Часть 15. Дихотомия

Дихотомия – понятие, обозначающее разделение на две совершенно противоположные или взаимоисключающие части.

***

Ласковые пальцы и трепетные прикосновения, которые могут принадлежать только одному человеку. Ланси просыпается, ощущая на себе касания тёплых рук. Он, всё ещё не отошедший от цикличного сна, в первую секунду хочет сбросить с себя эти руки, которые кажутся ползанием мерзких личинок, но потом сознание тупым ножом вспарывает голову, и Ланси вспоминает всё, что произошло. Прикосновения принадлежат Крису — тому самому Крису, который сводит с ума одним своим существованием, который в один момент кажется самым светлым, добрым и искренним человеком, а в следующий с ужасающим равнодушием признаётся в убийстве. Тому самому Крису, который вчера на коленях молил Ланси остаться с ним и поговорить, который вынес его злобу и принял удар. — Ланси? — слышит он очень неуверенный голос. — Ты не спишь? Разговаривать не хочется. Ланси боится, что, стоит ему открыть рот, с него тут же сорвутся все те слова, которые не должны быть сказаны. Ланси не хочет делать Крису ещё больнее, не хочет ранить его снова и снова, но он и не уверен, что сможет себя контролировать. Он разрывается между тоской по тому Крису, который был с ним ещё вчера утром, и чувствами к тому, кто признался ему в преступлении. Ланси даже не может дать определения этим чувствам — он не может испытывать к Крису ненависти или отвращения. Возможно, это обида. Возможно, Ланси чувствует себя преданным и покинутым. — Не сплю, — так же тихо отзывается он. — Не хочешь вставать? Ланси разворачивается. Он не хочет задерживать взгляда на Крисе даже на долю секунды, но цепляется за его глаза, наполненные какой-то собачьей тоской, будто его отпнул от себя любимый хозяин, и давится собственной обидой. Он выглядит слишком жалостливо, пока мнётся и пытается сказать хоть что-то — наверняка хочет вернуться ко вчерашнему разговору, но вместе с тем хочет никогда к нему не возвращаться, оставить это страшным сном и жить так, будто ничего не было. – Не знаю, — честно откликается Ланси. — Ты уже хочешь встать? Эти повседневные вопросы, когда говорить не о чем, но одновременно с тем слишком много всего надо обсудить, кажутся глупой попыткой избежать разговора, но они оба хватаются за неё. — Сделаем, как захочешь, — вместо ответа говорит Крис. Ланси садится в кровати, складывает ноги перед собой и видит, как становится мягче чужой взгляд. Крис воспринимает даже это как надежду, даже вынужденное сближение как шанс. Он убирает руки за спину, будто боится, что не увидит той границы, которую переходить нельзя, и молчит, ожидая, пока решение примет Ланси, полностью уступая ему и себя, и будущее. — Крис, — неуверенно зовёт Ланси. — А? — звучит мгновенная реакция в ответ. Ланси поджимает губы, не зная, что сказать дальше. Перед ним очень светлый, очень трогательный образ почти ребёнка, и его совсем не связать с убийцей. Ланси готов всерьёз поверить, что Крис не признавался или, когда признавался, был не в себе, что это шутка, что он взял на себя чью-то вину. Он верит во всё, только не в то, что Крис действительно мог кого-то убить. — Ничего, — открыто лжёт Ланси, потому что «ничего» у них быть не может. — И правда пора вставать. Ланси уходит для того, чтобы умыться, возвращается в комнату и первые минут пять, находясь в одиночестве, только смотрит в стену, пытаясь разглядеть что-то в идеальном слое краски. Потом появляется Крис — он приносит с собой завтрак, ставит всё на стол и несмело, очень неуверенно опускается на своё место рядом, боясь, что в этот раз не будет так, как до этого, что Ланси не захочет продолжать их маленькую традицию — эту или любую другую, — что он сейчас встанет, выйдет и больше не зайдёт сюда. Но Ланси садится за стол, хотя и там ничего не меняется — он берёт в пальцы чашку с