Часть 16. Амбивалентность

Амбивалентность — это одновременное существование противоречивых эмоций, мыслей или желаний по отношению к одному объекту или ситуации.

***

Ланси боится приближаться. Он сидит в кресле, будто пришитый к нему грубыми стежками, и не находит в себе сил встать. Пока он не двигается, не дышит и почти не моргает, Крис мирно спит. Он во сне не хмурится и не напрягается, он позволяет себе расслабиться и отдохнуть, и Ланси всеми силами хочет растянуть этот момент, пока он такой спокойный и умиротворённый, отбросивший хотя бы ненадолго все заботы. Ланси слишком ценит каждую такую секунду, чтобы позволить себе разрушить чужой покой — и плевать, сколько он будет жертвовать собственным счастьем, пока это правильно для Криса. Плевать даже, что будет думать он сам. Ланси не может поддаться эгоистичным желаниям и позабыть о том, как будет лучше. Он уже сделал это однажды, а теперь разребает последствия, которые обрушились на него смертностным цунами. — Ланси, — слышит он слабый голос. Его мгновенно срывает с кресла. Ланси преодолевает расстояние до кровати за секунду, медленно опускается на мягкую поверхность и неуверенно касается пальцами чужой щеки, скользит по ней подушечками и видит, как, дрогнув, поднимаются чужие веки. Крис только секунду смотрит на расплывчатый образ перед собой, а потом накрывает ладонью чужую, будто проверяя реальность ощущений, и выдыхает: — Мне приснилось, что тебя нет. — Я здесь, — голосом подтверждает своё присутствие Ланси. — Это только сон. Это невозможно. Невозможно думать ни о чём, пока Ланси видит перед собой пленительный образ, в котором идеально всё — светлые волосы, разметавшиеся по подушке, большие глаза, приоткрытые губы, почти незаметные, потерявшие цвет веснушки и тонкий, очень лёгкий шрам на щеке. С Крисом Ланси может быть таким, каким он хочет, жить так, как он хочет, потому что он не помнит о существовании мира вокруг. Но с Ланси Крис теряет себя и становится удобной, послушной, выполняющей любые команды игрушкой. — Хочешь чего-то? — предлагает Ланси. — А ты? — звучит до боли предсказуемый ответ. Ланси хочет может спорить, хочет убеждать Криса в том, что так нельзя, что у него должны быть собственные желания, что не всегда они будут совпадать, но он не может открыть и рта. Потому что сейчас Крис выглядит мирно и расслаблено, так уютно, но, стоит им коснуться этой темы, он вмиг растеряет своё умиротворение, а вместо тёплого света в уголках глаз появятся слёзы. Спокойствие одного из них стоит печали другого, и Ланси предпочитает расплачиваться сам за то, чтобы Крис хотя бы недолго почувствовал себя нормально. Ему о цене знать необязательно. — Пока не решил, — только отзывается он. — Позавтракаем вместе? — предлагает Крис, дожидается кивка и встаёт, чтобы заняться рутиной. Они так и не говорят о том, что было. Они оба слишком неумело делают вид, что ничего не было, хотя едва ли дышат рядом друг с другом, но, чем глубже Ланси закапывает себя в могилу, тем свободнее становится Крис. Ланси рядом и ведёт себя почти так, как раньше, а значит, что ничего ужасного не случилось и не случится дальше. Ланси стережёт его покой и успокаивает после кошмаров, а значит, что он любит его. Ланси может уйти, но не уходит, не оставляет его, а значит, любит и прощает, значит, что ставит их с Крисом связь выше человеческой жизни и их нарушенной клятвы. Чем сильнее Ланси задыхается, тем больше Крис верит в то, что теперь каждый их день будет как предыдущий. Когда Крис возвращается с едой, Ланси стоит у открытого окна, жадно глотая порции холодного воздуха. Он ничем не высказывает того, как трудно ему сделать полноценный вдох, ничем не даёт понять, что внутри горло, трахеи, лёгкие — всё разрывается от недостатка кислорода, пульсирует и требует очередного вдоха, чешется так, будто внутри прорастает жгучая крапива. Позади