ШУТ / Hubertus - Leonardus / 3.11 - 6.11

Дождь постукивал по изогнутым плечам лука. Ян сморгнул каплю с ресниц и шевельнул лопаткой, отпуская стрелу. Щелкнула тетива, и яркое, но все же едва видное из-за расстояния оперение остановилось посреди мишени. Птачек опустил руки, вскинул глаза к небу, видному в прогале крепостного рва, которое они использовали в качестве стрельбища. На Ратае набегали тучи, моросило все сильнее. Неохотно Птачек пошел к трем мишеням и собрал по стреле из центра каждой, убрал в колчан. Спрятал лук под плащ, оберегая от влаги, и двинулся прочь со стрельбища. Стрельба помогала. Она очищала разум, убирала лишние мысли и тревоги. Он замирал, дыша ровно и смотря в цель, а каждый раз, попадая, испытывал слабый прилив удовольствия — редкого гостя за последнее время. Выйдя в город, Ян помедлил, размышляя, куда отправиться дальше. В замок не хотелось. Купальни? Пусть и посреди дня, но он уже вспрел, и обмыться бы не помешало. Проводить взглядом фигуристых банщиц, которые не бросили завлекающих повадок: присаживались на край бадьи полным бедром, касались грудью плеча, пока руки, намывая, скользили по телу. Хотелось порой отвлечься, пригласить девушку-другую к себе в компанию, но Ян понимал — не поможет. Он нуждался в другом. Пан шел по направлению к воротам, когда услышал собачий лай. Не обратил внимания — псов в городке хватало. Но когда лай его нагнал, а лапы толкнули в спину, Ян выплыл из мыслей. Обернулся, готовясь прогнать пса. — Черныш? Пес прыгал и вилял хвостом как сумасшедший, тыкался мордой в ладони Птачека и облизывал их. Он выглядел разве что немного более тощим, чем обычно, но опознавался безошибочно. Наконец-то! Индржих вернулся! Сердце Яна заколотилось. — Веди меня, Черныш! — рассмеялся он. — Веди к хозяину! Уши пса встали торчком, он прыснул по улице. Ян понесся следом, не обращая внимания на взгляды, что бросали вслед горожане. Он не мог стереть с лица широкой улыбки. Пес вбежал во двор ратайского замка и потрусил к человеку, сидящему на низкой скамье у конюшни. Замедляя шаг, Ян всматривался и чем ближе подходил, тем лучше понимал — это не его оруженосец. Не та фигура. Не та поза. Черныш гавкал ему в лицо, а незнакомец слабо трепал пса по загривку незнакомым жестом. Ян навис над мужчиной. От радости, озарившей сердце, не осталось ни следа, вместо нее подступила тревога. — Кто ты? — резко спросил он. — Кому служишь? Мужчина поднял лицо. Скуластое, с уставшими глазами мутного цвета. Присмотревшись, Птачек различил, что незнакомец горбится из-за повязок, видневшихся под расхристанной рубахой — у него была плотно перевязана верхняя половина тела. — Этоть, звать Радомир, пан Птачек… служу пану Радцигу. — Почему этот пес с тобой? — Спас он меня. — Ты знаешь хозяина этого пса? — Знаю, как не знать! Пана Индржиха он, капитана нашего, — мужчина кашлянул и поморщился, приложил руку к груди. — Где он? — Там остался, — махнул рукой Радомир куда-то в сторону стен. Ян прикрыл глаза, успокаивая дыхание. Открыл и вперился взглядом в косноязычного мужчину. — Радомир. Рассказывай немедленно, где именно остался твой капитан, и как вышло, что его пес при тебе. — Мы, этоть… По приказу пана Радцига кой-куда ездили, — осторожно начал мужчина, но Ян его перебил: — Знаю, вы с паном Берговым сражались. Рассказывай без утайки. — Нехорошо у нас одной ночью вышло. К Ческому Броду подбирались, где их войско засело, чтоб погадить им, как обычно, и наткнулись на рыцаря панского, он как наскочил… Не готовы мы были с ним бороться. Отступили, кто смог. Пан Индржих нас к ручью повел, сам на нем встал, чтобы мы уходили. А мне, вишь, болтами всю спину затыкало, я и упал на берегу. Остальные ушли, я покойником прикинулся. — А что Индржих? — Ян крепко сжимал кулаки и ловил каждое слово. — Сдался он. Его берговы люди узнали. Решили выкуп за него просить. — Когда это было? Мужчина замялся, опуская взгляд. — Я, этоть… Не упомню уж… До Ратае едва добрался, пес вывел. Остальные ускакали, а я по полям