тёплым чаем, сделанным именно так, как он любит, и продолжает невидящим взглядом ковырять теперь уже окно. Они молчат может быть, минуту, а, может, и час — времени проходит недостаточно для того, чтобы чай остыл, но достаточно для того, чтобы Крис уточнил: — Тебе не нравится? — Что? — при звуке голоса мгновенно отмирает Ланси. — Ты ничего не ешь, — опускает глаза Крис. Ланси бросает на него короткий взгляд, потом ведёт глазами чуть ниже, останавливается на чужой тарелке и замечает: — Ты тоже. — Не могу. — Я тоже, — признаётся Ланси. — Но у тебя хорошо получилось. У тебя всегда хорошо получается. — Правда? — Крис слабо оживает от похвалы, которая сейчас точно не должна была прозвучать. Ланси ломается. Он подобно фарфоровой кукле раскалывается ровно пополам, и две половины разваливаются в противоположные стороны, потому что он не понимает — себя, Криса, весь этот мир. Но Крис так робко улыбается, надеясь на то, что это — очередной шаг к хрупкому миру, и Ланси кивает: — Правда. Но у меня совсем нет аппетита, прости, — он отставляет от себя чашку и вздыхает. Какая-то его часть понимает, что по сравнению со всем, произошедшим до, по сравнению с тем, что Крис залез в его прошлую жизнь, узнал о нём всё, что только мог, и убил человека, который не был ни в чём виноват, отказ завтракать — сущий пустяк. Он понимает и всё равно не может не извиниться, потому что Крис так старался, чтобы ему понравилось, а Ланси не может в полной мере оценить его стараний. — Это ничего, — качает головой Крис. — Если захочешь, я сделаю тебе что-нибудь вечером. — Может быть, — расплывчато кидает Ланси. Он не может находиться здесь, не может спокойно думать, чувствовать, существовать, пока Крис рядом, пока он сбивает с толку и манит к себе, похожий на свечу в ночи гораздо больше, чем на человека. А Ланси знает, что тот — живое пламя, знает, что его крылья сгорят сразу же, стоит ему коснуться этого огня. Ланси — просто глупый мотылёк, он не Феникс, он не сможет возродиться из этого пепла, но всё равно плывёт к нему по воздушным волнам. Пока они так близко, запертые в этой комнате, Ланси не может даже дышать, нечего и мечтать о способности размышлять. — Я хочу недолго пройтись, — Ланси и сам не уверен, насколько это хорошая идея. Ещё больше он хочет остаться здесь, наплевать на всё, на то, что будет правильно, просто навечно застыть в этой комнате и в этом моменте, быть так близко к Крису с возможностью коснуться его в любой момент. И он где-то глубоко в душе очень надеется на то, что Крис остановит его или увяжется следом, но тот, слишком понимающий, не спорит: — Конечно. Я подожду тебя. Ланси выходит на улицу, торопясь, боясь передумать и вернуться. Всё в нём разрывается между тем, чтобы никогда не возвращаться сюда, и тем, чтобы вернуться прямо сейчас. Он бездумно шагает по улице минут пятнадцать, стараясь отвлечься от своих мыслей настолько, насколько может, но распространяющийся рой мыслей и не думает останавливаться. Тогда Ланси понимает — ему нужен рядом кто-то, кто не похож на него самого, не похож на Криса, не похож на любого другого человека. Ему нужен кто-то, но вариант у Ланси лишь один — выбирать не приходится. Она точно не похожа на других. Она всегда появляется только тогда, когда это нужно, будто тонко чувствует потребность в своём обществе, и исчезает, как только исчезает эта самая потребность. И сейчас Ланси достаточно только позвонить, как он слышит знакомый адрес и просьбу подождать пятнадцать минут — на больше она не опаздывает. Инспира могла бы очень отдалённо напоминать Криса хотя бы своим невинным образом — у неё светлые волосы, большие синие глаза и нежные черты лица, привлекающие к себе долгие взгляды. Но Крис выглядит живым и возвышенным посланником бога, олицетворением света, Инспира же напоминает призрака человека, который умер сотни лет назад. Она — больше