СОПЕРНИЧЕСТВО / Albertus Magnus - MCDIV Hypapante / 15.11 - 2.02.1404

Руки и ноги увязли в грязи. Индржих едва мог ими шевелить. Он был вынужден бессильно наблюдать. Ян, вся его великолепная ярость, сверкающие глаза и резкие, острые выпады мечом ничего не могли поделать с бесстрастным спокойствием. А чем больше выпадов парировали, тем сильнее Ян метался, тем хаотичнее были движения. Он выдыхался. Ему следовало остановиться, отступить, выдохнуть, но Птачеком владели чувства, а не разум. — Ян… — осип. Не мог выдавить ни звука. Конечно, его не услышали. И вот еще один просчитанный, хитрый финт, и кончик меча хлестнул по кисти, обжигая плоским ударом. Ян вскрикнул, роняя меч, но не успел ни поднять, ни отскочить — лезвие уперлось ему в живот. Короткая пауза, которой хватило на полвдоха, и все столь же четким, отточенным движением черноволосый мечник завершил колющий удар и увел вбок, превращая глубокую рану в смертельную. С глубоким вдохом Индржих открыл глаза. В неярком свете зари, занимавшейся за окном, он видел узоры, бегущие по потолку. Райский сад: цветущие кущи, поющие птицы, гарцующие лани. То было умиротворяющее зрелище. От него тяжело бьющееся сердце успокаивалось. Повернув голову набок, Индржих увидел в щелях деревянной ширмы мирно спящего на кровати у противоположной стены Яна. Он весь раскидался по взбитой простыне, а одеяло утекало с ног на пол. Голова была откинута, рот приоткрыт. Даже издалека Индржих различил мурашки, которыми покрылась светлая кожа — в комнате стыл зимний холодок. Грудь мерно поднималась в такт легкому дыханию, а полукружья ресниц были неподвижны. Ян крепко спал. Стараясь не шуметь, слуга откинул одеяло, вздрогнув от нахлынувшей прохлады, оделся. Подошел к тлеющему очагу и подложил туда пару поленцев. Поднял с пола одеяло и, беззвучно встряхнув, накрыл им господина. Тот даже не шелохнулся, лишь сделал чуть более глубокий вдох. Хотелось убрать прядь с виска. Огладить нежную кожу на скуле. Сцеловать поверхностное дыхание. Но Индржих отступил и как мог тихо скрылся за дверью. Он вернулся позже — хорошенько умывшись, взбодрившись от ледяной воды, неся поднос с едой. К тому времени поленца в очаге уже занялись яркими языками пламени, и от них в комнате распространилось тепло. Заря за окном превратилась в ясный рассвет, и звездочки морозных узоров на стекле заиграли бликами. Закрыв задвижку на двери, оставив поднос на табурете у кровати, Индржих осторожно подсел рядом и протянул левую руку к чужому лицу. Коснулся кончиками пальцев лба и откинул растрепавшиеся волосы. Пальцы до сих пор двигались с ощутимым усилием. В ладони все будто скрипело. Ее следовало хорошенько разработать на тренировках. Но она хотя бы зажила и не болела при малейшем движении. — Ян. Тот спал глубоко и крепко. Хотелось присоединиться к его сну, прижаться, и задремать, обнимая. Но Индржих знал — разбрыкается, задергается, двинет локтем по голове, чтобы потом смеяться и извиняться. Вот такие мирные моменты перемежались мгновениями, когда пан ворочался, как волчок. Им можно было любоваться только на расстоянии. — Ян, — еще раз тихо позвал Индржих и склонился, оставляя легкий поцелуй на щеке. Уловил запах мыла, исходивший от волос. — Уже утро. Дыхание осталось прежним. То, как безмятежно раскинулся под ним господин, пленяло. В такие минуты Индржиху казалось, будто Ян целиком и полностью принадлежит ему — ведь он так мирно пребывал в его руках. И можно было делать все, что захочется. Все равно не просыпался, а пора было будить. Индржих склонился еще раз, оперся локтем по левую сторону и коснулся губами обнаженной шеи. Он не уставал поражаться, какой же нежной была кожа господина. Мягкой, гладкой, как дорогая парча. И при этом приятной на вкус. Можно было бесконечно водить по ней губами, ласкать языком, слизывая слабую солоноватость, приглаживая щекочущий пушок. Чувствуя, как ускоряются толчки крови под кожей. Ян сделал глубокий вдох — от него в груди потеплело, будто от солнечного луча, — и медленно вытянулся под