звучит очень неуверенно: — Откуда ты знаешь, что он служил в этом храме? — В газете писали, помнишь? — напоминает Крис, видит лёгкое недоверие в зелёных глазах и так, словно нисколько не обижается, предлагает: — Ты можешь купить выпуск, если не веришь мне, я думаю, что в лавке они всё ещё есть. — Не нужно, — качает головой Ланси. — Не бери в голову. Прости, я никак не соберусь с мыслями. — Я дам тебе столько времени, сколько нужно, — одобряющая улыбка на тонких губах выглядит очень нужной. — Зайдём? Ланси вместо ответа отмахивается. Он не хочет находится в месте, для которого не создан, и не желает сливаться с этими людьми хотя бы ненадолго. Дело не в том, что они все — приверженцы религии, дело в том, что Ланси не имеет права вмешиваться в их мир со своими правилами. Поэтому он остаётся у ворот на грани миров, готовый в любой момент вернуться туда, где ему привычно, пускай и не нравится. Ему не нравится нигде, и только с Крисом это чувство отступает, уступая место чему-то другому. — Ты знаешь, почему у этих статуй по два лица? — вдруг интересуется Ланси. Крис на всякий случай оглядывает небольшую каменную фигуру, закреплённую у ворот, будто он не видел её тысячи раз в доме отца. Статуя, являясь воплощением образа их Бога, смотрела на него в комнате, будто следила за каждым действием — два лица, устремлённых в противоположные стороны, не упускали ничего. Этот образ всегда вызывал в нём трепет перед божественной сущностью, а теперь отталкивает — хочется увести взгляд от контуров, которые должны быть идеальными, но всё равно не сравнятся красотой с Ланси. — Считают, что мужское и женское начала символизируют завершённость божественной сущности... — неуверенно начинает Крис. — Глупость, которую придумали ради оправдания, — фыркает Ланси, и на мгновение его молчаливый траур сползает с лица. — Лет пятьсот назад одному священнику явилась во сне богиня, которая сказала, что именно её облик истинный для того, кому они возносят молитвы. Она хотела, чтобы люди следовали её воле и изображали её такой, какая она есть, но, когда священник передал то, что видел, его сочли еретиком, потому что божеством не может быть женщина. Его казнили, а в ответ на невежество людей богиня наслала пожар на храм, люди которого и приговорили священника к казни. Тогда, подумав и решив, что это — её кара, они выбрали хотя бы частично воплотить её волю в жизнь и стали изображать своё божество с двумя лицами. Ведь они не могли полностью отказаться от своих канонов. — Я понимаю, к чему ты. — Правда? — приподнимает брови Ланси. Широкий двор, укрытый тонким слоем снега, слишком ярко контрастирует с тёмным зданием — так же рядом выглядят Ланси и Крис. Лёгкий ветер проносится у самой земли, а с неба вновь начинают падать вниз хлопья снега. Ланси поднимает голову выше, ловит снежинки длинными ресницами и смаргивает их. — Люди поверили в правдивость того видения, но всё равно не смогли отказаться от устоев, которые придумали они сами, потому что их высокомерие оказалось сильнее их веры. — Если боги существуют, нам их не понять, — хмыкает Ланси. — Религия и вера — слишком разные вещи, не нужно их смешивать. В Одиуме раньше было язычество, а теперь уже семьсот лет верят только в бога войны и поклоняются только ему, но их вера не мешает им принимать чужую. Они празднуют так много чужих праздников, что их и не сосчитать, просто потому что не возводят в абсолют своего бога. В этом и разница. Крис вслушивается в размышления, едва замечая то, как мысли скачут от темы к теме. Он представляет в огне этот храм, этот город и весь мир, потому что всё вокруг без причины занимает мысли Ланси, когда там не должно быть ничего. Всё это слишком мелко. — Тебе правда так сильно не нравится