хоронился… — Радомир! — навис Ян, и мужчина отодвинулся. — Неделю? Две? Месяц? — Да дней… пять? Десять? — Дьяволова срань… Неделя! И никто, ни одна собака — ха, один лишь Черныш к нему и подбежал, — ему об этом не сообщила?! Хотелось заорать. — Благодарю тебя за сообщение, — пан покопался в кошеле и высыпал несколько монет в жадно протянутую руку. — Пса оставь в замке, его здесь знают, присмотрят. — Да, пан… Но Птачек уже не слышал — он разъяренным вихрем взметнулся по лестнице вверх. — Дядя! — провозгласил он, заходя в рабочие покои Гануша. — Мне надо с тобой поговорить. Гануш, сидящий над горой бумаг на столе, исподлобья глянул на него в ответ. Меж бровью и щекой у него застряла крохотная круглая линза из полированного хрусталя. В очаге потрескивали сырые дрова, сытно пахло жареным хлебом. — Нет, Ян, вы уезжаете в Польну завтра же. Наконец-то все вещи твоей жены прибыли, нечего медлить. — Я не про то, — от нервной улыбки, казалось, сейчас порвутся губы. — Когда ты мне собирался сказать, что за Индржиха выкуп надо платить? Гануш свел брови и выудил линзу из складок кожи. — Я только сегодня узнал, что его в плен взяли, — буркнул он и взялся за платочек, стал полировать хрусталь. — А что касается выкупа — нам никто не писал. — Это как? Взяли в плен и не написали? Что, задарма решили кормить? Неужто с Индржихом что-то случилось уже после того, как его забрали? В голове заколотилась боль. Ян выдохнул носом и приложил прохладные, до сих пор немного влажные пальцы к виску. Перед зажмуренными веками слегка плыло. Он думал. — Бергов… Эрик же при нем служит, — пробормотал Ян и распахнул глаза. Он ощутил чистый ужас. — Они б о выкупе не стали писать, если Эрик до него добрался… — Эрик в Моравии. — И долго он там пробыл бы, узнав, что Индро в плену у Бергова? Как думаешь? Но тут его осенило кое-что другое. — А скажи-ка мне, когда отряд Индржиха вернулся? — Шесть дней назад, — неохотно ответил Гануш. — Шесть… — Я сам разберусь с проблемой, — внушительно произнес Гануш, вставая из-за стола. — Мы с Радцигом его туда отправили, нам это и решать. Оставь это на нас. — Вы хоть что-то делать собирались, чтоб его вытащить? Шесть дней — шесть! — ты тут сидел и в бумагах копался? А мне даже не сказал?! — Успокойся! — рявкнул Гануш. — Я понимаю, что Индржих тебе друг, но и нам он верный слуга. Мы его там не оставим. Тебе известно, что есть правила! И поперек них мы пойти не должны! Конечно, правила. Шляхтецкая честь, назначение цены, расшаркивания при выкупе. Если послать гонца заранее, то почуют, что цену можно ломить повыше, и за Индржиха возьмут как за рыцаря. А Гануш деньги считать умел. — Радциг уж скоро вернуться должен. Как он вернется, все иначе заиграет. И слугу ты без выкупа получишь. Так что доверься нам и жди. — Так Радциг когда вернуться должен был, — пробормотал Ян. — Со дня на день, ты говорил еще на святого Михаила. А уж день всех святых миновал. — Доверься нам и жди, — медленно, тяжело проговорил Гануш. Смотря на него, Ян чувствовал, как болят сжатые кулаки и колет в висках. Еще он чувствовал беспомощность. Какое там поучаствовать в переговорах, ему даже о беде не сказали. Он всего лишь мальчишка, до управления землями не дорос, что там решения. Здесь взрослые дела делаются, а ему время с женой молодой баловаться. Вместе со злостью зародилась нехорошая, дурная радость. Ведь он обещал Индржиху, клялся, что явится на выручку? В обмен на Малешов. На Троски. На все те разы, когда верный слуга спасал от гибели и плена. Вот он и явится на выручку, не разделив эту славу ни с кем. Сам спасет Индржиха. В том числе потому что больше некого было просить. Похоже, здесь он был единственным, кого заботила судьба оруженосца. И знал, что, едва заикнувшись о сборе отряда на выручку, дальше стен Ратае выйти не сможет — с Гануша станется приставить к нему кого-нибудь в пригляд. — Прости, что помешал, дядя, — вежливо произнес Ян и коротко поклонился. — Я пойду. Он вышел из комнаты, ощущая, как внутри все дрожит от волнения.