прикосновениями, открываясь им. Его глаза все еще были закрыты, но дыхание больше не было поверхностным. — Уже утро, Ян. Пора вставать. Птачек молчал, изображая, будто продолжает пребывать во сне. Индржих видел, как кончики губ чуть изгибаются кверху в хитрой улыбке. — Ну и горазд же ты спать, — с притворным недовольством буркнул оруженосец и поцеловал ниже, в ключицу, сдвигая одеяло. — Придется тебя будить. Индржих провел носом по редким, светлым волосам на груди, потерся щекой, слыша, как шуршат, соприкасаясь, его щетина и пушок. Подул на сосок и увидел, как по груди бегут мурашки, а дыхание меняется — становится неглубоким. Индржих приник к груди губами, сначала нежно, лишь касаясь. Потом втянул напрягшийся бугорок в рот. Отдавало горьковатым, дымным привкусом пота, который надолго оставался во рту. Было приятно сминать губами, чувствуя, как от каждого движения по телу под ним пробегает короткая дрожь. Приникая телом к одеялу, Индржих чувствовал, как в бок упирается нечто горячее — желание, безмолвная просьба продолжить. Он бросил взгляд вверх, на лицо. Глаза все еще закрыты, но улыбку было уже сложно скрыть. Тонкая, полная удовольствия, она мягкой печатью легла на благородное лицо. Не получалось остановиться, зная, что можно получить больше. Попробовать больше. Познать, каков на ощупь. Так что Индржих забрался на кровать и, уперевшись коленями по обе стороны от чужих ног, повел лицом ниже, убирая под собой одеяло. Неспешно, прикусывая выступ нижних ребер. Поцеловав мягкость живота и коротко выдохнув в пупок. Одной рукой взялся за завязки брэ и ослабил их, спустил ниже. Возможно, было что-то особое в запахе Яна, или во вкусе его кожи, как в соке запретного плода, потому что, припав к нему, не получалось остановиться. Хотелось вкушать дальше. От каждого едва заметного звука голоса, который слышался в дыхании, самому становилось жарко. А от долгого стона, который раздался, когда он втянул в рот отвердевший, прижатый к животу член, пальцы сами сжались на чужих бедрах, и перед глазами помутнело, будто вокруг него самого сомкнулись горячие губы. Когда-то Индржих смутно удивлялся тому, как закатывали глаза банщицы, лаская его член ртом. Думал, что притворялись. Но теперь сам знал: давать удовольствие было почти так же приятно, как получать. Будто свет, отраженный в глади доспеха, оно тоже пульсировало в паху при каждом прерывистом вдохе и дрожи, пробегавшей по телу. Лицо Яна больше не было расслабленным и сонным. Он свел брови, а губы округлились. Пальцы коснулись волос Индржиха — легко, лишь обозначая желаемый ритм, посылая мурашки вдоль шеи и спины. В ускорившемся дыхании и коротких стонах Индржих услышал, как его зовут по имени. От этого повело голову, будто от крепкого хмеля. Он поднял взгляд и увидел, как Ян смотрит на него сквозь ресницы — под ними будто горело расплавленное серебро. В глазах сияло чистое блаженство. Короткий всхлип, и Ян зажмурился, напрягся всем телом. Пальцы сжались в волосах Индржиха — скорее беспомощно, нежели властно. Господин отдался наслаждению, и от ощущения, как содрогается во рту, от вида, как он обмякает, часто дыша, внутри все пело. Приподнявшись и отерев губы, Индржих в последний раз коротко поцеловал посередь груди: — Вот ты и проснулся. — А как по мне, — с придыханием отозвался Ян, — все еще сплю. Он разморено улыбался и, казалось, даже не думал подниматься с постели. Индржих склонился навстречу и впился губами в шею сильнее, чем раньше, снова ловя желанный вкус. Ян хохотнул, невсерьез отбиваясь кулаком: — Ну, полно, наследишь! Мысль об этом охладила горячую пульсацию в теле лучше, чем любой утренний холодок. Индржих отодвинулся на край, успокаиваясь и наблюдая, как Ян потягивается, зевает, бросает взгляд вбок. — Что это ты мне принес? Орехи с медом? — И сыр. — Знаешь, что я люблю, — довольно воскликнул Ян и протянул правую руку к подносу. — И медовуха с утра пораньше! Индро, да ты меня безбожно балуешь. Блеск от кольца на безымянном пальце остро чиркнул по глазам. Индржих отвел взгляд.

