Часть 14. Катабазис

Катабазис — это архетипический процесс сознательного или вынужденного погружения в тьму с последующим выходом к обновлённому состоянию, путь через хаос, необходимый для роста.

***

Мерный стук крови, которая частыми каплями падает на золотые перья, треск ломающихся костей и звук рвущейся плоти. В юго-восточном углу за узким плинтусом, кажется, поселилась плесень, но её не разглядеть, если не отковырять покрытие. Ланси чувствует её омерзительную вонь и ковыряет плинтуса постоянно, старается успеть, но каждый раз, когда вот-вот мерзкая сырость хлынет наружу, он трусливо сбегает и возвращается к себе на жёрдочку. Ланси уверен, что, пока он спит, Крис кропотливо заделывает плинтуса, гадая, откуда взялись эти трещины — каждый раз приходится начинать заново. Ланси уверен, что никакой плесени нет — Крис не позволил бы ему жить в этой отравляющей вони. У Ланси два лица, и одно из них вечно плачет, а второе улыбается. Ланси всегда показывает Крису второе, потому что знает, что первое его расстроит. Ланси показал первое только раз, и Крис с трогательной нежностью, шепча бессвязные слова любви, сломал это лицо, чтобы тому никогда не пришлось плакать. Он всё равно плачет, но теперь золотые слёзы остаются в трещинах и тоже начинают покрываться плесенью. Ланси и сам не может смотреть на это лицо, он прячет его даже от себя. Они живут в храме. И Крису, и Ланси это место отвратительно, но уйти отсюда нельзя, потому что каждую ночь Крис приносит Ланси в жертву, укрывает его тело цветами шиповника и до утра возносит молитвы. На рассвете Ланси, став свидетелем безумной исповеди, отпускает ему каждый грех, забывает обо всём, что слышал, и продолжает тайно искать ту плесень. Явно нельзя — нельзя, чтобы Крис решил, что что-то не так. Тогда он снова накормит Ланси своей плотью, напоит своей кровью, сотрёт свои кости в прах и возрастит из них куск шиповника. Всё тело Ланси укрыто уколами от шипов, они гниют, испускают вонь, но Крис не чувствует, а Ланси не говорит. Он не верит себе, он верит Крису. Пока Крис считает, что всё в порядке, так и есть. У Ланси в ранах копошатся опарыши. Мелкие белые черви разъедают плоть, проникают глубже, в самое тело, и он чувствует их под кожей постоянно. Ланси уверен, что всё дело в этом месте, он знает, что за пределами заброшенного храма всё будет иначе. Но Крис продолжает приходить, а значит, что всё в порядке. Крис говорит, что за пределами ничего нет, а Ланси ему верит. Когда Ланси прислушивается к копошению червей под кожей — всегда — звук сливается в речь, и он слышит завораживающее «Ты ведь веришь мне, правда?». Одного солнечного луча, упавшего на веки, достаточно, чтобы вырвать Ланси из кошмара. Он приоткрывает глаза и не сразу понимает, где находится — вместо стен храма потолок их общежития, а вместо тела Феникса его собственное. Он, лёжа на спине, поворачивает голову к стене и ощущает, как на плече под кожей медленно, но безостановочно копошатся черви, и эта мысль в спутанном сознании откликается диким страхом. Он отпрыгивает в сторону, хотя там только стена, больно бьётся о неё, оборачивается и видит, как на том месте, где он только что был, замирают пальцы, а Крис устремляет на него взволнованный взгляд. — Что случилось? — звучит, разрывая тишину, обеспокоенный шёпот. Ланси помнит каждую деталь своего сна слишком отчётливо, но сейчас, ранним утром, в мягком свете восходящего солнца Крис больше, чем когда-либо, похож на себя прошлого. Его спутанные волосы почти незаметно вьются у корней, а светлые глаза смотрят так, что во взгляде смешиваются недавняя сонливость и волнение. И Ланси в который раз уверяется, что все страхи он придумал себе сам. — Просто дурной сон, — растерянно отзывается он. — Тебе не нравится, как я тебя касаюсь? — хмурится Крис. — Я не стану, ты