***

Удача любит смелых. А Ян определенно был как смел, так и удачлив. Было полным нахальством взять у прачек одежду одного из слуг, подошедшую размером, двух коней и доехать до Ческого Брода этим же днем. Остановиться в городской корчме, смотря на красно-белые знамена, развевающиеся над крепостью. Сидеть за столом первый вечер, слушая гудение голосов и вылавливая новости о людях Бергова. А вторым днем — подсесть к гостям. — Простите за вмешательство, добрые паны, — обаятельно улыбнулся Птачек трем мужчинам за столом. — Могу я угостить вас кувшином пива, что предлагают в этой корчме? Скача до Ческого Брода, он размышлял. Сможет ли войти в крепость откуда-нибудь из потайного хода, как это сделал Индржих? Нет, он не знает о потайных ходах, да и красться так тихо не умеет. Ворваться с мечом наголо? Смеху подобно. Притвориться наемником? Перетекали мысли, одна нелепее другой, пока Ян не смирился — он войдет в крепость как простой слуга, поденщик, как бы ни претило по праву рождения. Или же кто-то, кто так же вхож, и сегодня он зашел, а завтра вышел и потерялся на перекрестках дорог. — Можете, пан, — кивнул самый старший из менестрелей, седовласый мужчина. Раз Господь до сих пор терпит их с Индржихом лобызания, стерпит и как пан менестрелем притворился. Он потом замолит этот грех как сможет, и строго-настрого запретит слуге о нем вспоминать. Все будет потом, когда они оба окажутся в Ратае. А прямо сейчас он рискнет. — Корчмарь! Налей дорогим гостям лучшего пива за мой счет, — снова обратился к артистам: — Зовут меня Хонза. Услышал я, что вы в замок вхожи, так это? — Так. По окрестностям слух прошел, что пан Бергов менестрелей приглашает, — подтвердил старший. — Раньше тут епископ сидел, не до смеху ему было, песенки все наши — чертовы проделки. А пан Бергов нас рад видеть, да каждый вечер охотно новых людей принимает. Вот мы из Колина и приехали на денек. А отсюда до Праги рукой подать. Служанка поднесла кувшин пива и протянула ладонь Яну. Тот отсыпал ей серебра. — Понимаете, у меня история такая… Понравилась девица в крепости, — понизив голос, поведал Ян, приложив ладонь к груди. — Красавица! Увидел раз и сон потерял! — Песенку ей заказать хочешь? — спросил второй менестрель, юноша с лютней на спине. — О, и это тоже. Но в чем горе мое — живет она при крепости, а без сопровождения ее и не выпускают. Мне бы с ней словечком перемолвиться, слово нежное сказать, чтоб она хоть знала обо мне! А за стены, сами понимаете, не пускают. Я б дождался, пока эта солдатня уйдет, да мне невмочь. — А-а-а, с нами хочешь? — усмехнулся лютнист. — Христа ради. Сердце у меня разорвется, если еще хоть день я проживу без ее ведома. Но, паны, я не о милостыне прошу. Я заплачу, чтоб с вами пойти. — Вот с этого начинал бы! — довольно крякнул плотный, низенький, похожий на шар мужчина. — Погоди, — остановил седовласый. — Чтоб за нашего брата сойти, ты тоже должен роль сыграть. Что умеешь, Хонза?