***

Если бы Индржих не побывал в Кутна Горе, Польна показалась бы ему гигантской. Этот городок был крупнее Ратае и кипучее. Чего стоили только несколько мясных лавок и собственные пивоварни. Через него шли торговые пути из моравской столицы, Брно, прямиком в Прагу, и местный говорок казался чудным. Индржих быстро к нему привык, пока ходил по панским поручениям и ездил в окрестные деревни, тоже принадлежащие Птачеку. — Мой отец этот город получил от Ченека Липского, — хвалился Ян, когда они ехали из Ратае. — С тех пор он под нашим гербом. Имелся в Польне и свой замок, стоявший на берегу озера. Одинокая массивная башня на четыре угла возвышалась на холме, окруженная невысокими каменными стенами. Построенный Индржихом Липским, замок явно не рассчитывался на длительные осады или многочисленную свиту. В нем Яну не сиделось — он охотно сбегал при любой возможности в компании Индржиха. Тяжба в Добрутове? Необходимо поучаствовать! Рихтарж в Хрбове просит помощи с разбойниками? Конечно же, выехать во главе отряда! Священник нижайше просит сопроводить святые дары из польнского костела в часовню в Букове? Пан Ян Птачек обязан присутствовать! Каким счастливым он выглядел в местной корчме, расплескивая по себе домашнее пиво, празднуя триумфальное возвращение короля Вацлава из плена в Австрии. Как азартно свистел, когда вместе с Индржихом и Чернышом загонял оленя у пруда. Как жмурился навстречу солнцу, выезжая на коне за пределы стен. И как скисал, когда наступало время возвращаться. В первые же дни Индржих увидел, что они с женой — что вода и масло, разбегаются в разные углы при малейшей возможности. Житка — ухоженная, миниатюрная, настоящая пани, — неуловимо кривилась, когда была вынуждена находиться рядом с Яном, ее нос подергивался, будто от неприятного запаха, а все тело напрягалось. Ян же смотрел на нее как на пустое место, и лишь в его подчеркнуто вежливой речи слышалось безликое «милая». При каждой встрече он осыпал жену комплиментами, как и любую из тех девушек, кого когда-то окручивал вокруг пальца, но лишний раз руку не протягивал и с собой никуда не звал. Индржих видел, с каким недоумением в начале смотрела на него пани. Оруженосец, ради которого Ян в одиночку сорвался во вражеский лагерь и стойко выдержал настоящую бурю, которую обрушил Гануш по возвращении. Да кем он был, Индржих из Скалицы? Он был верным и не самым умным слугой, преданно смотрящим в рот господину. Замыкающимся, когда пан подходил ближе, смущенно терпящим его панибратство и лишь временами дерзко огрызающимся в ответ, чем вызывал ехидные усмешки пана. Кто-то вроде любимого пса, которого держат при ноге и треплют за уши. Эту роль несложно было исполнить. Он и так в ней до сих пор жил. Лишь наедине, да за пределами замка Индржих отпускал себя. Позволял брать гладящую его руку зубами, сжимая ровно настолько, сколько позволяли, лизать не только ладонь, но и лицо, брать верх над господином. И каждый раз изумляться и преклоняться над тем, как тому это нравилось. Отдаваться в ответ целиком, беспрекословно. А почти каждый вечер наблюдать, как Ян отлучается прочь. Возвращается, тщательно отмывшись в купальне в одиночку. Он не рассказывал, Индржих не спрашивал. Хватало остававшегося на пальцах, под ногтями неуловимого сладковато-кислого женского привкуса, который он яростно стирал своими языком и ладонями ночью.

