ЩИТ / Daria Romae - Omnium Sanctorum / 25.10 - 1.11

Ночь была молода, свежа и звучала уханьем сов. В круге света от факела, что держал Бартош, виднелось озимое поле. Неторопливым шагом его конь ступал по пшеничным росткам, и те беззвучно приминались под копытами. Рыцарь внимательно оглядывал землю и отмечал, где блестит оброненным оружием. Нежный запах вечерней росы перебивало железистой вонью крови, такой насыщенной, что во рту проступал металлический привкус. По правую и левую руку от Бартоша так же неспешно ехали другие воины — те, кто приехал на подмогу вместе с самим паном Берговым. Порой слышался короткий хрип — добивали скорчившихся на земле, понадеявшихся спрятаться в ночной тьме раненых. Бартош читал следы — здесь столкнулись два отряда, Адама из Либошовице и загадочных вредителей, которые доставляли множество проблем за последний месяц. Адам сразу отослал гонца за помощью — боялся, что упустит или не справится. Однако положение его людей было выигрышным. Следы ясно говорили, как противник попался в капкан в овраге и после короткой, но яростной схватки начал отступать. Поле медленно понижалось, темнеющее небо впереди прорезывали верхушки деревьев. Оттуда до сих пор звучали звон стали и злые крики. Бартош цокнул языком, побуждая коня ускориться. Конь вошел в лесок. Ветки с мягким шорохом заскребли по шлему и бригантине, сухие листья на них тлели, сталкиваясь с чадящим факелом. Помимо звона и криков побулькивала вода — он спускался к крупному ручью, разделявшему два поля. Там тоже поблескивали факелы и железо. Кровавая вонь уступала пряности листьев и тинистому запаху ручья. — Да ты ж… падай… дьяволово семя! — отрывисто вопил Адам, наседая на кого-то. — Пан, дайте с арбалета его снимем… — Не лезь! Деревья расступились, и Бартош мягко придержал поводья, замедляя коня. Он вышел на небольшую прогалину вдоль ручья — широкого, каменистого и набравшего силу с последних дождей. На противоположном берегу лежало тело с болтами в спине. На каменной запруде встал боец, не давая остальным пройти дальше. Запруда была подзаброшена, ее завалило ветками, бревнами, и одно из них воин как раз использовал, укрываясь с правой стороны от стрел и болтов. В левой же руке он держал щит с гербом панов из Липы. На него же и наскакивал Адам, чья лошадь валялась на берегу и загребала ногами, повизгивая. Под одной из ее ног натекла кровавая лужа. Бартош видел, что произошло. Отряд разумно выбрал для отступления единственный мосток через глубокий ручей. Адам решил наскочить на них на своей верткой лошадке, но ей порезал сухожилие тот самый мечник на запруде, судя по ярости в атаках рыцаря. Ярость же его и подвела — они сцепились в коротком клинче, и одним мощным движением противник сбросил рыцаря вбок. Вскрикнув, Адам упал на дно ручья и скрылся с головой — к нему тут же бросилась пара солдат, вылавливать из потащившего прочь потока. — Я тебя… урода… выпотрошу! — выбравшись на берег, заорал Адам, кашляя. — Четвертую! Повешу! Сожгу! На всадника, выступившего к ручью, оглянулось несколько солдат, но увидело герб на щите — серебряное небо, золотая стена, червленый лев, — и расступилось. Свистнул арбалетный болт, воткнулся в бревно. Что ж, тактическую смекалку этого человека стоило только похвалить, равно как и боевые умения — у первых камней запруды лежало несколько мертвецов, а пару солдат перевязывали у деревьев. Но он был в ловушке — ни пробиться вперед, ни отойти назад. Его смерть была вопросом времени. Отсюда даже за яростными воплями Адама Бартош слышал, как с присвистом дышит боец, направляя меч в сторону противников. Прищурился. Движения мужчины казались смутно знакомыми. Стойка, телосложение. Звук голоса, прорывавшегося через забрало вместе с хрипом. Откуда он его знал? — Порву… — простонал Адам и завалился набок. Поднял голову. — Бартош! Этот выродок подрезал Анжелку! Убей его, Христа ради! Или, нет, скинь в воду, как он меня, а я уж… кха… с ним разделаюсь! Только голова кружиться перестанет… К своему удивлению, Бартош отметил, что при звуке его имени воин будто бы опустил щит с мечом — совсем малость, словно его тоже одолела оторопь или усталость. Но мгновением спустя снова съежился, ощетинился, когда арбалетный болт клюнул в понож. Он был готов стоять, пока не рухнет. Знакомое упрямство. Оно отдавало призрачным привкусом сливовицы. Помедлив, Бартош тронул пятками бока коня и подъехал чуть ближе, так, чтобы оказаться перед запрудой. — Индржих из Скалицы! Воин дернулся и рявкнул в ответ: — Я! Вот так встреча. Не сказать, что совсем неожиданная, но… Бартош коротко вдохнул и выдохнул. Что ж с ним теперь делать? — Ты знаешь эту курву? — переспросил Адам. Он все еще лежал на траве, но уже скинул с себя шлем и пялился на мечника, обтирая мокрое лицо. — Кто он? — Помнишь Яна Птачека, которого еще у нас повесить хотели? То его оруженосец. Адам зашипел, мотнув головой: — А, босяк! Режь его уже! Бартош поколебался. Слез с коня, все еще держа меч в руке, отдал факел. Подошел к выходу на запруду. Направил меч в сторону бойца — тот повторил движение. Странное чувство, начинать бой — не тренировочный, а всерьез, с намерением покалечить или убить, — с человеком, которого ты сам пару месяцев назад обучал разным приемам. С которым ты делился историями из жизни и обедом. Который с тобой в кости играл и проигрывал раз за разом. Вполне возможно, что у Бартоша до сих пор в кошеле бренчал грош-другой из тех, что отдал ему тогда Индржих. Ни один из них не хотел начинать этого боя, а потому они стояли, смотря друг на друга через прорези шлемов. Хотя, как знать, может, Индржих и хотел — но тогда ему пришлось бы сделать шаг вперед из-за бревна, укрывавшего от арбалетчиков. Бартош же… мог просто ждать. И он встал, не двигаясь, раздумывая. Не было повода оставлять Индржиха в живых. Он был просто одним из тех, кто защищал земли Кунштатов. Оруженосец знатного пана, но не пан, ценности не имел. Во всяком случае, так должно быть, как для Адама. Но у него лично свербело в груди. К чему лишняя смерть, когда и так ясно, за кем победа? Есть ли способ до того не доводить? Смутно вспомнилась последняя встреча — когда