6

Несколькими часами ранее. Солнечный свет тонкой полосой резал угол кухонного стола, освещая сухие крошки, неровно натянутую скатерть и кофейную гущу на дне чашки. На улице было свежо — в конце сентября солнце уже не грело, только светило, как будто вспоминая о лете. Мария сидела за столом, обхватив ладонями чашку. Она смотрела в окно — на рябь света на стене соседнего дома, на медленно осыпающиеся листья. В комнате было тихо, но не спокойно. — Заберешь меня сегодня вечером? — спросила, не оборачиваясь. — После школы. У нас репетиция в театре. Слово «театр» в этом доме звучало как заноза. Маленькое, ничем не примечательное, но всегда болезненное. — Опять? — голос Араика донёсся из-за её спины. Он стоял у раковины, наливал воду в чайник. — Снова это? Пауза. — Да. Это важно. — Для кого? — Он медленно обернулся и, опершись на край столешницы, посмотрел на неё. — Для детей? Или для Татьяны Викторовны, с её… «кружком»? Он произнёс это слово без насмешки, но с оттенком снисходительности. Почти с жалостью. Так говорят о чём-то, что, если подождать, пройдет само. Как простуда. — И для детей. И для меня, — всё так же спокойно произнесла она. — Там всё сейчас на грани. Если я не поеду — может посыпаться. — Маш, у тебя есть работа. Настоящая. Школа. Ответственность. — Это и есть часть школы, — отрезала Мария. Он закатил глаза. Подошёл ближе. Не давил, не кричал. Но его голос — ровный, почти вежливый — всегда умел ранить. — Ты завуч. Ты отвечаешь за учебный процесс, за документы, за дисциплину. А вместо этого таскаешься по репетициям, клеишь декорации, читаешь детям сказки. Помогаешь ей. У неё, конечно, талант… Особенно в балагане. С ней невозможно всерьёз. Ни один родитель не может к ней найти подход. Она мне, между прочим, при первой встрече заявила, что у неё на руке «антиникотиновый пластырь». А это, прости, оказалась детская переводная татуировка. Мария дёрнула уголком губ, не отрывая взгляда от окна. Её ладони крепче сжали чашку — будто та могла хоть чуть-чуть согреть изнутри. — Знаю. — И тебя это устраивает? — Я считаю, что если бы у неё не было доверия детей — мы бы не сидели здесь, разговаривая о ней практически каждое утро. Араик вздохнул, подошёл к столу, поставил рядом свою кружку. Его движения были точными, выверенными. Как у человека, который всё просчитал — и всё равно оказался не на том берегу. — Ты не видишь, как она тобой пользуется? Мария медленно поднялась. Спина прямая, голос — всё такой же ровный. — Она ничего от меня не требует. Я сама туда иду. Потому что хочу, а не потому что обязана. — И всё-таки она неравнодушна тебе, — сказал он, и это было почти обвинением. Почти признанием. Даже не моргнула. Только слегка отвела взгляд в сторону — как будто на миг позволила себе что-то почувствовать, прежде чем вновь натянуть спокойствие. — Это не имеет отношения к делу, — произнесла она. Затем, как будто вспомнив что-то, добавила: — Забудь. Не нужно за мной заезжать. После репетиции я, может, встречусь с подругами. Поболтать. Развеяться. Он нахмурился. — С подругами? — Мы договаривались ещё на прошлой неделе, — без паузы. Араик кивнул, не сразу, будто прикидывал, насколько это похоже на правду. — Заберу тебя от подруг. — Я доберусь сама, — твёрдо. Она направилась к ванной, на мгновение остановилась в проёме, не поворачивая головы: — Не утруждай себя, хорошо? — Я просто говорю, как есть, — донеслось в ответ. — На правду не обижаются. Мария кивнула. Медленно. И закрыла за собой дверь. Не резко, но с тем глухим звуком, который не спутаешь со случайностью. Как точка в разговоре, который давно уже не диалог.