религия? — уточняет Крис только для того, чтобы полностью впитать его мысли, будто священные тексты. — Не нравится, — соглашается Ланси. — Ты помнишь, что ещё было в той газете? Тысячи проклятий тому, кто не побоялся божественного гнева. Это абсурд, Крис. Не страх должен удерживать людей от того, чтобы убивать друг друга. Люди должны знать, что так нельзя, они должны понимать, что дело не в каком-то возможном наказании, которое обещают священники, а в том, что все люди — это люди, которые не заслуживают плохого. В истории я знаю много случаев, когда только вера вела людей вперёд, но вера — не религия. — Я понимаю, — легко кивает Крис. — Ты прав, Ланси. — Может быть, — звучит неопределённый ответ. — Не задавай вопросов, на которые не хочешь слышать ответов, ладно? Мне жаль, что тебе приходится всё это выслушивать, но и утаивать от тебя свои мысли я не хочу. — Но мне нравится тебя слушать, — мягко спорит Крис. И этого слишком мало, чтобы передать его чувства, но больше Ланси не поймёт. Ланси по своей божественной сути не может найти для себя бога, такого, каким он является для Криса, а значит, не осознает этих трепета и абсолютной готовности внимать каждому слову. Поэтому Крис может выражать свои чувства только так, обликая их в ту форму, которую Ланси примет. У ворот останавливается пожилая женщина с большой сумкой, которую почти волочет за собой по земле. Крис в первую секунду не придаёт этому значения, а потом видит, как Ланси оборачивается на звук, и, прежде чем он успеет что-то сделать, сам предлагает помощь. Не хочется оставлять Ланси одного даже на несколько минут, но ещё больше не хочется, чтобы он пересекал границу двух миров и с головой окунался в тот, который презирает. Поэтому Крис просит: — Подождёшь меня? Я недолго. — Конечно, — улыбается Ланси, правильно поняв его, и тихо добавляет: — Спасибо. Он, сложив руки на груди, провожает долгим взглядом две удаляющиеся фигуры и отмахивается от высоких размышлений, терзающих голову. Стоит ему остаться одному, и ядовитыми змеями шипят внутри уже совсем другие мысли. Ланси не может отделаться от сомнений, которые закрадываются сами по себе, когда Крис не даёт повода, и ненавидит себя за то, что думает, но перестать не может. Он отделяется от стены и всё же делает несколько шагов по направлению к храму, останавливается у небольшой лавки, самой близкой к воротам, и, склонив голову, рассматривает стопку газет, которым уже несколько дней. — Желаете что-то, молодой человек? — тихим, почти неслышным голосом бормочет женщина. Ланси только теперь поднимает взгляд и бегло осматривает её. Её вид вызывает щемящую жалость — посеревшее лицо, впавшие щёки и красные от слёз глаза с лопнувшими сосудами. Она, как и все здесь, безостановочно оплакивает потерю. Ланси бы забрал хоть каплю её боли, если бы это было возможно, но у них эта боль слишком разная. Он, отчего-то устыдившись, опускает глаза на газеты и не может решиться на то, чтобы протянуть руку в сторону стопки. Всего несколько секунд — его подозрения либо подтвердятся, либо развеются прахом ненависти к себе, но Ланси не может заставить себя коснуться бумаги. Потому что Крис сказал сделать это в том случае, если Ланси ему не верит. Но Ланси просто не может не верить, он не может пойти на предательство только из-за своего глупого страха. И он колеблется, с каждой секундой всё больше склоняясь к одному конкретному решению. — Ничего, спасибо, — качает он головой. — Примите мои соболезнования. Каждый заслуживает Его любви, и более всех тот, кто отдал себя на служение Ему, и пускай на закате он будет принят с любовью и нежностью, как всякое человеческое дитя, — без труда вспоминает Писание Ланси. — Благодарю Вас, — кивает женщина. — Так