в небаковских подвалах Индржих перевязывал ему пробитую голову. Он же вроде бы тогда сказал про своего отца… — Адам! — раздался оклик сверху, со стороны поля. — Пан Бергов! — воскликнул рыцарь, пытаясь подняться на ноги. — Мы здесь! Бартош сделал небольшой шаг назад. — Что вы тут столпились? — тяжело ступая, конь пана вышел на прогалину. — Обойдите ручей ниже, да зайдите в спину, что топчетесь как дураки. — Виноват, пан Отто, — кашлянул Адам. — Я… забылся. Бартош опустил меч. — Пан Бергов, — окликнул он господина, не отводя взгляда от противника. — Нам выгоднее его в плен взять. — С чего ты решил? — Это бастард пана Радцига Кобылы. — А, оруженосец юного Птачека, — Бартош подавил желание оглянуться. Откуда-то пан это знал. Безусловно, сейчас это было на руку, но откуда? Вестимо, у шляхты везде уши. — Помнится… Индржих? — задумчиво произнес Бергов, словно пробуя имя на вкус. Вспоминая. — Да, пан Бергов, — тяжело ответил оруженосец. Было видно, как он дернулся, подавляя рефлекторный поклон. — Вот мы и свиделись, — Бартош услышал конские шаги за спиной и отступил в сторону, давая дорогу пану. — Что скажешь, Индржих, дорог ты отцу? Готов он за тебя выкуп платить? — Пан Радциг в отъезде. Но в Пиркштейне найдется, кому за меня заступиться. — Хм-м-м, — совсем тихо, так, что это уловил разве что один Бартош, прогудел Отто. Кажется, куда больше, чем вторая часть ответа, его заинтересовала первая. — Так сдавайся. Даю слово, тебя не тронут, и в плену ты у меня гостем будешь, пока выкуп не дадут. Адам подавился возмущенным возгласом, но благоразумно промолчал. Равно как и Бартош, и все остальные. Индржих помедлил еще несколько мгновений и опустил руки. Обратная сторона щита была черна от крови. — Сдаюсь.

***

— А что такого? — сонно осведомился Адам. — Пан сказал ему место подыскать, я и подыскал. В отличие от Бартоша, стоявшего в кольчуге, с оружием на поясе, он все еще нежился в кровати и зевал на свет, струившийся из узкого окна вместе с утренним холодком. — Так пан его гостем назвал. Ты всех гостей в темницу отправляешь? — Только тех, кто моих кобыл режет. Да полно тебе, Бартош, посидит он там, не растает. И вообще, убери-ка ты свои обноски с моей половины стола. Договаривались же, что пополам комнату делим, и стол тоже. — Кобылу ты сам не уберег, — Бартош отошел к столу и сгреб любимую алую рубашку. Положил вчера, чтобы заштопать, да как раз тогда и отозвали в путь. — Какая по счету, вторая? Либо не кидайся на врага сломя голову, либо озаботься защитой на лошадь. — Дорого, — простонал рыцарь. — Покупать третьего дестриэ дороже, — Бартош сбросил рубашку на кровать. — И вот еще что. Индржих — сильный противник, ты не захочешь его врагом видеть. На твоем месте я б ему те верхние покои отдал, где слуги епископа жили. Дверь там крепкая, окно узкое, не сбежать. — Глаза б мои не видели этого холопа, Бартош, ни врагом, ни другом. Он меня в реку скинул, как мальчишку, на глазах у всех! А мог и подмышку кольнуть, и углом щита промеж бармицы и шлема двинуть, и просто оглушить, чтоб упал, утоп — возможностей было с горкой. Бартош решил их не озвучивать. Рыцарская гордость бы того не пережила. — Значит, достойного приема оказывать не собираешься? — Я и так ему честь оказал, что до темницы проводил самолично. Пусть радуется, что жив. А выкупят — отлично, я его в следующем бою с радостью прирежу. Во имя Божьей Матери, давай перестанем. Только глаза открыл, и ты тут как тут. Молодой, гордый, глупый. Думает, что всегда будет на коне, и те, кого сегодня он сажает в темницу, завтра останутся там же. И что сам он в темницу никогда не попадет, а с противниками своими никогда на одной стороне воевать не будет, и друзья его сегодняшние — навек. Пока на горьком опыте не научится — не поймет, а нравоучительствовать с утра пораньше Бартош не собирался. — Перестанем, — покладисто согласился он. — Я с утра кувшин водой наполнил. С моей половины стола возьмешь. — Вот умеешь удружить, когда захочешь! Выйдя из комнаты, Бартош направился во двор. Их гарнизон стоял в Ческом Броде — гордом городке на торговом пути. С вершины крепости было видать владения панов из Подебрад, а на западных холмах начинались предместья Праги — оттого пан Бергов и выбрал городок, чтобы держать за горло противников короля Сигизмунда. В Ческом Броде не было пана, городок принадлежал епископу, который без лишних слов уступил крепость войску королевских людей. Со двора Бартош спустился в тюрьму. Пара стражников играла в кости при свете лампы. Пахло прелой соломой и сыростью. — Пан Бартош, — кивнул ему один из стражников. Второй бормотнул что-то на польском. — Элиаш. Идет твоя служба? — Помаленьку. — Я узника хочу перевести в другие покои. Открой дверь. — Которого вчера Адам к нам засунул? — Элиаш поднялся и зазвенел ключами. — Как скажете, пан. Подъем, хлопец! Пришли за тобой! Поляк, оставшийся за столом с костями, осторожно перевернул одну и покосился на Бартоша. Не заметив реакции, перевернул еще одну и довольно ухмыльнулся. С хитрым видом уставился на напарника по игре, выводящего узника за локоть из темницы. Индржих выглядел так, как должен выглядеть человек, сражавшийся ночью не на жизнь, а на смерть, и проведший ее остаток в зловонной клетке: встрепанный, чумазый, с отекшим лицом и опущенными глазами. От него исходил затхлый запах пота и запекшейся крови. Только левая рука выбивалась из привычной картины — она была перемотана окровавленной тряпкой, частично скрыта под оковами на руках. — Ведите, пан Бартош. Как и в Тросках, из тюрьмы наверх вела лестница. Она проходила через кухонный склад, вела выше — к покоям духовенства, где сейчас квартировались пан и его рыцари, еще выше — к опочивальням, где сейчас жили оруженосцы и слуги. И совсем наверху — к пустовавшим под самыми перекрытиями комнатам, большая часть которых служила складом, а потому обладала надежными дверями. В одной из них когда-то ночевали слуги епископа, а потому немного обустроили комнату под нехитрый быт. Туда-то Бартош и направлялся. — Есть у тебя ключ? — Обижаете, пан, — забормотал стражник, перебирая связку. Элиаш вел узника под локоть, и сейчас отвлекся, так