***

В крепостной кухне было жарко натоплено и пахло печеными яблоками. Подрагивающими, холодными от волнения пальцами Ян поправил соломенный парик на голове. Еще раз намазал белилами щеки, надеясь, что его благородное лицо теперь неузнаваемо. Наблюдающая кухарка протянула пару крепких яблок. — Паны любят, когда с едой забавляются, — посоветовала она. — Держи, сынок, не бойся. Пан Бергов больше музыку любит, но вот гетману с оруженосцами ты понравишься. — Спасибо, — Птачек забрал яблоки и уложил их в сшитую из лоскутов суму. Там же лежали пара масок, деревянная бутылка и разноцветные кусочки ткани — реквизит. А на самом дне — шоссы, рубаха и капюшон. Для еще одного человека, которого он собирался вывести отсюда позже. И нож. — А вина не найдется? — Нет, вино только для господ. Коль переживаешь, могу шнапса покрепче плеснуть. — Плесни, добрая женщина… — надеялся, что под белилами и париком не видно, как горят щеки и уши. Ни один из его талантов не годился для менестрельской труппы. Из лука они не стреляли, фехтовать не умели, языков не знали. Читали, разве что. Он же не умел ни на одном инструменте играть, стихов наизусть не знал и уж тем более акробатом не слыл. Только на язык был остер, что менестрели и заприметили. Остаток дня провел на заднем дворе корчмы с тем самым кругленьким мужчиной, который, посмеиваясь, обучал премудростям своего ремесла, а сам вспоминал, как в барабаны бить. Попутно Ян пытался примириться с тем, куда его заводит жизнь, и твердил себе, что все это — ради Индржиха. Он пойдет на все, лишь бы вытащить его отсюда и спасти от неминуемой гибели, когда в крепость явится Эрик — уже услышал пересуды об этом на кухне. Одна из служанок вздыхала по дьяволу в белой бригантине и считала дни до его приезда. Он должен был приехать взамен какого-то Адама со дня на день. — Хонза! — кликнули из зала. — Вкатывайся! Глубоко вдохнув, Ян напялил поверх парика колпак с бубенцами, оправил пестрый костюм. Ударил дверь ногой, с громким звоном врываясь в пиршественный зал.

***

— А хер-то у тебя, небось, под стать мечу, такой же коротенький, — язвительно брякнул Птачек, опираясь локтем о высокую спинку стула. Молодой панош, которого он избрал мишенью для насмешки на этот черед, выпучил глаза и не знал, как отбрехаться, лишь вертел в руках яблоко, которое ему незадолго до этого перебросил шут. Люди вокруг смеялись, тыкая товарища локтями. Их лица походили на маски и сливались между собой. Пахло жареным мясом и дешевым вином. — Ой, не переживай, — склонился Ян ближе. — Главное, натачивай почаще. Протянул руку за яблоком, и красный как вареный рак панош швырнул фрукт обратно. — Не язык, а бритва, — хохотнул гетман. Окружающие кликали его Войтеком. — Ну, выбери еще кого, шут! Мне охота послушать про каждого! — Так держи, вояка, — Ян кинул яблоком в гетмана. Сразу же подвел к лицу маску — надутые щеки, глаза навыкате. — Чем хвастать будешь пред вельможным паном? Меч только не показывай, налюбовался я уже. Оруженосцы, над которыми он издевался по очереди, притихли, гадая, как же выкрутится их главный. Внимательно слушали, чтобы запомнить, что именно отмочит шут, и над чем они будут хихикать следующим днем, но тихонько, чтоб не получить тяжелую затрещину. — Добрым вином, — поймав яблоко, Войтек не растерялся. Он протянул недавно принесенный кувшин навстречу. В глазах гетмана плясали чертенята. От горлышка поднимался пар. — Попробуй, пан! Облить собирался, как пить дать. И все это видели, но ждали, как выкрутится шут. Нырнув рукой в суму, Ян нащупал еще одно яблоко и швырнул. Меткость ему не изменила и в подпитом состоянии — кувшин разлетелся, а горячее вино облило шоссы гетмана. Войтек взвыл, уронив яблоко, хлопая ладонями по коленям и оттягивая промоченный гульфик от паха. Гогот оруженосцев заглушил затейливую игру менестрелей у противоположного конца стола. — И впрямь, доброе, вон ты как в ладоши хлопаешь! — объявил Ян, разводя руками. — Вот только угощайся ты им сам! К его огромному облегчению, смешить