только скажи. Вместо ответа Ланси тянется к Крису, валит его на подушки и укладывается сверху. Он тяжело вздыхает и ощущает, как Крис накручивает его пряди на пальцы, успокаивая бережными прикосновениями. Приходится потратить несколько долгих минут на то, чтобы привести себя в порядок и прекратить думать о видении — слишком нереальном и слишком реалистичном. Ланси больше не заговаривает ни о погибшем священнике, ни о последних днях вообще. Ему кажется, что всё это было частью того же долгого и отвратительного сна, и, чем больше он не цепляется к этой теме, тем больше Крис выглядит так, будто ничего не было. Из его глаз пропадает тянущий холод, а на губах всё чаще расцветает ласковая улыбка. Ланси отчаянно не хочет думать, что перемены в поведении Криса случились только из-за того, что он сдался — его собственные подозрения когда-то сведут его с ума. Он привычно завтракают прямо в комнате — Ланси с трудом справляется с подступающей тошнотой, когда вспоминает, как в том сне питался плотью Криса, но на очередной вопрос, высказанный с беспокойством, только качает головой — объяснять причину совсем не хочется, и он только сваливает всё на плохое самочувствие. Непонятно, верит ли ему Крис, но он не настаивает на своём, и за это Ланси ему искренне благодарен. Когда у них всё возвращается к прошлому отношению, Ланси окончательно отказывается от мыслей о правде. — Ланси, — зовёт Крис в какой-то момент, и то, как он произносит имя, выбивает почву из-под ног. — Останешься со мной сегодня? — Ты не пойдёшь на занятия? — зачем-то уточняет Ланси. Крис уже давно пропускает большинство из них, как это делает Ланси, и, если занимается, его занятия проходят в комнате. И этим утром Ланси больше всего не хочет оставаться один, искать ответы на вопросы, которые ему не нужны, и ненавидеть себя. Поэтому ему жизненно необходим Крис рядом, необходим как воздух в вакууме, как вода в раскалённой пустыне. И это его предложение провести весь день вместе такое нужное именно сегодня и сейчас. В любой другой день, но только не сегодня всё может пойти не так. Сегодня что-то совершенно особенное. Может быть, именно сегодня день, когда Ланси готов полностью принять их связь. — Не пойду, — качает головой Крис. — А ты можешь, пожалуйста, почитать что-то? Я так хочу тебя послушать. В его светлых глазах Ланси видит что-то, похожее на чистую влюблённость, что-то, что не сравнить с одержимостью, которая плескалась на дне зрачков ещё вчера. И Ланси верит этому, он готов на всё, чтобы продлить это ощущение, и самое малое, на что он способен, — выполнить эту небольшую просьбу. Он берёт со стола книгу и возвращается в кровать, где его уже ждёт Крис. Они читают несколько часов подряд, прерываясь только на то, чтобы поменяться, и каждый своими присутствием и голосом успокаивает другого. Ланси почти засыпает, вслушиваясь в размеренный голос, но сам насильно выдёргивает себя из сна — ему страшно отправляться в мир грёз и возвращаться к тому видению. — Мне давно не было так спокойно, — говорит Ланси, когда Крис заканчивает читать последнюю страницу и закрывает книгу. — С тобой так хорошо. — Я хочу быть с тобой каждый день, — говорит ему Крис, пока Ланси устраивается головой на его бёдрах и щурится от череды ласковых прикосновений. — Я хочу просыпаться и засыпать с тобой, слушать тебя, гулять с тобой, читать тебе и рисовать тебя снова и снова. Мне так сильно не хватает тебя, хотя мы всегда вместе. — Может быть, нам и правда нужно уехать вместе? — задумчиво предлагает Ланси. Крис выдыхает и забывает вдохнуть. Ланси — его милый Ланси, его божество, его единственный смысл — сам хочет уехать, разделить с ним всю жизнь, оставить здесь всё то, что было до, и никогда к этому не возвращаться, чтобы вместе выстроить своё после. Ланси хочет уехать, а значит, что