***

Полдня Татьяна провела в кукольном театре. День был суетливым и шумным, словно собранным из множества мелких задач и обязанностей, которые никак не желали складываться в единый и понятный план. Здесь уже было оживлённо: кто-то из малышей перебирал разноцветные ленты, кто-то вместе с Таней приклеивал детали к картонной ширме, а кто-то, смеясь, примерял на голову бумажную корону, измазанную в блёстках. Вика успела вернуться из школы и без слов включилась в процесс — спокойно двигалась между детьми, что-то поправляла, что-то передавала, держала всё под контролем. В какой-то момент она остановилась рядом, порылась в коробке с тканями и, не глядя на Таню, будто между прочим, сказала: — Кстати… Мария Генриховна просила передать, чтобы ты за ней не заезжала. Она сама доедет. На губах у неё мелькнула тонкая, почти невидимая усмешка: — Такая самостоятельная. Повисла пауза. Татьяна не отреагировала — продолжала копаться в реквизите, возможно, не расслышав за детским смехом. Потом вдруг подняла голову, будто догнала мысль: — Что? — Ничего, — Вика быстро встряхнула головой. — Говорю, Мария Генриховна сама доберётся до театра. — А, — Таня фыркнула, отводя взгляд. — Я и не собиралась сегодня ехать. Решила взять небольшую паузу. Всё равно вечером работа. Вика тихо хмыкнула, но задержала взгляд на ней чуть дольше обычного. — Просто… я не очень уверена, что справлюсь одна. Может, хотя бы к середине приедешь? Таня отложила ленты и посмотрела на неё пристальнее. — Сегодня правда не получится. И вообще забей. Там будет Лена, Мария Генриховна… Если что — вместе споют, закроют собой провал. Вика слабо улыбнулась, будто поняла, что просить бесполезно: — Просто… когда ты рядом, как-то спокойнее. Таня чуть наклонила голову и уже серьёзнее добавила: — У тебя получится, спорим? Вика кивнула, и на лице её впервые за день появилась уверенность. Маленькая, но настоящая. Татьяна хлопнула по коробке: — Ладно, отвлеку тебя полезным. Начинается лекция: «Театральные дети и как с ними не сойти с ума». Она опустилась на пол, облокотилась на край коробки и начала сортировать ленты по оттенкам. — Короче, есть Аня Павлова. Ты её уже видела — яркая, громкая, слегка безумная. Типичный подросток. Если найти с ней общий язык, она быстро пойдет на контакт. Главное — не дави. Она должна понимать, что её слышат. Вика кивнула, внимательно слушая, но в её глазах уже промелькнула лёгкая тревога: — Окей, поняла. А Карина? — Полная противоположность, — усмехнулась Таня. — Недавно сблизилась с Аней, но она совершенно другая. Тихая, закрытая, правильная. У неё есть прозвище «Хомячиха», но тебе его лучше не употреблять и другим не давать. Замкнутая, мало говорит, но она внимательная и исполнительная. Не торопи. Просто дай ей привыкнуть. — Хорошо. Без прозвищ, без давления, — улыбнулась Вика. — Есть ещё Саша Антипов, — Таня чуть закатила глаза и усмехнулась. — Звезда и любимчик. Очень талантливый, но с характером. Сразу обозначай границы. Вика кивнула, запоминая. — Так, кто ещё… А, Варя, — лицо чуть помрачнело, тон стал осторожнее. — Сложная. Настроение скачет, часто закрыта. Очень ранимая. Проблем много, но дело не только в ней. Мать, гиперопека. Она из-за этого ни с кем не сближается. Не дави. Просто жди. Вика снова кивнула, чувствуя, что ответственность за этих детей уже ложится ей на плечи. — И ещё одна девочка, твоя тёзка, кстати, — продолжила Таня. — Была подругой Ани, но теперь всё сложно. Не поделили Антипова. Спокойная, собранная. Недавно спасла выступление. Держи её рядом. Если с ней наладишь контакт, получишь надёжного помощника. — Тёзка, значит, — улыбнулась. — Надеюсь, поладим. Таня ответила ей чуть теплее: — Поладите. Они не такие уж сложные. Просто им нужно знать, что кто-то останется на их стороне, даже если они проиграют.