много людей приходило попрощаться. Мне не представить, что чувствует мать, потерявшая ребёнка, но мы все поддерживаем её. Я буду возносить молитвы за каждого, кто не остался равнодушным, и не забуду Вас. — Да бережёт Вас Бог, — лёгким наклоном головы прощается Ланси. Он видит возвращающегося Криса и делает незаметный шаг назад. Когда между ними не остаётся и метра, Ланси разворачивается спиной к храму, оставляя Криса чуть позади, и шагает за ворота. Крис бросает один короткий взгляд на женщину в лавке, кивает ей, здороваясь или прощаясь, и выходит следом. И за воротами начинается другой мир — тут протягивается широкая дорога, словно последняя граница, а за ней высятся многоэтажки, взирающие на людей молчаливыми свидетелями их судеб. Крис отмахивается от липкого чувства, тянущегося по всему телу, будто там, в храме, его осквернили, будто сам воздух был пропитан грязью, которая въелась под кожу. В таком состоянии страшно думать о том, чтобы коснуться Ланси, страшно даже заговорить с ним или лишний раз выдохнуть, либо бы эта грязь не перебросилась на него. Крис бы спалил до тла собственной тело, лишь бы вместе с ним исчезла и эта угроза. Он ведёт пальцами по плечу, сбрасывает невидимую сеть, и Ланси замечает его беспокойство. Он, даже не обернувшись по сторонам, делает шаг ближе и сплетает их пальцы между собой. Всё вокруг замирает. Крису становится совершенно неважно остальное, пока здесь, где в любой момент их могут увидеть, Ланси позволяет себе касаться его. Плевать на то, кто умер, сколько жертв было принесено, Крис готов принести ещё столько же, если только Ланси вновь коснётся его. Крис готов положить на алтарь и всех людей вокруг, и себя, пускай только его божество примет эту жертву и ответит милостью. Потому что одно прикосновение — вся скверна рассеивается без следа. Только что в храме Крис видел алтарь, встроенный из красного кирпича, но это — одна грандиозная ложь, и за то, что кто-то позволил себе её, Крис готов без раздумий вырвать им глаза. Потому что нельзя простить подобное богохульство. Единственная возможная истина — Ланси, а единственный алтарь, который должен существовать, это его собственный. И пускай Крис будет собственноручно распят там, он добровольно пойдёт на это, если Ланси будет смотреть. Потому что в храме Крис смотрел на проклятый алтарь, а видел их двоих, и он не мог оторваться от этой картины. — Что случилось? — мягко спрашивает Ланси. — Всё хорошо, — улыбается ему Крис. — Главное, что ты позволяешь мне быть рядом. Ты уже хочешь вернуться домой? Дом — там, где Ланси, и поэтому Крис готов следовать за ним всюду. Но Ланси и не должен относиться так к Крису, он не должен считать их равными, поэтому Крис принимает то, что у Ланси свой дом — и всё равно это их комната, их место, их личный мирок, куда не попадёт никто чужой. Крис не позволит никому забраться туда, помешать им и отделить их друг от друга. Это только для них двоих. — Я не знаю, — признаётся Ланси. — Хочу просто побыть с тобой. Без тебя в голову лезет всякая чушь. — Расскажешь мне? — Крис ведёт кончиками пальцев по чужой холодной коже. — Я постараюсь тебе помочь. Ланси не сможет выплюнуть в лицо обвинение, прямо сейчас уж точно. Когда Крис смотрит так мягко и ласково, изо всех сил желая разделить надвое его тревогу, Ланси просто не находит в себе сил, чтобы высказаться. Ведь Крис — такой славный, нежный и добрый — просто не может связаться воедино с тем образом, который Ланси придумал себе сам. — Я не уверен, что хочу, — отказ звучит слишком несмело. — Прости. Когда я смогу, я сразу тебе расскажу, хорошо? — Конечно, — Крис не отрывает взгляда от чужого лица, пока зелёные глаза устремлены на их сцепленные руки. — Я не стану тебя торопить. Я