между ними теперь не будет никого — ни мертвецов, ни их призраков, ни семьи Криса. Не будет никого, кто может им помешать, а иначе бы Крис сделал всё, чтобы и эти препятствия исчезли. — Ты правда хочешь этого? — несмело переспрашивает он. — А ты нет? — улыбается ему Ланси. Крис ведёт кончиками пальцев по шее, огибает оставленные следы, помнит наизусть каждый, но не отказывается проверить. Пока на Ланси тысячи его меток, он думает только о нём — а значит, они никогда не должны пропасть. — Хочу, — качает головой Крис. — Даже не думай, что не хочу. Сегодня особенный день, правда? Ты давно не был со мной таким искренним и нежным. Я должен дать тебе столько же и ещё больше, иначе это неправильно. Их связь должна выдержать всё, должна выдержать и абсолютную правду, и особенно сейчас, когда Ланси так легко принимает их одержимость, их потребность друг в друге, когда он предлагает даже уехать вместе, чтобы начать всё заново. Крис нисколько не сомневается в том, что делает. Из всех только Ланси имеет право судить его, как имеет право и прощать за совершённые грехи. Остался последний шаг, чтобы всадить кинжал в бьющееся сердце. И Крис, мягко, почти неощутимо обхватив чужое горло пальцами, произносит: — Я убил его, — задумчиво усмехается он, ведёт пальцем по бьющейся артерии и продолжает: — Именно в этом месте я перерезал ему глотку и смотрел, как он медленно умирает. Он заслужил этого. Любой, кто сделал тебе больно, заслужил этого. Ты — моё божество, а я — тот, чьими руками ты караешь грешников. Прими это, Ланси, хватит бегать от себя. Чужие пальцы застывают в сантиметре от губ Криса — Ланси пытается прервать речь, но ступор не позволяет пошевелиться, и ему приходится выслушивать жестокую правду, отравляющую кровь. Вместо его доброго Криса, не способного причинить никому вреда, смотрящего на него таким чистым взглядом, оказывается совершенно другой Крис, который вселяет животный ужас. Может быть, он никуда и не исчезал, просто хорошо маскировался, а Ланси позволил себе рядом с ним расслабиться. — Что ты такое говоришь? — еле находит в себе силы на шёпот Ланси. — Зачем, Крис? Зачем ты это сделал? Зачем было это всё? — Он не заслуживал прощения за свой грех, — слишком спокойно откликается Крис. — Ты сам это понимаешь. Тебе было больно, а значит, что он должен расплатиться за эту боль своей кровью. В зелёных глазах впервые за всё время, что они знакомы, вспышкой рассыпается ярость — Крис не знал, что Ланси способен на что-то такое, но сейчас он одним сильным жестом отпихивает от себя чужую руку, вскакивает, разворачивается и, нависнув сверху пылающей тенью, шипит: — Не смей приплетать меня к этому, перекладывать на меня вину и оправдываться моими чувствами! — угрожающе тихо произносит он. — Ты не думал обо мне ни секунды, ты думал только о себе. Это твоя ответственность, не моя. Ты... Слова застревают в глотке и не находят выхода. Ланси отчаянно хочет выплюнуть «чудовище», но не может, потому что пять минут назад он улыбался этому чудовищу, нежился в его объятиях и готов был последовать за ним куда угодно. Ланси давно, с самой первой минуты, как только увидел ту статью, знал о роли Криса и сам не позволял себе увидеть правды, так что себя он должен винить не меньше, чем его. Ланси отрицает свою вину перед Крисом, но перед собой отказаться от неё не может. Он судорожно вздыхает, отворачивается и шагает ближе к столу, ища в обыденном, уже приевшемся виде хоть какую-то опору. — Пускай так, — не спорит Крис. — Это только моя вина и только моя месть. Ты не можешь нести на себе грехов, Ланси, это участь людей. Ты... — Замолчи! — излишне резко вскрикивает Ланси. Он разворачивается, взмахивает рукой, и ладонь оставляет на лице отпечаток хлёсткой пощёчины, а её звук оказывается последним перед долгой тишиной. Крис