тень, чем человек, но именно поэтому её безжиненный взгляд влезает в самую душу, переворачивает всё вверх дном, вытаскивает наружу то, к чему притрагиваться нежелательно, но Инспира даже тогда, когда видит всё это, ничего не комментирует. И всё равно её жёсткий взгляд говорит больше любых слов. — Не люблю, когда ты так смотришь, — хмыкает Ланси, на миг забыв обо всём, что грызло душу. Инспира отщипывает кусочек слоистого теста, пробует круассан, вытирает кончики пальцев о салфетку и делает глоток кофе. Она отставляет от себя чашку, действуя абсолютно машинально, и роняет: — Ты ещё не просил меня говорить с тобой, — напоминает она. — Так что пока мне остаётся только смотреть. — За то время, что тебя не было, я и забыл, как ты любишь умничать, — беззлобно поддевает её Ланси. — Почему ты вернулась спустя столько времени? — Мне нужно было закончить все дела и увидеть кое-что из прошлой жизни, — честно, хотя и расплывчато, говорит девушка. — Я рассчитываю задержаться ещё недели на две. А ты позвал меня для того, чтобы озаботиться моей мотивацией? Спасибо, приятно. Эта мелкая перепалка, вроде тех, каких у них не было уже очень давно, согревает душу каким-то непривычным теплом. С Крисом всё это время было иначе, он и сам был совершенно другой, он всегда был ближе любых друзей и ощущался как часть собственной души. Но Инспира остаётся для Ланси голосом рассудка, который при необходимости напрочь перекроет чувства. Ланси боится этого и хочет в это верить. — Это касается Криса, — признаётся он, отчего-то устыдясь собственного голоса. — Кого? — Инспира то ли не разбирает имени, то ли не узнаёт его. — Помнишь моего соседа по комнате? — Ланси видит, как в синих глазах зажигается лёгкий огонёк осознания. — Вот он. — Интересно подумать, с чего ты решил, что я хоть что-то понимаю в любовных делах, — это должно звучать шуткой, но на самом деле произносится слишком серьёзно. — Но выслушать тебя я могу. Этого достаточно, этого даже больше, чем достаточно. Если Инспира начнёт говорить, Ланси предугадает каждое её слово, но, пока она молчит и слушает, он может изливать душу столько, сколько ему понадобится, быть честным не столько перед ней, сколько перед собой, и разбирать момент за моментом не для неё, а для себя. Для этого ему лучше всего подходит именно Инспира — неживая статуя вместо человека, которая не выразит ни одной лишней эмоции и не скажет ни одного слова, пока её не попросят. Ланси рассказывает всё. Он не знает, с чего начать, а, когда начинает, не может остановиться. Он перебирает каждый их вечер, доходит до первого поцелуя, хотя и упоминает о нём вскозь, только чтобы объяснить их отношения, говорит о приезде родителей, о том, как он узнал о гибели священника, рассказывает о походе в церковь и о собственных подозрениях, а затем о признании Криса. Сумбурный пересказ событий последних месяцев, подкреплённых чувствами Ланси, оканчивается на сегодняшнем утре. К тому времени Ланси успевает изорвать в клочья бумажную салфетку, а Инспира собирает редкие крупные огрызки и складывает из них причудливую фигуру. Она своими руками даёт жизнь тому, что разрушил Ланси. — И что дальше? — слишком спокойно спрашивает Инспира, когда рассказ заканчивается. Будто не она только что выслушала целую исповедь, не она погрузилась на самое дно этих отношений и не она даже узнала о жестоком убийстве человека, о котором последние несколько дней говорят все новости. Инспира удивительно спокойна, как не может быть спокоен человек. Ланси, услышав вопрос, не справляется с растерянностью. Именно это он хочет услышать и вместе с тем совсем не хочет. — Я не знаю, что дальше, — единственное, на что его хватает. Инспира берёт со стола сигареты, достаёт одну, тонкую и длинную, сжимает её губами и с благодарностью кивает официанту, когда рядом опускается пепельница. Девушка выдыхает облачко