раздаётся тихий стук, когда поднос опускается на стол, а спустя несколько секунд Ланси ощущает близко-близко к спине чужое присутствие и разворачивается. Крис стоит прямо перед ним. — Всё хорошо? — он спрашивает так, будто ждёт одного точного ответа. Знать, что всё хорошо — жизненная необходимость. Если что-то не так, значит, есть угроза, значит, Ланси может уйти, значит, он не простил его за совершённое, может быть, он его не любит, может быть, он его даже ненавидит. Крису нужно только одно слово, чтобы поверить Ланси, потому что он уверен почти на сто процентов. И Ланси кивает: — Конечно, всё хорошо, — на последнем слоге голос едва не срывается. — Просто душно. Идём. Ланси изо всех сил хочет, чтобы Крис заметил, что что-то не так, чтобы не принял за истину эту абсолютную ложь, чтобы он посмотрел чуть глубже, а не слепо доверял Ланси, но Крис делает всё наоборот. Крис верит каждому его слову и не верит только в то, что Ланси может ему лгать. Крис не видит — или не хочет видеть — в Ланси такого же человека, как он сам, имеющего чувства и рвущегося от них изнутри. И Ланси очень хотел бы быть именно тем бесчувственным, идеальным божеством, которым его видит Крис. И было бы гораздо легче, гораздо проще им обоим. Но он — человек, слабый и уставший от того, что на него свалилось. Крис сам жжёт свечи и теперь делает это постоянно, не только для света, но и чтобы бесконечно ощущать аромат цветов табака. Ланси раньше безумно любил этот запах, теперь же от него тошнит так сильно, что приходится постоянно держать окно открытым — он не может сказать Крису прекратить, но может сослаться на то, что ему душно. И Крис верит, Крис не видит, что Ланси мёрзнет, он слепо шагает за своим поводырём, вложив в его руки своё сердце, чтобы им освещать путь. Они оба всё равно не разбирают дороги, но Ланси проверяет каждый сантиметр тропы, спотыкается на каждом шагу, ощущает, как ноги стираются до костей, как стеклянные цветы впиваются в ступни, как земля пропитывается кровью — и он убирает всё это с дороги, а Крису отвечает, что под ногами мокро из-за дождя. Дождя, очевидно, нет, но Крис верит. — Ланси, — он совсем не сразу откликается на своё имя, — ты слушаешь? — Слушаю, конечно, — губ касается лёгкая, почти не вымученная улыбка. — Что такое? — Я хочу сделать тебе подарок, — Крис, стоит ему заметить чужую улыбку, и сам улыбается, но улыбается искренне. — Можно? — Зачем ты спрашиваешь меня? — Это должен быть сюрприз, так что мне придётся ненадолго тебя оставить. — Всё ещё, зачем ты спрашиваешь меня? — повторяет вопрос Ланси. — Если тебе нужно куда-то идти, то иди. Ты — свободный человек, я не ограничиваю тебя. Ланси едва справляется с тем, чтобы не дать его злобе поколебать эту улыбку. Он, заранее осознавая провал, всё равно пытается донести Крису о том, что так быть не должно, но видит, как становятся тускнее чужие глаза, и глубоким вдохом давит ненависть к себе же внутри. Ещё одна капля — все эмоции польются через край, и он не успеет остановить поток. — Ты можешь делать всё, что захочешь, — всё равно заканчивает Ланси. — А я хочу принадлежать тебе, — размеренный голос сладким мёдом согревает душу, забирается в каждую трещинку чужого сознания и заполняет её собой. — Это моё единственное желание. — Крис, пожалуйста... — Ланси спотыкается о собственные слова, когда замечает пальцы, до побеления впившиеся в столешницу, и качает головой: — Забудь. Если тебе сегодня нужно уйти, то иди. Кроме них в комнате никого, а Ланси слышит голос Инспиры, которым она раз за разом вбивает в него жестокие слова. Того короткого разговора и пары фраз оказалось достаточно, чтобы поднять со дна всё то, что Ланси старался стереть из памяти, а теперь он не может игнорировать собственные мысли, которые ни на миг не оставляют его. Он видит именно то, о чём она говорила, хотя в ту их