что Бартош внимательно следил. Но Индржих не пытался ничего предпринять. Он был занят тем, что придерживал оковы на левой руке так, чтобы они не наезжали на повязку. — Иди, — открыв дверь, стражник подтолкнул узника. В этой комнате даже кроватей не имелось — только несколько соломенных тюфяков, покиданных на пол, да пара табуретов, на одном из которых Индржих и осел. На веревке под потолком до сих пор висели чьи-то нижние рубахи и брэ. Был здесь посреди стены и небольшой очаг — видимо, поэтому слуги избрали комнату для проживания. В древесной затхлости витала чуть ощутимая, кисловатая вонь мышиного дерьма. — Сними его оковы, — распорядился Бартош, заходя следом и становясь у двери. — Пленного держать здесь. Приведи священника, который солдат лечит. Не нравится мне, как его рука выглядит. Воды прихватите. — Сию минуту… Но, пан, — едва двинувшись к двери, Элиаш остановился. — А вам одному-то можно так оставаться? Может, кликну для надежности кого? — Элиаш, — вздохнул Бартош. — Я мастер меча, при оружии и доспехе. Пленник в одном тряпье и ранен. Закрой нас снаружи, чтоб тебе спокойнее было, а за меня не переживай. — Как скажете, пан… Ты только удумай чего, шкуру спущу, — пригрозил напоследок стражник и вышел. Раздался щелчок дверного замка. В комнате повисло молчание. За узкой щелью окна раздавалось овечье блеянье — спозаранок пастухи гнали стада по полям. В жизни Бартоша случалось много разных встреч. Дружеских, вражеских, неловких. Он не понимал, к какой стоит отнести эту, а потому не знал, что сказать и делать. Надежнее всего было оставаться там, где он стоял — у двери. Не знал, к чему прислушаться: желанию уменьшить неправильную пустоту между ними или голосу долга, который говорил не приближаться к пленному врагу ни на шаг ближе. — Спасибо, — первым прервал молчание Индржих. Сипло — горло явно пересохло. — То за Небаков, — коротко отозвался Бартош. — С моей стороны бесчестно было бы тебя в темнице оставить. Пусть в Небакове оруженосец и не сумел помочь более, чем дать чистых тряпиц, перевязать голову, да поделиться одеждой, которая уберегла от промозглой сырости, но он это высоко ценил. Еще одному рыцарю, который тогда оказался с ним подземелье, вмешательство Индржиха точно спасло жизнь. Бартош ощутил взгляд. С несимметричного, распухшего лица на него смотрели темно-голубые глаза. От них не хотелось отворачиваться. — Не только за это. Спасибо, что узнал. — Стойка у тебя узнаваемая. И голос. В первую очередь — голос. Низкий, приятный слуху, как одиночный звук большого пражского колокола на Благовест. Печально было слышать, как он едва прорывается наружу, хриплый от жажды. — Адам на меня обиделся, — но особого сожаления слышно не было. — Господь его умом обидел на коне без доспеха наскакивать, — прохладно отозвался Бартош. — Не в первый раз такое, пусть на ошибках учится. А ты специально его в воду уронил? — Нет. Хотел колено подрезать. — Повезло. Индржих беззвучно хмыкнул, соглашаясь. — Господина мы твоего не нашли, — прервал снова сгустившееся молчание Бартош. — Полагаю, он успешно отступил. А ради кого еще оруженосец бы так самоотверженно встал на переправе. — Господина? — повторил Индржих удивленно. Поморщился, уставившись в пустоту очага. Проскрежетал, как железом по камню: — Конечно. Он с женой в Ратае остался. Бартош едва удержался от того, чтобы переспросить. Точно не ошибся. Ян Птачек женился. Так вот на чью свадьбу уезжали паны месяц назад и почему пан Бергов так торопился с выездом. Пока союзники Вацлава собирались праздновать, пришло время брать их земли в кулак. Индржих слишком устал, чтобы прятать помрачневшее лицо. Брови свело горечью, он щерился от злости. Размеренное дыхание отяжелело. Бартош опустил взгляд, избегая подглядывания за чужими чувствами. Он точно знал, откуда они взялись. Помнил последний вечер, когда Птачек и его оруженосец гостил в Тросках, пир с вассалами пана Бергова. Юный пан тогда рано покинул зал, и Бартош замечательно провел вечер в компании его слуги. Они славно тогда с Индржихом поболтали о гостях на пиру. Вышли продышаться на свежий воздух. Шаг за шагом дошли до самой верхушки Старицы, где Бартош закрыл за ними дверь. Там, в гаснущем свете лучины, он узнал, как звучит этот голос от удовольствия, каковы на вкус губы Индржиха. И уже в постели услышал, как тот в стоне выдыхает чужое имя. Хоть произошедшее и стало открытием в первую очередь для самого Индржиха, который до того не понимал, какие чувства питает к господину, но Бартошу тот момент тоже… доставил мало приятного. Было ясно, что знатному пану недолго ходить без столь же знатной супруги. Но Бартош не мог представить, как больно видеть этого самого знатного пана, по которому ты вздыхаешь, идущим под венец. Господь миловал его от такого, в отличие от Индржиха. — Что с рукой? — не самый ловкий перевод темы, но любой, лишь бы не вспоминать тот вечер. — Размозжило, — выдавил Индржих и сделал глубокий вдох. Проговорил уже ровнее, хоть и по-прежнему пасмурно: — Перначом под щит треснули, когда открылся. — Тогда тебе до самого Сретения лучше щит в руки не брать. — Как выйдет, Бартошек, — негромко ответил Индржих. — Как выйдет. Рыцарь поднял взгляд. Оруженосец все еще не смотрел в ответ, но выглядел спокойнее, увереннее. Однако было в этой уверенности что-то… болезненное. А в тихом голосе — мрачное. Но даже так было приятно слышать от него свое имя. Он уловил звяканье и шаги за дверью. Почти сразу заворочался ключ в замке. — Привел Матеуса, пан Бартош, — объявил стражник. — Как у вас, все тихо было? — Тихо, Элиаш. Брат Матеус, помогите пленному с рукой. — Слушаю, пан, — тенью проскользнул мимо монах. Тощий и словно бы серый от усталости, он клонился набок от тяжести сумы с лекарствами, которую всегда носил с собой. За ним следом прошла пожилая служанка с ведром воды. — Показывай боль свою, сын мой. — У пана Бергова к тебе будет много вопросов, — рыцарь оттолкнулся от стены. — Полагаю, он явится до полудня. Тебе лучше привести себя в порядок. — Сделаю, — сипло отозвался Индржих. Выходя из комнаты, Бартош понимал: хоть встреча и вышла странной, но, несомненно, была приятной для него.