светлого дыма и интересуется: — Скажи мне, мой милый Ланси, ты правда ждёшь, что я дам тебе возможное решение? — она легонько взмахивает рукой, прерывая поток речи ещё до его начала. — Я не отказываюсь помочь тебе, но ты и без меня должен понимать, что эти отношения разрушат тебя. — Но я его люблю, — ещё тише, чем до этого, говорит Ланси. Он впервые говорит об этом так открыто и прямо, говорит даже не Крису, а другому человеку. И Крис сказал об этом только вчера, пока он всеми силами умолял Ланси остаться. Сейчас Ланси жалеет о том, что не сказал и не услышал того же раньше, жалеет, что потерял столько времени, что позволил случиться всему тому, что развело их по разные стороны реки с бурным течением — через него не перебраться, и подручных средств у них нет, только их чувства. — Я не сомневаюсь в том, как много у вас было хороших моментов, но я неплохо тебя знаю, — пепел, накопившись на кончике сигареты, валится вниз, и Инспира стряхивает его небрежным жестом. — Ты правда готов жить с этим человеком и ты думаешь, что всё хорошее, что было, перечеркнёт для тебя то, что он убил невинного человека? Ланси не может соединить двух совершенно разных Крисов в одного, не может принять, что именно тот Крис, который его невинный и светлый мальчик, был тем, кто убил человека. Для него это слишком странно, неправильно, просто невозможно. Для Ланси Крис и сам невинный и тёплый, солнечный, самый ласковый и нежный в мире человек, не способный причинить вред никому другому. Но Инспира обрубает все эти нити одним резким ударом ножа, безжалостно рвёт чужую реальность, пилит её острым лезвием и видит, как уродливо расходятся нитки, но не прекращает. — Но я не, — Ланси мечется между «хочу» и «могу» и выбирает: — буду жить без него. — А с ним? — девушка склоняет голову влево, и уголок её губ чуть приподнимается. — С ним ты сможешь и захочешь жить? Мне не нужна твоя честность, Ланси, ответь хотя бы себе. Ланси не знает и не узнает никогда. Он не верит в то, что справится, но и не верит, что сможет без Криса. Но просыпаться с ним каждое утро, видеть эти глаза, наполненные нежностью, которые с холодным равнодушием смотрели на смерть человека, чувствовать касания ласковых рук, которые лишили кого-то жизни, и слышать голос, который без толики раскаяния зачитал приговор, Ланси не сможет. Ланси готов забрать на себя этот грех и раскаяние за него, пронести искупление, он готов смыть всю кровь с чужих рук, пускай даже она впитается в его кожу навечно, но он знает, что так не сработает. Крис — его добрый и чудесный Крис — останется палачом. Ланси же будет тем, кто подписал приговор. — Мне страшно, — вдруг озвучивает Ланси. — Не за себя, я знаю, что он не причинит мне вреда, но мне страшно за него. Я не прощу себя за то, что сделал из него чудовище, я не прощу себя за то, что он убил кого-то из-за меня. Только из-за нашей связи, только из-за того, что я когда-то рассказал, он решился на это. Я не хочу, чтобы так было, я не хочу выписывать приговоры, не хочу создавать палача и не хочу видеть кровь на его руках. Я не могу ненавидеть его, но я ненавижу себя. И я боюсь, что, если я останусь, он никогда не вернётся к обычной жизни, не отмоется от этой крови, что всё станет ещё хуже. Я должен был уйти гораздо раньше, ещё до всего этого, до его родителей. Я должен был дать ему шанс на нормальную жизнь ещё тогда. — Я не могу помогать тебе против твоей воли, — вздыхает Инспира, — а моё решение — не абсолютная истина. Ни тебе, ни ему не будет лучше ни при каких вариантах. Но, Ланси, если ты останешься с ним, ты никогда не примешь его таким, ты сойдёшь с ума. И вы пройдёте через это только в одном случае — ты сделаешь его своим послушным зверьком, который будет откликаться на каждую команду, полностью сотрёшь его личность и подчинишь себе. Я не уверена, что ты этого хочешь. Эта мысль вызывает