единственную встречу с Крисом нельзя было и подумать о чём-то таком. Но Инспира по одному рассказу поняла гораздо больше, чем Ланси за несколько месяцев, находясь с Крисом каждый день. Крис постепенно, но неотвратимо становился всё большей частью жизни, ровно до тех пор, пока его не стало слишком много, пока он не стал целой жизнью, выместив всё остальное. И Ланси знает, что вырвать его — всё равно что вырвать своё сердце. Крис уже вырвал своё для Ланси, но, если Ланси сделает то же самое, Крис не захочет принять его и его выбор, не отступится и не оставит. Крис понял правила их игры гораздо раньше и с той минуты шаг за шагом вёл Ланси к проигрышу. Ланси слишком верил и ему, и себе. Нужно бежать и спасаться сейчас же, не ждать больше ни дня, не ждать того момента, когда станет слишком поздно — слишком поздно уже. Но Ланси не сможет. Он не сможет сказать об этом Крису, не сможет уйти, глядя ему в глаза, не сможет видеть его слёзы и слышать надрывающийся шёпот, когда Крис будет умолять его остаться. Стоит только подумать об этом, и Ланси уже не находит сил сдвинуться с места. Он сидит в комнате в одиночестве, потому что Крис ушёл, кажется, полчаса назад, прокручивает в голову одну и ту же мысль «уйти» и стирает собственные слёзы сразу же, стоит им выступить, потому что он не имеет на них права. Плакать может Крис, потому что всё то, что с ними происходит, происходит по вине Ланси. — Помоги мне, — просит он, едва шевеля губами, ненавидя себя за то, что произносит, за то, что собирается сделать. — Умоляю тебя, в последний раз помоги мне. — Помогу, — женский голос, раздавшийся из динамика телефона, на мгновение отрезвляет. — Уходи прямо сейчас, тебе ничего не нужно. Я буду ждать тебя. Каждый шаг — будто по раскалённым углям, по острым гвоздям, которые протыкают насквозь. Каждый шаг — оторвавшийся с тела лоскут кожи, сломанные и вывернутые кости. Ланси знает, что, если он не выйдет из комнаты сейчас, он не выйдет больше никогда, и только поэтому заставляет себя двигаться. Он доходит до двери, даже хватается за ручку, а потом прислоняется к дереву лбом и шумно сглатывает. Он не может, не справится, он не простит себя в любом случае, но точно не простит, если вот так оставит Криса без любых объяснений. Крис не поймёт, будет искать, будет думать, что что-то случилось, он ни за что не поверит, что Ланси ушёл сам, если он не скажет ему об этом. Ланси возвращается за стол, пододвигает к себе пустой лист и долго смотрит на него, подбирая слова. Пишет первое — а потом они начинают литься сами собой: «Если сможешь, прости, что мне приходится прощаться с тобой так. Мне не хотелось, чтобы наша история закончилась так, но я знал, что у нас не может быть хорошего конца. Я знал и всё равно позволил себе эту слабость, потому что мне больше всего на свете хотелось быть с тобой. Ты — без преувеличения лучшее, что было со мной. Ты — моя единственная любовь, и не было и не будет человека, который сравнился бы с тобой. Если бы всё было иначе, я бы ни за что не посмел оставить тебя, но я так не могу. Пожалуйста, прости меня. Я не знаю, что я выбираю — себя или тебя, свой покой или твоё счастье, но прости мне это. Я не могу быть с тобой. Я очень хочу, правда, ты даже не представляешь, как сильно я хочу быть с тобой, ты не представляешь, как я ненавижу себя за то, что пишу, за то, что ухожу, я никогда и ни за что не прощу себе этого. Но ещё больше я ненавижу себя за то, что делаю с тобой. С этим не сравнить остальное. Пускай я оставлю тебя, но ты будешь в порядке. Я хочу сказать тебе, что мне без тебя будет лучше, я хочу сказать тебе, что с тобой мне плохо, что угодно, чтобы ты не захотел искать меня, чтобы ты оставил всё это в прошлом и сделал шаг в новую жизнь. Но я не могу тебе врать, хотя и отчаянно хочу этого. Я не могу убеждать тебя в том, в чём не убедил даже себя. Мне