***

— Рад видеть, что Адам не держит на тебя обиды, — Бергов обозрел комнату и смерил взглядом табурет у очага. Остался стоять, в отличие от пленника. — Покои тебе в самый раз. В темнице я бы тебя видеть не хотел. — Согласен, пан, — кивнул Индржих. Лицо у него все еще было опухшим, но теперь хотя бы чистым, а на левой руке вместо почерневшего от крови и грязи тряпья виднелась чистая повязка. Голос же его тоже прочистился, равно как и взгляд. Как и ожидал Бартош, Отто не стал затягивать с допросом. Он явился к ним с Адамом комнату, спросил, где узник, и лицо Адама удивленно вытянулось, когда Бартош дал ответ. Он косо посматривал на соседа по комнате всю дорогу наверх, однако помалкивал. А теперь же, услышав слова господина, и вовсе встал у очага и стал безразлично рассматривать свои ногти, всем своим видом показывая — да, обиды он не держит, ни капли. А Бартош, оставшийся, как и в прошлый визит, у двери, подавил усмешку и, равно как узник, пана поправлять не стал. — Индржих, я буду с тобой достойно обращаться, а взамен жду честных ответов, — сухо велел пан. Не медля, сразу спросил: — Что вы вчера делали под Хоржанами? — Несли дозор, чтобы ваши силы не приближались к владениям Кунштатов и панов из Липы. — Сколько у вас таких дозоров? — Мне известно только о нашем, пан. Короткое молчание сказало Бартошу — Бергов не поверил. — Кто в вашем отряде за главного был? — Я, пан. Адам оторвал взгляд от ногтей и уставился на пленного. — Ты? — произнес он, то ли брезгливо, то ли пораженно. — Адам, — негромко произнес Бергов, и рыцарь, спохватившись, отвесил короткий извиняющийся поклон. — Значит, ты за главного был, но про других ничего не знаешь? — Я знаю, пан, что в каждой крепости свои люди сидят, и за границами смотрят по-своему. Я же человек не Кунштатов, а пана Радцига. Мне хватало, что в спину не стреляли и пускали ночевать. — В последний раз, когда я тебя видел, ты при пане Птачеке ходил. Когда это ты перешел в услужение пану Радцигу? — По правде говоря, пан Бергов, я с самого начала в нем был. Я жил при Серебряной Скалице, где пан Радциг заправлял. Позже оказался при пане Птачеке. На время свадьбы оруженосец ему ни к чему, вот меня и отправили за границами присматривать. Его голос звучал ровно, а слова — складно. Если бы не сжавшаяся добела правая рука на левой кисти, можно было бы подумать, что Индржиха это не волновало. — Так ты говорил, что пан Радциг в отъезде, — неторопливо, вкрадчиво сказал Отто. — Кто же тебе тогда приказы отдавал? — Никто, пан Бергов, — Индржих смотрел прямо, открыто. — Я исполнял приказ, который получил от пана Радцига перед его отъездом. Связи я ни с кем не держал, чтобы свое место вам не раскрывать. Бергов позволил себе хмыкнуть в голос — одобрительно. Оно было понятно. Целый месяц руководить действиями отряда без указаний сверху, на чужой земле — смело. — Он сообщил, куда направился, когда вернется? — Нет, пан. — Так кому же мне писать о выкупе? — Пану Птачеку в Пиркштейн. Или Ганушу из Липы, он меня оруженосцем назначал. — А там уж кто-нибудь о тебе да и вспомнит, верно? — усмехнулся Бергов. Но почти сразу задал еще вопрос прежним, холодным и сухим тоном: — Сколько твоих людей ушло? Будут они еще нам мешать? — Немного, — помолчав, тяжело ответил Индржих. — Недостаточно, чтобы причинить вам проблемы. Я наказал им возвращаться в Ратае. — Разумно с твоей стороны. Что ж, я подумаю, кому написать. А до той поры ты будешь здесь. Индржих склонился в коротком поклоне выходящему из комнаты Бергову. Не задерживаясь, Бартош последовал за господином, равно как и Адам. Элиаш, стоявший снаружи, запер за ними дверь. Бергов неторопливо проследовал к лестнице. — Ты, Адам, утверждал, что сотня, а то и другая воинов вокруг нас ходит, — мерно спросил Отто, но его голос подрагивал. Не то от подавляемого смеха, не то от гнева. — А там и одной копы не было, и вел их этот юнец. — Но, пан Бергов, он сам сказал, могут быть и другие отряды. — Вот и поищешь. Велю тебе до завтрашнего вечера найти и добить остатки его людей. Спустившись на этаж, где располагались его покои, Отто обернулся и смерил подчиненных тяжелым взглядом. Бартош выдержал его спокойно, но вот Адам, как раз сходивший с последней ступени, запнулся и ухватился за стену. — Я недоволен, Адам. Твой отец утверждал, что ты получил рыцарское звание за воинские и командирские навыки, но пока что я их не вижу. Если хочешь продолжать служить при мне, а не утихомиривать чернь в Моравии вместо Эрика, соберись. — Да, пан, — почтительно, но сквозь зубы ответил Адам. — Отправишься к нему в помощь, Бартош. — Хорошо, пан.