душащий ужас. Инспира одним лёгким жестом, не прикладывая ни капли усилий, откапывает с самого дна этот страх, который обвивает горло и тянет всё вниз, куда-то к земле. Ланси гонит от себя это с того самого мига, как Крис впервые опустился перед ним на колени и назвал его своим богом, но теперь, когда это так легко замечают другие, он не может бежать и прятаться от себя. Ланси, сам того не желая, сделал себя единственным смыслом Криса, его собственной религией. И Крис подчинится, как подчинился вчера, он сделает всё, но только в том случае, если Ланси признает себя его божеством. Крис в очередной проклятый раз вкладывает всю ответственность в чужие руки, хотя Ланси не делает для этого ничего. Но Крис не может так поступать. — Мне нужно подумать, — еле произносит Ланси, шумно сглотнув. — Не в моих желаниях тебя торопить, — пожимает плечами Инспира. — Ещё минимум две недели я пробуду здесь, но и потом звони, если тебе понадобится моя помощь. Это не проблема. Береги себя, Ланси. Он не слышит её, не слышит ничего, не хочет пропускать внутрь ни одного звука. Он хочет обратно в их комнату, хочет к Крису, забраться в его постель, в его объятия, и стереть из памяти ещё и этот разговор. Забыть обо всём, только не о Крисе. Без остальных он справится, только не без него. Инспира провожает фигуру долгим взглядом, закуривает ещё одну сигарету, потому что они слишком лёгкие для неё, и слышит, как открывается дверь напротив — не та, через которую две минуты назад вышел Ланси. Перед ней совершенно иная фигура, и вряд ли его получится назвать человеком. Люди живые, а он такой же, как она — шевелится, дышит, ест, пьёт, разговаривает, но мёртвые глаза не выражают ничего, а на лице максимум эмоций — вежливая улыбка. Он опирается предплечьями о спинку стула, где сидел Ланси, а Инспира пытается усмехнуться: — Подслушивал? — Это невежливо, — замечает её собеседник. — Как всё прошло? Что ты ему сказала? — Ничего из того, чего он не знал, — сигарета медленно тлеет в пальцах, а девушка даже не замечает этого. — Только то, что ему нужно было услышать. Наверное, это выглядело так, будто меня беспокоит судьба этого... Криса. Инспира оборачивается к низкому окну — оно выходит на улицу к самому крыльцу, и у него сейчас появляется слишком знакомая фигура. Оба собеседника следят за ней около минуты, даже через стекло и расстояние считывая потерянность Ланси, а потом раздаётся мужской голос: — А это не так? — Не пойми меня неправильно... — она долго молчит, а потом вдруг бросает быстрое: — будто у нас с тобой хоть что-то было правильно. Так вот. Крис для меня — абсолютно незнакомый человек, как любой другой на улице, и беспокоюсь я за него в той же мере. Ланси — мой друг. Это разное. — Мы с тобой не друзья? — Не уверена. Инспира поднимается. Силуэт перед ней исчезает, оказывается позади, лёгким жестом задвигает за ней стул и набрасывает на её плечи лёгкое пальто — такая зима без суровых морозов для неё даже жаркая. Девушка благодарит спутника одним лёгким кивком, а потом продолжает утерянную мысль: — Не друзья, но мы ближе. Просто для этого нет названия. Спасибо тебе за всё. Два призрака, две телесные оболочки от прошлой жизни, напрочь лишённые всего, находящие друг в друге отголоски утерянного былого. Они отчаянно цепляются друг за друга только из-за возможности чувствовать себя живыми через ту боль, что им дарят лица друг друга — равнодушные, холодные, искусственные, где каждая эмоция натянута и неумело прорисована. И они, может быть, каждый по-своему, пытаются спасти от этой чумы других, огородить их от подобного и не дать упасть в ту же пропасть. Они выбирают быть мостом или страховкой, ремнями безопасности, чем угодно, лишь бы остаться на дне вдвоём. И поэтому Инспира очень хочет вырвать отсюда Ланси — и знает, что это не её жизнь. Её жизнь была окончена несколько лет назад.