отворачивает голову в сторону удара и молчит, боясь даже пошевелиться, чтобы ненароком не навредить Ланси, а тот переполняется ненавистью к себе. Потому что на месте Криса вновь беззащитный мальчик, отчаянно желающий любить одного конкретного человека, а Ланси — монстр, который откинул его от себя тогда, когда Крис смог доверить свою чудовищную тайну только ему. — Крис..? — неуверенно зовёт Ланси. — Прости меня, пожалуйста, — всхлипывает Крис, громко сглатывает, но боится поднять глаза и шагнуть ближе. — Прости меня. Я не хотел тебя расстраивать, правда не хотел, но я не мог думать о том, как тебе было больно из-за него. Ланси, только не оставляй меня, не уходи, пожалуйста, я буду делать всё, что ты захочешь, только останься со мной. Я ведь не смогу без тебя. По щекам прочерчивают две тонкие линии слёзы. Неясно, отчего Крис плачет — обида от удара, страх остаться одному или осознание сделанного, — и неважно для Ланси. Он вынесет что угодно, только не его слёзы. И он снова зовёт: — Крис, — теперь чуть громче, чем до этого. — Я знаю, что ты ненавидишь меня, и знаю, что это заслужено, — Крис шмыгает носом, втягивая в себя слёзы. — Пускай я каждый день буду жить с твоей ненавистью, только будь рядом, позволь мне чувствовать её. — Крис, — теперь голос становится совсем мягким. Ланси обхватывает его подбородок ладонями и ласковым прикосновением вынуждает посмотреть на себя. Он снова не верит себе и своим чувствам, не верит даже тому, что услышал от Криса, потому что этот Крис совсем другой и не способен на то, чтобы сделать кому-то больно. Тем более он не способен на то, чтобы сделать больно Ланси. — Не плачь, — просит Ланси, оглаживает кожу большими пальцами, не сбегает, не отталкивает Криса, и тот старается внимать его голосу. — Не нужно плакать. Ты не должен был этого делать, ты понимаешь? Тебе нельзя судить других людей и мне нельзя. Они сами несут ответственность за то, что сделали, а ты несёшь ответственность за свой выбор. Это было ненужно, Крис. Эта твоя жертва мне не нужна, она ничего не исправила и не упростила. — Теперь ты уйдёшь, да? — Крис боится касаться его тела и отчаянно цепляется за одежду. — Ты оставишь меня? Ланси, скажи мне правду, я прошу тебя. Крис резко исчезает — Ланси успевает только моргнуть, как его не оказывается. Он падает на колени, сплетает свои пальцы с пальцами Ланси, пускай и ощущает себя так, будто оскверняет святыню, но не может ничего с этим сделать. Он заходится новой волной плача, пока продолжает бездумно шептать: — Ланси, не уходи от меня, пожалуйста, что угодно, только не уходи, — молит он. — Можешь меня ненавидеть, бить, ругать, я приму всё, только будь рядом, пожалуйста. Ланси, пожалуйста, пожалуйста, позволь мне быть с тобой. Я ведь люблю тебя, Ланси, — Крис впервые произносит это так открыто и по-человечески искренне. — Я люблю тебя, у меня нет никого, кроме тебя, и мне не нужно никого другого. Ланси кажется, он всё ещё находится во сне. Он смотрит на расплывчатый образ перед собой, на Криса, который на коленях умоляет его остаться, но чувствует и слышит всё будто сквозь вакуум. Всё вокруг ненастоящее, его тело тоже, происходящее — продолжение ночного кошмара. Если так, Ланси справится, но, если это правда, он не сможет. — Крис, — тихо-тихо зовёт он, но тот слышит и замолкает, готовый слушать. Нужно что-то ответить, но Ланси не знает, что. Он едва ли может ощущать к человеку перед собой сочувствие, но только потому что запирает своё сердце под грудой льда, боясь, что в противном случае не выдержит наплывших эмоций. Но Крис поднимает глаза — все ледники тают, а заграждения осыпаются к его ногам гниющей трухой. Ланси опускается на колени, не разрывая сцепления рук, и видит, что Крис до сих пор беззвучно плачет. Тогда он приближает лицо и очень тщательно, очень медленно