***

Одной из самых утомительных частей рыцарского долга, пожалуй, была чистка доспехов. Неудивительно, что обычно ее оставляли на оруженосцев и слуг. Бартош не мог, как рыцарь из богатой семьи, поручить за гроши чистку доспехов кому-то еще, и тем более не мог махнуть рукой — комплект у него был только один, и заменять любую из его частей встало бы дорого. По возвращении с выезда, невзирая на усталость и аппетитные запахи, доносившиеся из пиршественного зала, он ушел в кузницу — ухаживать за доспехом. Смыть пыль, грязь, кровь, оттереть копоть, стравить уксусом пятнышки ржави. Смазать маслом, жиром, протереть начисто. Не самые сложные действия, но из-за количества железа времени они занимали порядком. Кузнец и его помощник не обращали внимания — они тоже занимались починкой снаряжения, но солдатского, что сегодня хорошо поработало. Конечно же, Адам не смог просто заняться поисками, ему требовалось сорвать на ком-нибудь злость. Например, на стражниках в Коуржиме, которые, на его взгляд, недостаточно услужливо помогали искать беглецов, чей след они взяли чуть севернее. Из-за этой задержки они потеряли время, и на следующий день просто кружили по полям под дождем, доехав до самого Малотице. На обратном пути Бартош наблюдал, как то краснеет, то бледнеет Адам, принимая свой провал. Докончив с уходом за доспехами, он отнес их в комнату, повесил на стойку для брони и отправился наконец на ужин. Единственная радость пана Бергова в их утомительном и бесславном выезде — небогатые ужины с приглашенными менестрелями, которые играли нехитрые мелодии и ставили сцены из рыцарских баллад. Когда Бартош вошел в зал, тот наполовину уже пустовал, но на столе оставалось еще достаточно снеди, чтобы сытно поужинать. Менестрели играли нехитрые, спокойные мелодии, разливавшиеся под потолком как птичьи трели. На полпути к своему месту Бартош поймал на себе повелительный взгляд Бергова, сидевшего во главе стола, и увидел, как пан приподнимает подбородок, подзывая его к себе. — Слушаю, пан, — подойдя, коротко поклонился рыцарь. — Адам отправится в Моравию, — без предисловий объявил пан. — Я лично буду присутствовать на выездах, и ты будешь рядом. За гетмана Войтек. Завтра готовимся к выезду на Коуржиму, послезавтра — выезжаем. — Хорошо, пан. — За Индржихом теперь присматриваешь ты. Я велел Адаму оставить снаряжение, которое с него сняли, у тебя. От неожиданности Бартош промедлил с ответом. Отто не обратил на это внимания, продолжил: — Я не собираюсь писать в Ратае. Меня впечатлило, как он водил за нос Адама. Такой оруженосец стоит троих простаков вроде него, и куда дороже, чем кто-то вроде Радцига согласится заплатить за бастарда. Да и Птачеку он явно не сдался, раз ходит под командованием не то Радцига, не то Гануша. — Согласен, пан, — склонил голову Бартош. Голову слегка кружило. Верно, от голода. — Я хотел бы видеть его среди своих людей. Велел кормить его раз в день. Посидит впроголодь, потом скажем, что выкупа не прислали, а там у него выбор будет простой, с нами или ни с кем, — Бергов отпил из бокала. Добавил негромко, скорее для себя: — Уж с Эриком я как-нибудь договорюсь. Пора этого пса на цепь сажать. Пытаясь уложить в голове все сказанное, Бартош едва заметил последние фразы. Да и не знал он, к чему здесь упомянут Эрик. Его занимало другое: сказать или умолчать, что Индржих предан панам из Липы? Что вернее умрет, чем их предаст? Но, может… может, имелся шанс, что он решит сменить сторону. Как и сказал пан — посидит, поголодает. Подумает. Бергов говорил верно — такого мечника стоило еще поискать. Бартош видел это еще в Тросках. Он очень удивился, узнав, что Индржих по меркам мира фехтования едва взял в руки оружие. Иначе, как природным талантом, его успехи назвать было нельзя. Этим можно было только восхищаться и, само собой, принимать на службу и ценить. — Это все, Бартош, — он очнулся, когда Отто повернул к нему голову. — Или у тебя есть, что доложить? Если он скажет, ничего хорошего не произойдет. В лучшем случае не поверят. В худшем — все кончится очень быстро. — Нет, пан Бергов. Желаю вам спокойного вечера. Господин кивнул, возвращаясь к трапезе. Усевшись на свое место ближе к середине стола, Бартош наложил в тарелку еду из досягаемой области: пюре из перетертой репы, зайчатину, отрезал пшеничного хлеба. Невзрачной тенью под локоть подошла служанка, предложив кувшин с пивом. Рыцарь кивнул ей и позволил налить себе бокал. Он ел и едва ощущал вкус за мыслями. Их было слишком много, они крутились, будто псы на охоте вокруг единственного следа. Ему одновременно и претил, и нравился хладнокровный план Отто. Морить голодом — не по-христиански, но ведь раз в день кормить будут. Да и по чести было бы все же написать о выкупе, но и тут пан поступил хитро. Кому писать? Радцигу, Ганушу, Птачеку? Пока станет ясно, пройдет много времени. И что, если Индржих все-таки откажется? Впрочем, пан Бергов был известен терпением. Он умел добиваться своего. Вопрос был только, что иссякнет раньше: преданность оруженосца или намерение пана. Неохотно, но Бартош все же признал мысль, которой избегал. Он тоже хотел бы видеть Индржиха на своей стороне. И как бы ни был бесчестен план, он притягивал и манил. Сражаться бок о бок вместо того, чтобы сражаться друг с другом. Может, однажды они могли бы стать друзьями. За думами Бартош опустошил тарелку. Допил пиво и поднялся из-за стола. Вокруг по-прежнему негромко гудели людские голоса, пели в такт друг другу флейта с лютней. За ужин родилось простое решение. Если он намерен сохранить