оказалось не так уж сложно, особенно когда все выпили. Он быстро обнаружил, что солдатня охотно жрет грубые насмешки друг над другом. А в этом Ян поднаторел, и то, за что его обычно недолюбливали, пришлось к делу. Неприкосновенность шута тоже пригодилась — никто не мог оскорбиться всерьез, он ведь лишь шут, на дурачка обижаться грешно. Важно было только осмеивать по кругу, не останавливаясь на ком-то одном, макать в дерьмо всех и каждого, изливая злость, которая копилась неделями. В начале он искал одобрительных взглядов менестрелей, наигрывавших на инструментах, но сейчас перестал — вошел во вкус. И, что врать, почувствовал живительный дух шнапса и другого хмеля, которого поднабрался в зале. У него не было времени вертеть головой по сторонам, но, бегло осмотревшись, из всех, кто мог знать его в лицо, Ян заметил только Бергова. И потому держался от пана как можно дальше. — Эй, шут, — кликнули его с того конца стола, где сидел пан. — Подойди. — Я отлучусь, не поминайте лихом, — царственно вздернул подбородок Птачек. Войтек, криво ухмыляясь, махнул вслед рукой. Ян, сопровождаемый звоном бубенцов с колпака, миновал возбужденно обсуждающих его шутки оруженосцев и остановился во главе стола. Пан Бергов смотрел с отвращением и недовольством. Вглядывался прямо в лицо, едва скрытое потекшими белилами. Ощущая холодок по спине, Ян скорчил самую угодливую мину, какую только мог, и поинтересовался: — Что изволит милостивый пан? — Лицо у тебя благородное, как у шляхтича, — холодно произнес Бергов. — Кто твои родители? Ян едва поймал грозящую сорваться с языка язву про мамашу Отто. Пан так буравил взглядом, что было понятно: он не оценит ни одну из шуток, и стоит шуту ляпнуть что-то помимо прямого ответа, как его вышвырнут из крепости. Холодок вдоль спины угрожал превратиться в лед. — Отца не было, маменька под Польной жила при купальне, — не выделываясь, проговорил Ян негромко и склабясь в надежде, что его лицо будет неопознаваемым. — От срамной болезни померла пару зим назад, царство ей небесное. Во взгляде пана Бергова читалось подозрение. Не будь Птачек пьян, он бы сейчас взвыл от ужаса, но вместо этого жизнерадостно поинтересовался: — Пан изволит, чтоб я ему шутку пошутил? — Нет. Уходи, — Бергов кивнул головой, указав обратно. — Но прекращай бить посуду и не мешай слушать музыку. Тряхнув бубенцами в низком поклоне, Ян поспешно ретировался обратно. Остаток вечера он не рисковал отходить от конца стола и смотреть в сторону пана.

***

Единственное, чего хотелось после ужина — это лечь и уснуть крепчайшим сном. Их отвели на конюшни, где Ян освободился от большей части выпитого, а менестрели, одобрительно настучав ему по спине, тихонько выпихнули прочь — искать прекрасную даму, ради которой он сюда явился. — Ты подачки можешь клянчить, — подсказал лютнист напоследок. — Шуты так делают после выступлений. Им можно шляться по ночам и людей дразнить. И Ян пошел бродить по крепости, но ушел недалеко. Как оказалось, куда большей проблемой было не найти людей, которые бы ему рассказали, где держат пленного, а отвязаться от них. Во дворе Войтек поймал в медвежьи объятья и спросил, какие еще хохмы знает шут. Пришлось вспоминать, о чем шутили дурачки в Ратае. Войтек оказался крепким мужчиной. Он выпил на пиру, но все сидел вместе с шутом на скамье у кузни и склабился на нехитрые шутки. Вот уже ушли немногочисленные солдаты, отошел, зевая, оруженосец гетмана, а Войтеку все было мало. Он хохотал, будто в первый раз слышал убогие остроты, хотя Ян не сомневался — их по всему королевству десятым кругом пересказывали. И Птачек все пытался улучить момент, как бы половчее спросить о пленных при замке. В какой-то миг, оглядываясь, Ян приметил у сложенных дров желтое пятно. Сердце дало перебой — то был щит с гербом панов из Липы. — Тут что, холопы турнир делали? — указал он на пятно. — Глянь, герб с куриными лапками! — И впрямь, — покатился Войтек. — Нет, это одного из липских. Держим его, как пана, под самой