вообще никогда не смогу причинить тебе вреда, Ланси. Ты ведь знаешь, сколько ты для меня значишь, правда? Если бы не ты, я бы никогда не почувствовал всё то, что чувствую. Неважно, кого я встречал и встречу, только ты действуешь на меня так. Ни себе, ни другим я не позволю сделать тебе больно. Ланси шумно сглатывает. Он, не поднимая глаз, разрывается между тем, чтобы убрать руки, и тем, чтобы прижаться ещё ближе. Голос Криса ощущается гипнотизирующей песней, которая ломает всякую волю к сопротивлению, и Ланси сдаётся ей. Он сжимает пальцы ещё крепче, делает шаг в сторону и тянет Криса за собой — почти неощутимо, но больше и не надо, потому что он пойдёт следом добровольно. Поздним вечером город медленно отходит ко сну, и Ланси, не желая ускорять течение времени, выбирает вернуться домой пешком. Они шагают по узким дорожкам, не прерывая соприкосновения рук, и Крис отчаянно хочет, чтобы этот вечер не заканчивался. Слишком много сегодня всего, что делает их ещё ближе, слишком много всего, что вплетается в их связь. Ланси вплетает всё это сам, когда позволяет Крису остаться рядом, берёт его за руку и принимает все те чувства, которые были озвучены. Крису больше не нужно, ему этого достаточно, это даже больше, чем он заслуживает, но Ланси слишком снисходителен и милосерден. В общежитии им не встречается никого — Крис всё больше уверяется в том, что других людей и не существует, что здесь только они вдвоём. Они поднимаются к себе, Ланси открывает дверь, попав пропуском по датчику только на третий раз, и шагает внутрь первым. Когда дверь тихо захлопывается за их спинами, и луч света исчезает, становится совсем темно, но Крис слишком привык к расположению вещей в комнате. Он приближается к столу, зажигает несколько свечей, снимает с себя пальто, а затем оборачивается к Ланси, который так и стоит у входной двери, даже не попытавшись снять с себя одежду. — Позволишь тебе помочь? — спрашивает Крис, замерев рядом. Ланси опускает глаза вниз, а потом прикрывает веки и несмело кивает. Ловкими пальцами Крис цепляет застёжки, расстёгивает каждую пуговицу, бережно, едва касаясь чужих плеч, снимает пальто и откладывает его. Он искренне наслаждается этой возможностью, потому что это позволено только ему. Следом он, оставаясь близко-близко, ощущая прерывистое дыхание на губах, тянется к пуговицам рубашки и даже расстёгивает первые две, открывая вид на тонкую шею, как Ланси шепчет: — Крис? — Что такое? — спрашивает. Ещё одна пуговица. Ланси поднимает веки, но едва ли может разглядеть силуэт перед собой, потому что свечи находятся за спиной Криса. Он одним своим существованием крадёт весь свет из жизни Ланси, он падает в бездну, но тянет Ланси за собой, он не оставляет ничего, кроме непроглядной тьмы, где не отличить правду ото лжи, а любовь от ненависти. И сейчас Ланси слишком сильно нужно почувствовать, что перед ним всё ещё его Крис, потому что этот — совершенно незнакомый, будто кто-то украл любимые черты лица, но даже не подумал украсть характер, мысли и речь. Ланси не знает, чему ему верить, и не может верить даже себе. — Поцелуй меня, — просит он, но первее тянется к чужим губам сам. Соприкосновение такое нежное, какое было всегда, а Крис всё так же робеет в его руках и разрывается между восхищением и желанием. Ланси явно чувствует это, чувствует, как внутри чужого тела за мгновение вспыхивают тысячами искр алые цветы шиповника, оплетая их тела колючей, дикой любовью. Ланси очень хочет верить в то, что их связь хотя бы отдалённо напоминает любовь. Он пальцами обхватывает подбородок, свободную руку укладывает на чужую поясницу, не даёт и шанса отстраниться, потому что только теперь чувствует Криса настоящим. И это всё наверняка рассеется, когда