хорошие отношения с Индржихом, то точно не позволит морить того голодом. Он понимал замысел Отто — от пустого живота воля слабеет, — но внутри все противилось этому. Голод был страшной пыткой. Совершенно спокойно Бартош взял со стола горшок с остатками репы, кинул туда ошметок заячьего мяса, забрал кувшин с пивом и понес с собой. Никто бы не стал его останавливать — он был волен унести с пира еду в комнату, как это частенько делал, например, тот же Адам. Выйдя из зала, Бартош услышал, как тот где-то во дворе истошно орал: «Ой, мила-а-а ты ж была мне, мила-а-а». Несколько пьяных голосов подвывали ему в тон. Для начала Бартош поднялся к себе в комнату и оставил горшок с кувшином там. Задержался у стола. Адам уже начал собирать вещи и завалил тряпьем весь стол, не считаясь с правилом, которое сам же назначил. Под столом Бартош заметил груду доспехов, которые не принадлежали ни ему, ни соседу. Оставив еду в комнате, он снова спустился, на этот раз в темницу. Элиаша сменил его напарник — тот самый поляк, с которым утром они играли в кости. Он водил ножом по точильному бруску. — Мне нужен ключ от комнаты, где держат узника, — медленно, четко произнес рыцарь. — Една хвиля, пан, — услужливо склонился поляк и, покопавшись в связке ключей, протянул один Бартошу. — Зврочите пржед полночи. — Обязательно. Вернувшись в комнату за едой, на этот раз Бартош отправился на верхние этажи, к комнате, где держали Индржиха. Коротко стукнул в дверь, обозначая свое присутствие, поставил кувшин с пивом на пол и отпер дверь. Первым что он увидел, была темнота. Помедлил, не входя. — Тебе кресала не оставили? — Бартош! — в голосе отчетливо прозвучало облегчение. И голос раздался сбоку от двери, словно бы Индржих готовился к тому, что кто-то придет, и собирался провести далеко не дипломатическую встречу. — Нет, я ж красного петуха пущу. Раздался негромкий стук, и Индржих отошел от двери вглубь комнаты, теряясь в темноте. — Ты этим табуретом готовился кого-то огреть? — осведомился рыцарь, не заходя внутрь, лишь склонившись вперед. Он различил сбоку от двери табурет. — Я не знал, кто пришел. Мог и Адам, за кобылу спросить. — Он бы стучать не стал, — Бартош все же зашел внутрь, поставил на табурет горшок с едой и кувшин. — Условимся, что я стучать буду перед тем, как вхожу, так меня и узнаешь. Если я тебе кресало принесу, то могу ли взять с тебя честное слово, что ты не будешь пытаться ничего поджечь? — Клянусь, — мгновенно отозвался Индржих, — не буду замок поджигать, только дай дров и огня. Ночью холодно, спать невмочь. Бартош задумчиво глянул в сторону пустого очага и узкого окна, не закрытого ни стеклом, ни холстом. Оттуда тянуло холодом. — Дров не дам. Их каждый день носить, пепел убирать — несподручно. А вот лампу с запасом фитиля да кресало выдам. И поищу что-нибудь потеплее из одежды, чтоб ты не вымерз. — Благослови тебя Господь, — горячо поблагодарил Индржих. Бартош мельком пожалел, что в комнате слишком темно, и не видно его лица. Узник потянул носом: — Это мне еда? — Тебе. Я скоро вернусь, а ты пока поешь. Закрыв дверь на ключ, он снова спустился в комнату. Обозрел раскиданные по столу вещи. Опустился на колени и заглянул под кровать Адама. И да, к самой стене завалился длинный гамбезон. Помнится, Адам жаловался, что еще в Тросках слуги забыли его сушиться, и набивку поклевали, потаскали птицы. А он заметил, что гамбезон попортился, только здесь. Божился, что как вернется — накажет нерадивую служанку, заставит своими волосами набивать и штопать, но быстро остыл, закинул гамбезон под ноги у кровати, чтоб поутру на холодное не вставать, да сам не обратил внимания, как запинал его к самой стенке. Этой пропажи он не хватится. Захватил с собой Бартош и запасное кресало, лампу с небольшой бутылочкой масла и моток фитиля. К моменту возвращения и горшок из-под репы, и кувшин уже стояли пустыми на табурете у двери. Индржих же мерил шагами комнату и протянул руки навстречу, принимая гамбезон, в который было завернуто все остальное. Его пальцы, мимолетно соприкоснувшиеся с ладонями Бартоша, были едва теплыми. — Да пребудут с тобой все святые, — не теряя времени, Индржих взялся за одежду, отставил все, что было в нее завернуто, и поспешно укутался в гамбезон, не пытаясь просовывать руки в рукава. — Ты меня спас. — А как ты прошлую ночь пережил? — поинтересовался Бартош, возвращаясь к двери и забирая посуду. — По комнате ходил. Было неприятно осознавать, какие неудобства терпит пленник. Они не были чем-то страшным или выходящим из ряда вон, в темнице пришлось бы еще хуже, и обычно надзиратели не обращали внимания на такие лишения, кроме случаев, когда пленный принадлежал благородной крови. Но к чему лишний раз его третировать? — Адам завтра с утра уезжает, а я вместо него за тобой присматривать буду. — В чем еще он набедокурил? — хмыкнул Индржих. Бартош не сдержал улыбки — пленник на лету уловил, что отъезд случился не за высокие заслуги. — Твоих беглецов не догнал. Так что за судьбу тех, кого ты на переправе прикрывал, можешь быть спокоен. Темная фигура, укутавшаяся в гамбезон, медленно подняла голову. Бартош различил блеск в глазах. — Спасибо. Звучало совсем иначе, нежели благодарность за еду или вывод из темницы. В слове, тихом, но веском, слышалось немалое облегчение. Индржиха тяготило незнание судьбы его людей. — Днем принесут обед, — взявшись за дверную ручку, проговорил Бартош. — Вечером, как смогу, буду еду посытнее носить. А кресало с лампой лучше спрячь, у стражников на этот счет разговор будет короткий.