крышей. Индржих. Он здесь, он жив. — Под самой крышей? Как голубя почтового, на чердаке? — Нет, скорее как мышь тощую. Там же склады, над нашими покоями. И мыши скребутся… — Так давай… — Ян лихорадочно размышлял. — Давай туда кота пустим? — А давай! Кухарка его, правда, раскормила, что твоего гуся… Но попытаем удачи. Кухарка не дала им кота, зато выдала кувшин пива, чему Войтек обрадовался даже больше. Зловеще ухмыляясь, гетман направился, все еще с шутом в обнимку, к лестнице, по которой ранее уходили солдаты. — Шут, мы с тобой другое веселье устроим. Я тебе кувшин дам, а ты тех, кто храпит, из него поливай. — Спящих-то? — Я не могу, — давясь шепотом, набалтывал на уши, пока поднимались, — а ты можешь! Вон как на пиру жег, ну облей их, будь другом, храпеть задрали! Шуту все можно! Они как раз поднялись на этаж, где были солдатские опочивальни. Всего одним этажом выше располагались склады. — Можно-то можно, — попятился Ян, выворачиваясь из хватки гетмана. — Да они проснутся и пополам меня посекут, я и пискнуть не успею. Гетман, тебе б, может, передохнуть пора? А то это ж я должен шуточки шутить, а нечистые силы их тебе нашептывают. — И то верно, — тяжко вздохнул Войтек. Приложился к кувшину и в несколько долгих глотков его одолел. Задумчиво покачнулся. — Пора мне на покой. Хорошо ты нас сегодня смешил, давно я так не хохотал. Будь здоров, шут. В ладонь Яна легла пара грошей, подчиненный Бергова скрылся в комнате. С лица Птачека мгновенно сползла ухмылка. Он сорвал с себя звякнувший колпак вместе с париком и пихнул поглубже в суму. Метнулся обратно к лестнице и взбежал по ней вверх. Вот они, склады. Ян приметил, что только к одной из дверей, ближайшей, вела отчетливо протоптанная дорожка грязных следов. Он кинулся к ней и приник ухом, пытаясь уловить хоть один звук изнутри. Отошел, разглядывая замок. Выругался шепотом, осознав, что следовало бы для начала найти ключи. Он припрятал в суме простой охотничий нож, но вряд ли смог бы вскрыть им замок. Может, Индржих знает, у кого они и где? — Индро, — шепотом позвал, приникая к щели между дверью и стеной. — Индро! Ты меня слышишь? Ответ раздался из-за спины: — Поверить не могу, это действительно вы. Ян резко обернулся, пьяно шатнувшись, нож из сумы сам прыгнул в руку. Он так быстро выскочил с лестницы, что не заметил человека, стоявшего у стены. Тот сделал шаг навстречу, показываясь в слабом свете масляной лампы, висевшей над лестницей. — Уходите, пан Птачек, — звякнула кольчуга. Правая рука лежала на рукояти меча. Пахнуло свеженачищенной сталью. Ян оторопел. Кулаки сжались сами собой. Он знал этого мужчину. Черный Бартош, мастер меча и телохранитель пана Бергова, с которым он от силы пару раз пересекался в Тросках. А еще человек, с которым Индржих едва не переспал. Ответа, насколько едва, Ян так и не добился. Птачек ни капли не ревновал к Индржиху Терезу, с которой тот когда-то встречался, или любую другую женщину. Питал неприязнь к некровному брату, Шмуэлю, который неровно дышал по отношению к Индржиху, и, положа руку на сердце, почувствовал облегчение после кончины еврея. Чувства же, которые он испытывал к мужчине, который посмел перевести Индржиха в лежачее положение, — и неважно, что тогда их с Яном подобное не связывало! — были, мягко говоря, далеки от дружеских. — А вот не уйду, — Ян вперился в мужчину взглядом и выставил перед собой нож. Спросил вызывающим шепотом: — И что сделаешь? Стражу позовешь? Так позвал бы уже. Что молчишь, боишься? Мастер меча перевел взгляд на нож. Взглянул обратно на Птачека, и почему-то его невозмутимое выражение лица навело Яна на мысли о Гануше. Тот порой смотрел точно так же. — Если я позову стражу и расскажу, кто над ними весь ужин потешался, от вас мало что останется. Из уважения к вашему слуге, который вряд ли хочет вам такой судьбы, я никого звать не буду. Но уйдете вы отсюда без Индро. То, как спокойно он держался, дурацкая бородка и аккуратно выстриженные усы, тонкие черты лица — курва, вся его холеность и