сцеловывает каждую слезу, лишь бы они не потекли вновь. — Ланси? — переспрашивает Крис. — Ты не уйдёшь, правда? — Давай не будем об этом сейчас, — просит Ланси сдавленно, едва сдерживая собственные слёзы. — Поговорим потом, ладно? Я не хочу это обсуждать. — Конечно, как ты захочешь, — часто кивает Крис. — Поговорим тогда, когда скажешь, да? Но ты же поговоришь со мной? Ты не уйдёшь без разговора? — Да, — срывается с губ. — Мы с тобой обязательно поговорим. Только не сейчас. Весь этот разговор, подтверждение спрятанных страхов и слёзные мольбы остаться — всё Ланси прокручивает в голове сотни раз, пока Крис лежит головой на его коленях. Они уже на кровати, которая стала свидетелем их болезни, и только по тому, как прерывистое дыхание становится сначала спокойным, а затем и вовсе глубоким и размеренным, Ланси догадывается, что Крис выплакался, успокоился и уснул. Он бы и сам отдал себя сну, но боится его до сбитого дыхания, лихорадочного стука сердца и холодного пота. Ланси предпочтёт умереть так, встретив смерть осознанно, но не погружаться в сон. В том сне Ланси находит проклятую плесень — Крис показывает её сам. Он сам сажает маленького Феникса на свою руку, приближается с ним к углу и отрывает плинтус, сам подносит Ланси ещё ближе и тщательно следит за его реакцией. Теперь, когда ничто не скрывает этого, вонь становится нестерпимой, и Ланси пытается взлететь, но давит в себе этот порыв — Крис позволил ему отрастить крылья не для того, чтобы он сбежал. Крис безоговорочно доверяет ему, настолько, что знает, — он останется и будет смотреть на эту чёрную плесень, на ядовитую сырость, которая уничтожает фундамент их храма. Ланси предлагает очистить угол, но Крис молча качает головой. В том сне у Ланси нет второго лица — оно осыпалось прахом, и осталось только первое, что вечно плачет. Когда Крис отворачивается, Ланси пытается своими слезами отмыть эту тошнотворную плесень, но от влаги она только сильнее разрастается. Ланси, маленький и глупый Феникс, изо всех сил хотел оторвать этот плинтус, и Крис сделал это только для него, но теперь становится ясно — без плинтуса эта зараза распространяется слишком быстро. Ланси предлагает вернуть его на место, но Крис снова отказывается. В том сне в ранах Ланси всё ещё копошатся опарыши, они уже вываливаются наружу, потому что их слишком много, и всё равно ползут обратно, ведомые голодом. Крис куда-то исчезает, оставляет его одного с этими маленькими белыми чудовищами, и Ланси пытается выковыривать их своим клювом, но тогда они заползают в глаза, закрывают обзор на всё вокруг, проникают внутрь и располагаются теперь и в голове. Они заползают в глотку и перекрывают доступ к кислороду, и Ланси давится, но не может выплюнуть их. Ланси умоляет Криса вернуться и помочь ему, но он не откликается. В том сне алтарь всё ещё в центре храма, но теперь жертва на нём — Крис. Он полностью обнажён, но его тело скрыто под ветками шиповника, и те при каждом неосторожном движении оставляют раны на коже. К Крису тут же устремляются личинки, и Ланси, стоит ему только заметить это, срывается им наперерез, расправляет свои крылья, но только для того, чтобы защитить Криса. Он обмахивает его, долбит опарышей клювом, не обращает внимания на то, что его плоть пожирают тысячи ртов, и отчаянно просит Криса уйти, слезть с жертвенника, прекратить расплачиваться за свои грехи, но не получает ответа. В этом сне ничто не отличается от реальности, и потому это место, этот храм приводит Ланси в ужас. Потому что он слишком чётко, слишком ярко осознаёт, что, когда он откроет веки, ничего не изменится. Никуда не денутся ни плесень, ни личинки, ни розоватые цветы невинного шиповника. Никуда не денется Крис, и Ланси тоже не сможет исчезнуть. — Я люблю тебя, Ланси, — тихий плач пронзает вязкий сон стрелой.