***

Ранним утром он распрощался с Адамом. После этого отправился в кузницу, захватив с собой груду доспехов и оружия из-под стола. Никто не соблаговолил почистить чужое снаряжение, отмыть щит с гербом панов из Липы от запекшейся крови. Отлично зная цену хорошему оружию и доспеху, Бартош не мог позволить всему этому ржаветь. Через месяц, два или сколько Бергов собирался держать пленника, все это бы отчистилось с трудом. Уже разложив все у кузницы, отметил, какой достойный у Индржиха меч. Адам, скорее всего, просто не приметил этого под слоем грязи, но оно и к лучшему. Бартош взял оружие в руку и полюбовался на ровное лезвие. Сделал взмах, проверяя баланс, вслушался в едва ощутимое гудение стали в руке — та была готова петь. Прекрасное оружие, под стать хозяину, владеть таким — повод для гордости. Даже начищать и точить его было одно удовольствие — сталь тонко звенела на точильном круге, сверкая искрами. Напоследок Бартош провел вдоль лезвия кожаными обрезками, доводя до бритвенной остроты. Возвращать такой прекрасный меч в грязные ножны было бы преступлением. Не удержавшись, Бартош уделил время их очистке. Достав подкладку, рыцарь вывернул ее, прополоскал в холодной воде, натер маслом с угольной крошкой — чтобы впитались вода и запах мертвечины. Натянув подкладку на меч, вставил его в ножны и закрепил края кожи обратно. В последний раз пробежавшись пальцами по восьмигранному яблоку, оставил в стороне. Чистить гербовой щит оказалось бесполезно — треснул. Нехорошо, по диагонали. Хватило бы еще нескольких крепких ударов, чтобы тот окончательно рассыпался. А даже если б и не треснул, все равно был дешевым — его не обтягивали изнутри холстом или кожей, а потому грязь въелась в древесину. Пятна крови принадлежали не только Индржиху, но и многочисленным предыдущим владельцам. Латать его смысла не было. Бартош отбросил щит в гору дров, лежащих у кузницы. Что же касается прочих доспехов, Бартош приятно удивился их состоянию. Невзирая на то, как отряд мотался по всей округе, создавая впечатление войска из лазутчиков и вредителей, хозяин находил время, чтобы приводить железо в порядок. Как и сам Бартош, Индржих следил за снаряжением, причем в любых условиях. Чистка не заняла много времени, разве что над кольчугой пришлось попотеть, растрясывая грязь из колец щеткой. Не было внутри ни недовольства, ни желания закончить побыстрее. Довлело любопытство. Удивительно многое можно узнать о человеке, начищая его доспехи — примерно как и штопая костюм. У Индржиха была сивая лошадь. Любопытно, куда она делась после боя… И это объясняло, как быстро ушли от них беглецы. Кольчугу неоднократно подгоняли под растущую ширину спины, плеч и толщину рук разные мастера, что было видно по качеству колец и плетения. Латные перчатки многажды подновляли — хозяин не гнушался работать кулаками. На кирасе со стороны спины имелись следы выправленных вмятин, говорящие, как часто владельцу случалось сражаться одному против многих, в окружении. И хотя никто не прикрывал его, он выживал. Закончив с чисткой, Бартош отнес вещи обратно в комнату. Поставил опустевшую вторую стойку для брони и повесил на нее снаряжение Индржиха. У изголовья незаправленной соседней постели стоял кувшин с водой. Солнечный свет оглаживал складки смятого покрывала. Теперь, когда на стойке висели чужие доспехи, чудилось, будто бы владелец живет с ним в одной комнате. И он бы не имел ничего против присутствия здесь этого человека.

***

— И никто на тебя косо не смотрит, — сидящий на соломенном матрасе у стены Индржих оторвался от котелка с остатками супа. В слабом свете лампы, поставленной на табурет у очага, было видно, как его губы блестят от жира. Он отер лицо, зарастающее щетиной, засалившимся рукавом гамбезона. — Что ты мне каждый вечер еду носишь? — Нет, — опираясь спиной на дверь, Бартош пожал плечами. — Мне поручили за тобой смотреть, и я это делаю. Скажи же, Индро, щи сегодня отличные вышли? — Да, кухарка от Бога. Но давай уж тогда днем тоже заходи, — хмыкнул Индржих. — От скуки выть охота, а что Элиаш, что Влодзимеж молчат, когда обед приносят. — Как-как ты его назвал? — переспросил Бартош, пропуская просьбу мимо. — Влодзимеж. Поляк который. — Ты польский знаешь? — Был у меня один товарищ, — голос Индржиха потеплел, но глаза, напротив, потускнели. — Тоже поляк. Я к концу общения начал чуток по ихнему понимать. — Мне до того еще долго, — качнул головой рыцарь. — Говорит он, будто камней в рот набрал… Так значит, скучно тут тебе? — Порядком. Все глаза в окно проглядел. За книгу душу бы продал. — Книгу? Значит, читать умеешь? И что ж ты читаешь? — В основном ученые сочинения, — пожал плечами Индржих. — Сказы тоже нравятся. Из последнего — «Деяния римлян» из Кутна Горы привез. Когда совсем тоскливо становится, пытаюсь повести оттуда вспомнить и вслух их говорю. — Вот это ты книгочей, — сам не заметил, как губы растянуло улыбкой. — Поищу. После епископа здесь немало любопытных книг осталось. Пан Бергов себе их в покои собрал для сохранности, но, думаю, уж одну я сумею вынести. — Тебе за это ничего не будет? — Об имуществе епископа тут радеют постольку-поскольку. — Я не о том. Присматривать — одно дело, а каждую прихоть исполнять — другое. Мне так надзирателя сменят. — Сменят, если узнают. Ты Элиашу скажи, с него станется обратно тебя в темницу увести. Вот только ты сам того хочешь? — Не хочу, — тихо ответил Индржих, смотря куда-то под ноги. — Мне нравится с тобой вечерами говорить. Но где я, а где ты, — кивок в сторону двери. — Место — вещь непостоянная, вчера я сам в темнице сидел, сегодня тебя навещаю. Я тебе не враг, Индро. И книгу поищу, если ты того захочешь. Поколебавшись, Индржих кивнул. — Поищи, будь другом.