статность, даже разница в росте, — Яна неимоверно злили. Равно как и то, что поганец смел произносить имя оруженосца, будто тот уже принадлежал ему. Ах, так вот почему им никто не писал? Этот стервец убедил Бергова, что им пригодится Индржих, а уж он-то уломает неудавшегося любовника к ним перебежать? От одной только мысли глаза застило. — Думаешь его себе забрать? — Птачек крепче сжал рукоять и смотрел, не мигая. Не существовало ничего, кроме лезвия ножа, направленного на чужое горло, и чистой ненависти, подогреваемой остатками хмеля в крови. — Что я послушаюсь и развернусь, вот так просто отдам самое ценное, что у меня есть? Гори в аду. Зови стражу, либо свали. А я его в любом случае вытащу, хоть бы и все вы против меня встали. Бартош все еще смотрел снисходительно. Но что-то все же поменялось в темных глазах. Будто поколебалось. — Если вы им так дорожите, то почему не приехали с выкупом, как честный господин, а прокрались, будто вор? Зная, что… Этажом ниже хлопнула дверь, и Бартош прервался. Они оба молчали, смотря друг на друга, пока кто-то ниже, пьяно напевая себе под нос, не спустился по лестнице, и снова не повисла тишина. — Зная, — тихо продолжил мужчина, — что вас если застанут при попытке побега, то наверняка убьют. Откровенно говоря, способ спасения вы выбрали из худших. — Я справлюсь! — дернул ножом Птачек. — Если вы подумаете головой, — было в его голосе нечто давящее, — то поймете, что чем идти с вами, ему в плену остаться безопаснее. — Безопаснее?! — подавился воздухом Ян, роняя руку с ножом. — Так Эрик со дня на день приедет! Бартош сдвинул брови. — Причем здесь Эрик? — Притом! — взъярился Птачек шепотом. — Индро убил Иштвана, его… не знаю, кого, мне срать. Но Эрик на него теперь зуб точит, ему убить Индржиха важнее, чем воздухом дышать. Я тебе своим родом до седьмого колена клянусь: первое, что сделает Эрик, когда узнает, что Индржих здесь сидит — ему глотку перережет. Ни Бергов, ни ты его не убережете. С каждым сказанным словом Ян видел, как нарастает понимание во взгляде. Мелькают мысли, воспоминания. Складывается решение. Помедлив, Бартош убрал руку от меча. — Так тому и быть, — медленно произнес мужчина, и Птачек видел, что каждое из слов стоило значительных усилий. — Я отпущу вас обоих. Но впредь я бы советовал оруженосцами не разбрасываться. Особенно такими ценными. Пальцы стиснулись на ноже, но Птачек смог лишь прожечь собеседника бессильным взглядом. И угораздило же его в порыве гнева такое ляпнуть. Если Бартош и не догадывался, кто они друг другу, то теперь уж точно понимал. — Как вы хотели его вывести? — Одежду принес, — сквозь зубы произнес Ян. — Он бы за поденщика сошел, вместе б вышли. — А что менестрели, с которыми вы пришли? — А что с ними? — недоуменно мотнул головой Птачек. Опять этот снисходительный взгляд! Нарывается, видит Бог, нарывается! — Вы вдвоем уйдете, а их утром повесят за содействие в побеге. Вы об этом не подумали? Ян хлопнул губами и заморгал. Да. Не подумал. Особенно неприятно было, что его подловил именно этот человек. — Я выведу их перед рассветом, — вздохнул Бартош. — И передам с ними вещи. Полагаю, Индро бы не хотел потерять свой меч. Встретитесь за корчмой. Точно… За всей горячкой Ян совершенно упустил, что Индржих должен был остаться без снаряжения, в том числе без своего драгоценного меча, за которым бегал как ошпаренный несколько месяцев. С них бы сталось шарахаться по крепости, разыскивая все это. Пан испытал смешанные чувства — злость, растерянность… кажется, даже каплю благодарности. Бартош сунул руку в кошель и вынул оттуда ключ. Молча протянул навстречу. Поколебавшись, Ян протянул руку и взялся за краешек ключа. — С… пасибо, — выдавил он через силу и выдернул ключ к себе. На языке остался мерзкий привкус. — Что встал? Уходи! И только вздумай рядом с Индржихом хоть раз показаться — не погнушаюсь, на поединок вызову. Во взгляде мужчины проступила неприязнь — будто к ребенку, чьи капризы устал терпеть. Однако он развернулся и молча ступил на