***

Аня с грохотом распахнула входную дверь, бросила рюкзак на пол и крикнула с порога, не снимая куртки: — Что это был за бред?! Мам, я не виновата! Из кухни донёсся ровный, чуть скучающий голос: — Конечно. Вечно кто-то виноват, только не ты. Учительница звонила — сказала, ты снова сбежала с последнего урока. Мы только утром это обсуждали. — Я не сбежала! — Аня зашла в коридор, скидывая кеды. — У нас… ну, у нас было окно. Просто мы не сидели в классе! — Угу. Поверю, если вы в это окно и вылезли, — мать появилась в проёме кухни, вытирая руки о полотенце. Лицо спокойное, губы сжаты. Там не гнев — усталость. Аня сжала кулаки, пытаясь сдержаться: — Да ты вообще ничего не понимаешь! — Зато ты всё понимаешь, — с тем же спокойствием произнесла мать, складывая руки на груди. — Сегодня я тебя лично провожу до автобуса и посажу. Хватит этих цирков. — Ты совсем?! Это же позор! Я тогда вообще никуда ходить не буду! — Вот и отлично, — отрезала мать и вернулась за стол, будто спор — это фоновый шум. Аня постояла ещё секунду, прикусив щеку, потом резко повернулась и ушла в комнату. Хлопнула дверью — так, что в кухне дрогнули занавески. Примерно на три часа в доме воцарилась тишина, после чего она снова появилась в коридоре. В руках — телефон. На лице — решимость, под которой пряталась тревога: — А если Антипов за мной придёт? — спросила она, не глядя на мать. — И что теперь? — безразлично. — Мы дойдём до школы, он проконтролирует… — А мне теперь твоим друзьям верить? Тем, с кем ты уроки прогуливала? — Он не прогуливал! — голос задрожал от злости и бессилия. — Нет. Не хочешь идти со мной — оставайся дома. — А Татьяна Викторовна? — А она что? Бегать за тобой будет? — Ну маам… — Пусть приходит. Я лично на неё посмотрю. Только сомневаюсь, что она придёт. Аня стиснула зубы. Спорить было бесполезно. Она ушла в комнату, дыша часто и прерывисто. Через минуту схватила телефон и набрала:

Татьяна Викторовна, срочно. Нужна ваша помощь.

Молчание. Телефон лежал на коробке за кулисами — Таня только что вышла на сцену. Аня набрала снова:

Татьяна Викторовна?

Прошло несколько минут.

Пропущенный вызов.

Ещё один. Третий.

Меня не отпускают на репетицию без вас.

Ничего. Ни ответа, ни «прочитано». Как будто её не существовало. Как будто никто не слышал. Аня яростно собрала вещи, швырнула телефон в сумку и вылетела в коридор: — Всё, я пошла! Татьяна Викторовна ждёт меня внизу! — Мы договорились: я должна её увидеть, — мать уже стояла у двери. — Мы торопимся! У неё репетиция, она не может подняться! — Пусть подойдет к окну. — Мам, ну… — Ты меня за дуру держишь? — Ни за кого я тебя не держу! — выкрикнула Аня, и потянула за ручку двери… но она не поддавалась. Была закрыла на ключ изнутри. Щёлк. Пустота. Тем временем автобус подъехал к школе. На улице уже темнело, фары резали воздух белыми полосами. Дети толпились у дверей, шептались, заглядывали в окна. Мария Генриховна стояла у входа, сосредоточенно отмечая фамилии в списке. Её голос был спокойным, уверенным — именно таким, каким его обычно помнили. Через пару минут к автобусу, запыхавшись, подбежал Саша Антипов. — Извините! Я… ключи забыл. — Где Павлова? — строго спросила Мария. — Не знаю, — пожал плечами он. — Дома была, вроде. Она нахмурилась, глядя на список, затем достала телефон. На втором гудке Аня ответила: — Извините! Я сейчас. Уже бегу. — Аня, ждём только тебя. — Десять минут! — звонок оборвался. В прихожей мать стояла с ключами. — Я готова. Пошли. — Надо же, — пробормотала та, не глядя, — чудеса. — Только автобус уже уезжает, — бросила Аня, открывая дверь. Мама закатила глаза, но ничего не сказала. Та, не теряя времени, снова набрала Марию Генриховну: — Не ждите меня. — Что? — Мама подвезёт. Она не верит, что я еду на репетицию. На том конце повисла пауза. Затем ровно, без укора: — Ну… как скажете. Ждём к восемнадцати. Через пять минут автобус тронулся. Мария прошла по салону, попросила детей быть потише, села у окна. Посмотрела на часы. Аню ждал разговор. И, возможно, не один. Но всё это — потом. Сейчас дорога. Репетиция. И как всегда — кто-то приходит слишком поздно, а кто-то — едва успевает вовремя.