***

Железной рукой Бергов приводил округу к согласию с замыслами короля Сигизмунда. Склонили головы хозяева крепостей Тухорац, Савоя и Клучов. Хватало одного вида знамен, белой рыбы на алой ткани, — и крепости сами открывали ворота, а их хозяева вели переговоры. Немногие решались сопротивляться, и с ними разговор был короткий. Крепости здесь были мелкие, и в подметки не годились даже Малешову, что уж говорить о Тросках. Войско Бергова было обучено, а Войтек умело командовал штурмом, им даже не пришлось ни разу держать осады. В любом случае, каждый вечер пан Бергов возвращался в Ческий Брод, а вместе с ним и Бартош. И каждый вечер у него получалось отлучаться с ужина, унося с собой немного еды, вроде бы как к себе в покои, но на деле — к пленному. Он установил для себя два правила. Первое — не сообщать Индржиху о плане Бергова на его счет. Не лгать, но и не говорить. Так совесть оставалась чиста, хоть порой внутри и неприятно сжималось. Тогда Бартош увещевал себя: если Птачеку слуга так важен, почему гонца до сих пор нет? Пусть от пана Бергова и не пришли бы новости, но беглецы бы к настоящему моменту уже вошли в Ратае и сообщили господину о произошедшем. А уж безвестие так тем более бы подстегнуло господина к попытке выяснить произошедшее или вступить в переговоры. Если за Индржихом никто не явился, значит, они в полном праве и дальше держать его в плену. Второе правило было проще и сложнее одновременно. Уходить, как только захочется сделать шаг навстречу. Когда станет непреодолимым желание отойти от двери, где он оставался на протяжении каждого визита, за исключением тех моментов, когда отдавал и забирал посуду. В такие моменты граница между его личной приязнью и долгом чести по отношению к господину становилась совсем призрачной, и переступить ее было бы слишком легко. Достаточно сделать шаг, а затем он бы сдался быстро — помнил, как произошло на пиру в Тросках. Сперва шаг, потом — отданный меч, следом — отпустить на волю в надежде, что этой возможностью не воспользуются. Нет, следовало оборвать себя в самом начале, не сокращая расстояние до того, на котором он бы услышал слабый травянистый запах, сопровождавший Индржиха едва заметным ореолом. Даже сейчас, когда он мог обмываться лишь из приносимого стражей ведра с водой. Для искушения хватало того, как с каждым вечером пленный смотрел в ответ все прямее. И какой мимолетной радостью освещались его глаза при встрече. — Нашел, чем развеять твою скуку, — следом за тарелкой, полной каши с мясом, Бартош бережно протянул навстречу переплетенный мягкой кожей фолиант. — Много всего было, но либо духовное, либо на других языках. Это я хотя бы узнал. — Тристан и Изольда, — прочел Индржих, открыв первую страницу. — Видел, как менестрели сценки по ней ставят. Вроде бы смешная история. — Как сказать… В полном изложении — не настолько. Он забылся, не успев отойти, и потому поймал взгляд темно-голубых глаз, направленный в лицо. — Благодарю. Достаточно было протянуть руку. Но вместо этого он выбрал закрыть глаза. Сделать шаг назад. И отвернуться. — Расскажешь, чем от сценок менестрельных отличается, как дочитаешь, — неровный голос получилось скрыть смешком, а сбившееся дыхание — вздохом, когда прислонялся спиной к двери, вставая, как обычно. — То нескоро будет, — Индржих уселся обратно на матрас и отложил книгу. Взялся за тарелку. — Надеюсь, я выйду отсюда раньше, чем тебе рассказать успею. Пленный редко упоминал о выходе отсюда, но всегда в его голосе звучала надежда, которая говорила громче слов. Он ждал малейшей возможности выбраться, сбежать обратно к человеку, которого любил. От подтверждения того всякий раз на сердце ложилась неизгоняемая тень. — Бартошек, — позвал Индржих. Непонятно, намеренно или по старой привычке он решал обращаться полным именем, но Бартош просто позволял себе поддаваться тянущему чувству внутри и смотреть в ответ. — Твоими стараниями и впрямь здесь легче, я их не забуду. Но все же мне не терпится покинуть пана Бергова. Скажи, есть ли новости из Ратае? В первый раз за много дней вопрос прозвучал прямо. Видимо, пленный и впрямь истомился в заключении. Не хотелось отвечать. Он догадывался, что последует далее. — Не было, Индро. Лицо оруженосца стремительно помрачнело. — Сколько дней уже прошло… Ты мне правду говоришь? — Я не стану тебе лгать. Слово рыцаря. Оруженосец склонил голову, принимая сказанное. — Странно как, — пробормотал Индржих, смотря на пляшущий огонек лампы. — Мои люди бы точно уже до Ратае добрались, не говоря о гонце пана Бергова… Если, конечно… Он отставил опустевшую тарелку прочь. — Мои люди не видели, как меня в плен брали, — продолжал говорить пленный, хмурясь все сильнее. Бартош мог только наблюдать, как стремительным ручьем набирает ход его мысль. — Значит, сказать, что я жив, не могли. А будь гонец от Бергова, Ян бы точно уже выкуп прислал… Имя царапнуло слух. — Но даже не будь гонца, он бы… наверное… если вспомнит… — бормотание стало совсем бессвязным. Индржих огладил левую руку, рефлекторно сжавшуюся в кулак, и болезненно поморщился. Вскинул голову. — Значит, пан Бергов решил обо мне не сообщать? Кем-кем, а дураком этот человек не был. На плечи давило смешанное чувство уважения и печали. — Да. — Он хотел меня купить через тебя? — в потемневших глазах кипел гнев. — Решил, раз ты мне приятен, то через месяц-другой я сам переметнусь? Так передай — не бывать тому. Ты не передашь, так я сам стражникам скажу. Будто окатило ледяным крошевом и кипятком одновременно. В яростной отповеди затерялось нечто важное, но Бартош решил, что осмыслит всю речь целиком, разобрав по слову, позже. Сейчас важно было уберечь пленного от опрометчивых поступков. — Прислушайся ко мне. Иди к пану Бергову на службу, когда он спросит. Затем оставайся или сбегай, выбор твой. — Я господину верен! — здоровый кулак вмялся в солому. Взглядом Индржиха можно было резать сталь. — Что бы вы ни сделали, это не изменится. Доложи, и пусть Бергов гонца вышлет, хоть денег за меня получит. — Твоя верность достойна уважения, — тихо отозвался рыцарь. Уважения… и зависти. — И в том числе поэтому ты ценный человек, дороже выкупа, который за тебя положен. Пан Бергов тебя не отдаст. Было непросто, но он закончил, не дрогнув ни взглядом, ни голосом: — Он тебя повесит. Губы пленного шевельнулись, беззвучно повторив последнее слово. Затем опустевшие глаза озарились пониманием: — Он велел меня раз в день кормить? И не знает, что ты мне вечерами ужин носишь? — Да. — Тебе не будет с того выгоды, — буркнул Индржих, уставившись в пол. — Знаю, — Бартош оттолкнулся от стены. — Но я не хочу, чтобы тебе было плохо. Забрав тарелку, он отошел к двери и обернулся напоследок: — Вернусь завтра. Индржих криво усмехнулся в ответ. В его глазах тлели подавленная злость и тоска.