поцелуй прервётся. За первым поцелуем второй, а за ним ещё и ещё, и пускай губы заболят от бесконечных поцелуев, Ланси жизненно необходимо спрятаться в них от самого себя. Он, ведомый чужими руками, чувствует себя привычно и правильно, будто Крис управляет им всегда, а не только сейчас. Ланси ощущает под собой прогнувшуюся постель и, когда очередной поцелуй прерывается, видит сверху нависнувший силуэт. Он вовсе не видит лица, но поднимает руку, касается кончиками пальцев скул, щёк, носа и губ и убеждается, что это его Крис. — Ланси, — зовёт его знакомый, но такой далёкий голос. Тёплые губы ощущаются на шее, и Крис впервые позволяет себе укусы, засосы, всё, что угодно, чтобы все знали, что Ланси принадлежит только ему, чтобы Ланси и сам знал это, видел каждое утро, когда просыпается, и каждую ночь перед тем, как заснуть. Он касается самых чувствительных мест и слышит сверху сдавленные вздохи, наконец расправляется с рубашкой и обнажает для себя всё тело, которое Ланси сам доверяет ему. Крис не позволит себе сломать его, но не позволит никому другому даже взглянуть на него. Он ощущает, как по телу прокатывается волна дрожи, а всегда ледяное тело становится горячим, как лава, и долго наслаждается каждым сантиметром кожи. Ланси смыкает пальцы на задней части шеи, утягивает Криса в новый поцелуй и не позволяет ему отстраниться, делает всё, чтобы забыться и отвлечься, чтобы черви перестали копошиться в голове и разъедать её. Он сплетает их языки и шумно выдыхает в поцелуй, едва не срывается на приглушённый полустон, когда ощущает прикосновение внизу, и если в первый раз ему удаётся сдержаться, то следующее всё же выбивает тихий, почти неслышный звук, который тут же растворяется в темноте. Ланси сам тянется ближе, навстречу, сам позволяет Крису быть так близко, потому что без него только хуже. Без Криса просто нестерпимо, потому что он становится единственным, кто способен защитить Ланси от кошмаров. И, может быть, дело в том, что Крис — один сплошной кошмар. Пока Ланси так отчаянно нуждается в нём, Крис будет рядом всегда. Крис знает, что это никогда не прекратится, знает, что с каждым днём потребность в его поцелуях, прикосновениях, присутствии будет только выше. Он уже — воздух, и в этой помешанности они с Ланси абсолютно одинаковые, пускай даже их причины столь разные. Крису отчаянно нужно божество, а Ланси нужен тот, кто будет его боготворить. Они — идеальное сочетание, дополнение друг для друга, а без него — только обломки, которым не стать единым целым. И единственный свидетель их связи — оловянный Феникс, в котором их клятва, суть и болезнь. — У нас с тобой не любовь, — шепчет Крис в губы, влажные и опухшие после поцелуев. — У нас с тобой всё глубже и хуже, и ты знаешь это. Не ври себе, Ланси, пожалуйста, не делай мне больно. — Но и ты делаешь мне больно, — слабым голосом отзывается Ланси. — Нет, — звучит непоколебимый ответ, и Ланси ему безоговорочно верит. — Что ты такое говоришь? Разве я могу? Крис хочет обладать божественным телом везде, хочет ощущать его жар и холод в их мире и за его пределами. Он хочет, чтобы они вдвоём сгорели в огне злого проклятия, обернувшись прахом костей на алтаре, чтобы каждый, кто называл их существование грехом, стал свидетелем их страсти. Они должны быть не здесь, они должны быть в том самом храме, в котором сегодня Ланси прощался со своим прошлым. И там, в стенах, где святость смешивается с безумием, они должны своей неправильной, невозможной любовью, её мерзким подобием осквернить каждую стену, каждым сантиметр, а в конце концов оказаться на алтаре, где кожа будет касаться кожи, а обнажённые тела оплетаться колючими ветвями шиповника. Эти ветви не позволят им сбежать друг от друга.