***

Все, как обычно, шло своим чередом. Дети заняли места в зале. Некоторые уже зевали, некоторые листали распечатки с текстами. Лена, как всегда, подстраховывала — играла за отсутствующих актеров, интонацией точно копируя каждого своего коллегу. Павлова прибежала с опозданием, но, по её меркам, — почти вовремя: всего-то пятнадцать минут. Быстро скинула куртку, кивнула Вике и села ближе к сцене, торопливо листая сценарий, будто компенсируя задержку. После нескольких перерывов и почти часа репетиций решили прогнать сцену ускоренно, с темпом. Все разошлись по местам. Аня вступила первой — неуверенно, но чётко. Яся подхватила. Потом — Саша. А затем — тишина. — Где Варя? — первой отозвалась Аня, оглядываясь. — ВАРЯ! — крикнул кто-то. Мария Генриховна нахмурилась, встала, прошла к задним рядам — там, где обычно валялись рюкзаки, куртки, бутылки с водой. — Рюкзак тут, — сказала она вслух. — Посмотрите на улице. В туалете. Может, просто вышла. Прошло несколько минут, и атмосфера начала меняться. Сперва — легкое беспокойство, потом — суматоха. Вика металась за сценой, заглядывая за кулисы. Мария Генриховна быстро обходила коридоры, звала Варю по имени всё громче, всё чаще. Её голос становился резче, лицо — бледнее. — Её нет, — выдохнула Вика. — Вы думаете… она могла сбежать? Мария замерла. В её взгляде — страх, вперемешку с машинальным расчётом. — Надо звонить родителям. Немедленно. — Подождите! — Вика преградила ей путь. — Сегодня Таня рассказывала, что у неё дома всё сложно. С матерью… ну, вообще никак. Если она приедет, станет только хуже. Мария колебалась. В голове уже бились образы: отчёты, звонки, последствия. Но сильнее всего — лицо девочки, исчезнувшей из поля зрения. — А если не сообщим — может быть поздно, — голос Марии дрогнул. В этот момент кто-то крикнул: — Она в гримёрке! Закрылась! Все сорвались с мест. У двери — тишина. — Варя? — Вика первой наклонилась к двери. — Это я. Мы просто хотим поговорить. Хорошо? За дверью раздался грохот, очевидно, летели какие-то вещи. — Отстаньте! — донеслось хрипло. — Если не уйдете, я… я с собой что-нибудь сделаю! Звенящая пауза. На звук начали подтягиваться дети. — Всем в зал! — резко сказала Мария. — Здесь нечего смотреть. Быстро! Дети неохотно ушли. Вика осталась на полу, пытаясь дозвониться Тане. — Не отвечает… она на выступлении, — пробормотала. Мария стояла чуть поодаль, руки сжаты в кулаки. — Не думаю, что Татьяна Викторовна поможет, — прошептала она. — Всё равно надо звонить матери. — Звоните. Но Варе — не говорите. Пожалуйста, — почти умоляюще ответила Вика. Спустя пять минут — звонок. Таня. — Я еду, — коротко сказала она, выслушав объяснение. Двадцать минут ожидания. Шум затих. Дети сидели в зале, не зная, что происходит. Мария стояла у стены — ровно, как будто уверена. Но руки дрожали, ногти врезались в ладони. Внутри всё сжималось. Это была не та тревога, к которой она привыкла, не обычная учительская строгость. Это был страх, настоящий, живой. Таня появилась в коридоре — быстрая, сосредоточенная, лицо почти жёсткое. — Она так точно что-нибудь сделает, — прошептала Мария. — Толпа собралась. Паника. Я против этого. — Мария Генриховна, давайте потом. Отойдите от двери. Варя за дверью замерла, услышав знакомый голос. Подошла ближе. Мария сделала несколько шагов назад, следом за ней и Вика. — Вы серьёзно? — бросила Таня, оглядываясь на них, пока те не отошли на приличное расстояние. Села у двери, прижалась спиной. Вздохнула: — Я не буду тебя заставлять. Не откроешь — не страшно. Просто хочу понять. Можем просто поговорить? Молчание. — Взрослые — отстой. Сама знаю. Думаешь, я бы не спряталась? Да я бы эту дверь заварила. Пауза. Внутри что-то зашевелилось. — Меня хотят перевести в другую школу, — глухо. — Жвачку будешь? — Таня протянула упаковку под дверь. В углу коридора Мария и Вика стояли, почти