не будет лучше без тебя, но и с тобой мне больно. Я не могу так, я не могу притворяться, что всё нормально, я не могу бояться, что буду делать тебе больно. Я не вынесу твоих слёз, и пускай я лучше не буду их видеть. Пускай ты будешь плакать из-за этих слов, пускай так, я, наверное, вынесу это, но я не вынесу каждый день быть с тобой и бояться обидеть тебя, бояться коснуться не той темы и сделать что-то не то. Пускай я — чудовище, которое делает тебе больно, и лучше я сделаю больно тебе однажды, чем буду бояться этого каждый день. Я ненавижу себя, но не могу ненавидеть тебя. Может быть, я очень хочу этого, может быть, у меня даже есть право, но я не могу. Только я виноват в том, что произошло с тобой, только я виноват в том, каким ты стал. Я был тем, кто лишил тебя всего твоего света, и пускай я полюбил тебя за него, я даже сейчас не могу разлюбить тебя. Позволь мне и дальше ненавидеть себя. Не прощай меня, но и не ищи, оставь меня и всё, что было. Перед тобой весь огромный мир, у тебя были мечты, так воплощай их. Не делай меня своим миром, пускай ты стал моим. Ты не сможешь дать мне ответ, но я буду считать, что ты пообещал мне это. Не нарушай своих обещаний, ладно? Прости меня, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости». Ланси едва справляется с тем, чтобы передвигать ноги. Он выходит из комнаты, спускается на первый этаж, проходит дальше и выходит на улицу. Тёплое пальто должно согревать, но холодно изнутри, и Ланси ощущает, как тело начинает бить крупная дрожь. Он сильно сжимает руки в карманах, чувствует, как впиваются ногти в ладони, наверняка оставляя глубокие полмесяцы на коже, и продолжает шагать, с каждой секундой почти не удаляясь от здания. Он идёт слишком медленно, придавленный к земле грузом, который не снять с себя. В душе Ланси смешивается ненависть и усталость, больная любовь и отчуждение. Всё это становится смертельным ядом, который отравляет кровь. Ланси очень хочет вернуться обратно, изорвать в клочья письмо и дождаться Криса, чтобы быть с ним. — Ланси? Этот голос, этот пленяющий голос, напоминающий шероховатый мёд. Ланси внешне расслабляется, будто всё, что происходит, происходит не с ним, оборачивается на зов и видит Криса. Тот, замерев в воротах, смотрит с явным вопросом в глазах, ожидая ответа. Нужно что-то сделать, что угодно, что-то, что решит всю судьбу Ланси, но не то, что сделает напрасными все муки. И Ланси улыбается. Мягко, ласково, почти незаметно, но Крис тает от его улыбки. — Ты быстро, — замечает он. — Думал, прожду тебя дольше. Так торопился обратно? — Конечно, — Крис оказывается совсем близко, но не ближе того расстояния, которое позволительно на улице. — К тебе. А ты куда? — Нужно сходить в лавку, — первое, что приходит в голову. — Подождёшь меня в комнате? Я вряд ли задержусь надолго. Крис не видит, но Ланси даже не дышит. Он не делает ничего, что могло бы выдать его, стоит у ворот с приклеенной намертво улыбкой, а внутреннее рвётся на части. Ему слишком нужно остаться здесь, остаться с Крисом, с ним же вернуться в комнату и уничтожить письмо до того, как Крис его увидит, а с ним уничтожить всякие мысли о побеге. Ему отчаянно нужен Крис, такой нежный и ласковый, заботливый и любящий, потому что одна его улыбка заменяет солнце. Ему не нужно уходить, не нужно одиночество. Но Крису нужно, чтобы Ланси ушёл. — Конечно, я подожду, — легонько кивает Крис. — Я всегда буду ждать тебя. Крис не осознаёт, что с каждым словом делает только хуже. Крис не знает, что у Ланси всё внутри стремительно умирает. Крис не думает о том, что прямо сейчас — последний раз, когда он видит Ланси. Он улыбается, с обожанием заглядывая в чужое лицо, а Ланси разрывается от осознания происходящего. Он умоляет себя справиться с чувствами, он затыкает рвущееся сердце, от которого ему физически больно, и заглушает мысли одним лживым «так нужно». — Я тебя люблю, — Ланси изо всех сил старается, чтобы это прозвучало естественно, чтобы голос не дрогнул и не выдал его бури внутри. Он делает ещё один шаг, сокращает последнее расстояние и тянется к Крису. Ланси слишком нужно это подобие нормального прощания, а еще больше ему нужно, чтобы Крис не понял смысла происходящего. Холодная ладонь касается горячей щеки, Крис преданно заглядывает в зелёные глаза и ждёт чего угодно, готовый принять всё, пускай даже удар, а Ланси целует его. Поцелуй выходит нежным и почти невинным, но очень долгим. Ланси вкладывает в него всё-всё, что только может, каждую свою мысль, каждую свою эмоцию, всё, что проносит через себя, он показывает Крису одним лёгким поцелуем. Плевать на людей, хотя здесь, у самых ворот, их наверняка могут заметить десятки людей. Им обоим это слишком безразлично. Ланси умирает и возрождается в этом поцелуе, хочет забрать с собой всё, что только может, но ему останутся только воспоминания. Он не сразу, но отрывается от чужих губ, прислоняется лбом к чужому лбу и в ответ на удивление в глубоких глазах поясняет: — Не хочу больше бегать от других, — улыбается Ланси, не уточняя, что теперь он бежит от себя и от Криса. — Возвращайся ко мне, — Крис ещё раз бегло целует его, будто теперь он смущается людей, а потом обходит Ланси и уходит. Ланси провожает его долгим-долгим взглядом, стараясь запечатлеть в памяти каждый сантиметр чужого тела. Он стоит, не сдвинувшись с места, до того самого момента, как Крис скрывается за дверью, а потом выпускает руку из кармана пальто и рассматривает небольшого Феникса, зажатого в ладони. Это — всё, что Ланси позволил себе забрать, всё, с чем он не смог расстаться. Он уходит от Криса, но забирает с собой свидетеля их связи. Так будет больнее, но иначе Ланси не может. Слёзы наконец находят выход. Горячая влага скатывается двумя тонкими дорожками, большие капли срываются вниз и остаются на снегу, а Ланси убирает фигурку обратно и срывается с места. Ему нужно бежать, нужно исчезнуть до того самого момента, как Крис поймёт, что случилось, до того момента, как он найдёт прощальное письмо и захочет вернуться за Ланси. Ланси нужно бежать от себя же, потому что иначе он сам вернётся в комнату, добровольно подпишет смертный приговор им обоим и станет палачом для них двоих. Крис не может быть тем, кто уничтожит их двух, а значит, что вся ответственность ложится на Ланси, значит, что он должен быть тем, благодаря кому они растянут свою быструю смерть на всю проклятую жизнь. Ланси пытается думать о чём угодно, но мыслями возвращается к Крису, к тому, как он, окрылённый поцелуем, поднимается в комнату, открывает дверь, находит на столе письмо и читает каждую строчку, каждую букву. Ланси не хочет думать о том, что будет чувствовать Крис, он не может даже представить, как отзовутся его слова в чужом сознании, но одно он знает наверняка — Крис не сможет пережить этот день, как не сможет пережить его и сам Ланси. Ланси не оставил ему и шанса выжить с самого дня их знакомства, он добровольно взял на себя роль убийцы, и он гораздо хуже Криса, потому что он убил того, кого так отчаянно любит. Он продолжает бежать. Он не останавливается, хотя лёгкие горят из-за сбитого дыхания и ледяного воздуха, а ноги заплетаются. Ланси бежит и бежит, минует знакомые улицы и прощается не только с Крисом, но и с любимым городом, в котором провёл всю свою жизнь. Ланси не прощается только с собой — у него наверняка не получится никакой новой жизни, у него каждый день будет отражением ненависти к себе, у него каждая ночь будет воспоминанием о любимых губах и ласковых руках, о самых красивых в мире серых глазах, которые он больше никогда не увидит, и о голосе, который похож на мёд. И в ту же минуту Крис, свернувшись на полу от боли, задыхаясь от слёз, в сотый раз читает проклятое «прости».