лестницу. Дождавшись, пока шаги перестанут звучать, Ян задергал ключом в замочной скважине. Руки тряслись от волнения, он справился не сразу. — Индро! — шепотом воскликнул, ворвавшись в темную комнату. — Это я! Ты где? Ощутил движение воздуха у головы и повернулся. Не было видно ни зги, но Ян ощутил, словно бы над головой нависло нечто тяжелое. Еще он слышал прерывистое дыхание напротив. — Ян? — Индро! Он бросился на голос и врезался в оруженосца всем телом, обвил руками. Попытался ткнуться губами в лицо в темноте, но промахнулся, мазнул по челюсти. Вжался лицом в вонючий, нестиранный гамбезон, крепко сжимая руки. Индржих зачем-то держал свои над головой. — Что ты… как ты… — растерянно бормотал оруженосец, и от звука его голоса Яна захлестнуло радостью. Это и впрямь был он, живой, дышащий, теплый. Не ожидавший встречи. Видимо, голосов не слышал из-за тяжелой двери, только очнулся из-за звуков ключа в замке. — Потом расскажу. У меня при себе запасная одежда, надевай, и помчим отсюда немедля! — Сейчас, я лампу зажгу… Отодвинувшись от Индржиха, Ян прикрыл дверь. Услышал возню в темноте: поставили что-то тяжелое на пол, чиркнули кресалом. Комнатушка озарилась слабым светом от лампы, стоявшей на полу. При виде Индржиха, чуть спавшего с лица, обросшего — а ему шло! — с синяками под глазами, замотанной левой рукой, в гамбезоне с чужого плеча — уж не тот ли хмырь ему пожаловал? — Ян не сдержался и, упав на колени рядом, снова притянул оруженосца в объятья. На этот раз получилось прицелиться точнее, и он лихорадочно чмокнул в губы. Посмотрел в глаза — сонные, оторопевшие. Поцеловал еще раз, столь же коротко. — Почему у тебя лицо белое? Что за наряд? — Индржих оглядывал господина, и его неверящие глаза наполнялись изумлением. — Я обещал тебя спасти, и я слово держу, чего бы мне это ни стоило, — Ян зарылся в суму, брякнув бубенцами на колпаке, выудил сменную одежду. — Прикинешься слугой, с которым я в корчму иду, тебе не впервой, справишься. Ну, чего застыл? Индржих смотрел в ответ неподвижно, только вздымалась грудь, да в темно-голубых глазах переливалась настоящая буря. Но вот он отмер и протянул руку навстречу. Ян ощутил теплое прикосновение к шее и поддался. Оруженосец поцеловал в ответ — крепко, с силой прижавшись к губам, отчего те онемели. Но быстро оборвал поцелуй, выхватил одежду из рук пана и стал торопливо переодеваться.

***

На востоке зажигалась новая заря. Росой покрыло травы вдоль тропинок, запевали первые птицы. — Так вот какова твоя красавица, — кисло произнес лютнист, смотря на Индржиха. — А мы-то и купились… Менестрели поджидали на заднем дворе корчмы. Седовласый молча передал Индржиху позвякивающий мешок, и оруженосец, нырнув туда головой, издал счастливый возглас. — Я обещал вам заплатить, и я плачу, — Ян протянул шарообразному мужчине мешочек с серебром и суму, куда он сложил все шутовские принадлежности. — Вам я советую в Прагу отправляться, как вы и собирались, не мешкая. — Спасибо, что помогли меня вытащить, — низко поклонился Индржих. — И что вынесли мои вещи. — Со всем уважением, пан, — тихо произнес седовласый, — но больше нас о помощи не просите. — Со всем уважением к вашему ремеслу, — не остался в долгу Ян, — надеюсь, что больше мне шутом выступать не придется. — А жаль, — вздохнул круглый. — У тебя отлично получилось. — Ты был шутом? — вытаращился Индржих. — На что только не пойдешь ради верного слуги, — неопределенно откликнулся Птачек и, взяв оруженосца за локоть, повел прочь, в конюшню. — Скорее, скачем в Ратае. — Ян, ты что, один меня вытащил? Без Гануша, без Радцига? Сам додумался к менестрелям набиться, шутом прикинуться, да еще весь вечер перед Берговым крутился, а тебя никто не узнал? Проверяя подпругу на кобыле, Ян бросил взгляд на Индржиха. В глазах того горело восхищение, на лице блуждала восторженная ухмылка. Птачек заслужил это обожание целиком и полностью, и не собирался его делить ни за что на свете. Особенно с Бартошем. — Ага, — подтянул стремена. — Все так!