не дыша. Слова Таниной речи едва долетали до них. — У меня идея, — продолжила Татьяна. — Мама говорит, тебе нужна главная роль. Ну, пусть так. Подыграем. Я — подтвержу. Мария Генриховна — тоже. Таня оглянулась. Мария кивнула. Медленно, но твёрдо. — Очередной бред, — отозвалась Варя. — И что это даст? — Я добьюсь, чтобы ты осталась. В нашей школе… — запнулась на слове "нашей", неуверенно. — А если нет? — Театр никуда не денется. Я — тоже. Молчание. — А я денусь. — Варь, давай я зайду. Позвоним ей вместе. Я объясню. Про сегодня никому ничего не расскажем. — Позвоните отсюда. — Я не справлюсь. Мне нужна ты. Ты её знаешь лучше. Долгая пауза. И — щелчок. Таня вошла. Дверь закрылась. Осмотрела гримерку. Острых предметов не было. Варя сидит на полу, лбом к коленям. Таня садится рядом, молча. — Что это было? — прошептала Вика. — Ждём, — выдохнула Мария. Дрожь в плечах. Совсем на нее не похоже. Вика сразу же хотела броситься к двери — но остановилась. Подошла позже, когда всё утихло. — Ну, расскажешь, к чему вы пришли? — Новая школа. Углубленный английский. А на моё мнение плевать, ничего нового. — А ты чего хочешь? — Чтобы все отвалили. — Перевожу. Хочешь остаться. Здесь. С друзьями, с театром. А английский — отдельно. — Я не хочу ничего. — Это ты скажешь, когда тебя оставят в покое. Таня протянула телефон: — Звони. В конце скажи, что завтра ее ждут — руководитель театрального кружка и завуч. Всё обсудим. Варя колебалась. — Давай-давай. Если хочешь, чтобы было по-твоему — начни говорить. Тем временем Мария жестами спрашивала у Вики, как дела. Та лишь разводила руками, прижимаясь ближе двери, чтобы хоть что-то расслышать. И вот — щелчок замка. Едва успела отпрыгнуть. Варя вышла. Молча. Подошла к ней, кивнула. Вместе пошли в сторону зала. Мария осталась. Стояла у стены. Лицо закрыто ладонями. Теперь она дрожала не от страха — от того, что всё вышло наружу. Хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю. Но она стояла. Таня сидела на корточках, собирая вещи, разбросанные ученицей в истерике. Тихо. Молча. Внутри у неё тоже всё гудело. Скулы были напряжены, движения — механическими. Раздался знакомый звук каблуков. Она подняла глаза, выпрямилась. Хотела сказать: — Мария Генриховна, завтра родители… Но не успела. Мария подошла резко, почти срываясь, и, не говоря ни слова, схватила её за плечи и поцеловала. Порывисто, отчаянно. Так целуют не в любви — в страхе, в благодарности, в попытке найти почву под ногами. Как будто этот момент — единственное, живое и настоящее. Таня замерла. Потом пришла в себя, провела руками к талии Марии, прижимая ближе. Не сильно. Осторожно. Словно боялась разрушить её. И себя. Всё, что до этого держала в руках в этот момент снова оказалось разбросанным по полу. Почувствовав вкус слёз на губах, ей хотелось только одного — сильнее прижать к себе, сказать, что всё хорошо, что она рядом. Да даже снова подкинуть монетку, как тогда, в зале ожидания. Если бы только это помогло. — Тань, я… — раздался голос Вики. Мария резко отпрянула, смахнула слёзы и, не сказав ни слова, вышла. Быстро. Почти бегом. Вика замерла на пороге, растерянная. Взгляд метался между Таней и дверью. — Варю передала матери. Всё спокойно, — прошептала она. — Спасибо, Вик, — устало и чуть зло выдохнула Таня. Её голос дрогнул. Следом вбежала Павлова: — Татьяна Викторовна! Я вам звонила весь вечер! Где вы были?! — А у тебя что? — Да пиздец, вот что! Мать теперь до автобуса меня провожает! Вика повернулась с резким движением, ошеломлённая. Таня же только фыркнула: — Ну поздравляю. И правильно делает. Аня прищурилась: — Ну супер. Сами тогда репетируйте! И хлопнула дверью. Татьяна осталась стоять. Смотрела в пол. — Да что ж за день такой… Помолчала. Потом, не глядя, спросила: — Выпить хочешь? — Почему нет, — единственное, что смогла выдавить из себя Вика.