***

Индржих не любил обеды. В первую очередь потому, что Ян на них выглядел несчастным. Точнее, он выглядел-то спокойно, порой даже улыбался на рассказы жены или матери, тоже живущей в замке, но то, как он сжимал кулак под столом и сдвигал плечи, опускал голову — все это давало понять, удовольствия от обеда Ян не получал. И неважно, что подавали на стол — Ян, кажется, не чувствовал вкуса. Он лишь порой позволял себе украдкой бросить взгляд на Индржиха, который сидел на другом конце стола вместе с гетманом, духовником да замковым управителем. И только тогда плечи пана малость опускались, а ложка переставала громыхать о тарелку. — Я заказала еще одну службу в Праге, — монотонно бормотала пани Хедвика. Ее благочинные речи сопровождали каждый обед заместо менестрелей. — Всего ничего, обойдется в копу грошей. А все же милость Господня на нас снизойдет. — Мама, вы же вчера ее заказывали? — О нет, сын, то было другое. То было для нашей милой Житки, за ее здоровье да счастье. Она такая набожная, вместе со мной на все службы в польнском костеле ходит. Ты мог бы к нам присоединяться, хоть иногда. — Спасибо, пани Хедвика, — учтиво склоняла голову девушка. — Мне в счастье в дом Господень приходить. Такая чистота на душу снисходит, трогает меня до слез. Надеюсь, Ян хоть разок выберется с нами, да причастится. Женщины обменивались нежными взглядами, а в глазах Яна Индржих видел мелькающие цифры, которые складывались во внушительные суммы, каждую неделю уходящие на духовенство. — Этим же вечером и причащусь, — вежливо улыбнулся Птачек. — В ближайшей корчме. Там подешевле выйдет. — Сын! Какое богохульство! — Я позову священника, чтоб тот вино благословил, не переживайте, мама. И он тоже со мной причастится. А Индржих жевал губы, стараясь подавить усмешку. Переломным стал обед в день торжества Непорочного Зачатия. Когда все расселись за столом, взгляд сам собой скользнул на Житку — та едва ли не светилась. Ерзала на стуле, подергивала тонкими губами. Мать Яна кивала ей в ответ и улыбалась заговорщицки. Ян же заметил их возбуждение не сразу — он как всегда понуро смотрел в стол, ожидая, когда принесут еду, чтобы поспешно ей насытиться и уйти, отбившись от праздных разговоров. — Дорогой мой Ян, — зазвенела Житка колокольчиком. — У меня счастливая новость. — Какая же, моя милая Житка? Тебе пошили новое платье? — порой Индржих восхищался, как мастерски Ян владел голосом. Словно умелый певец, он пропел эту фразу ей в тон. Вот только с лицом вышло хуже — бровь издевательски надломилась. — Господь благословил нас плодом, — она прижала руку к животу и смотрела сияющими глазами. — Какое счастье, — выдохнул Ян, и с оторопью Индржих отметил, что тот действительно обрадован. Распрямился, блеснули в улыбке зубы, уголки глаз поднялись. Лицо осветилось неподдельным ликованием. — Молиться буду денно и нощно, — проговорила Хедвика, утирая слезинки с глаз, — о благополучии вашем, о здравии плода вашего, чтоб сам святой Николай призрел дитя… Индржих очнулся, когда прочие сотрапезники молча или с коротким, негромким поздравлением склонили головы. Сам тоже склонил, бормоча поздравление. Он должен был торжествовать, как и остальные, что господский род будет продолжен, но внутри почему-то было пасмурно, прямо как за окнами. Слабое, неоформившееся предчувствие холодным хвостом подметало по ребрам изнутри. А причину воодушевления Птачека он понял вечером, когда тот не стал, как завелось, уходить из их спальни в супружескую, а прижал оруженосца к стене, едва за ними закрылась дверь.

***

— Я рад тебя видеть, отец, — коротко склонился Индржих, держа коня за поводья. Радциг спустился на землю и, неловко помедлив, приобнял сына за плечи. — Я тоже. Рассказывай, как тебе тут живется, Индро. Скучаешь по Ратае? Слуга увел коня. Отец и сын двинулись неторопливым шагом по замковому двору — к воротам. Индржих послушно шел за отцом. Под ногами хрустел свежевыпавший снег, а при каждом слове дыхание белым облачком овевало лицо. — Нет времени скучать. Столько дел всяких. Пан Ян меня в помощь рихтаржам направляет, с замковым гетманом на выезды хожу, а едва в корчму пойду, чтоб передохнуть, так слежу, чтоб пан там не перепил и не начал со мной кулачные бои устраивать. — Это как же? — кривовато посмеивался Радциг, поглядывая на сына. — Он мной будто бойцовым петухом хвалится. Задирает кого покрепче, а потом говорит, что, дескать, не к чести шляхтичу с крестьянином бороться, у него для этого оруженосец есть. Вот и приходится мне его честь защищать да следить, чтоб до этого не доходило. — Молодецкий задор, — вздохнул отец. Выйдя за стены, они двинулись к пруду. — Рука-то твоя как, терпит это все? — Пойдет. Хватит ей отдыхать, — Индржих пробежался ладонью по левому кулаку. — Я извиниться хотел перед тобой, Индро. Не ожидал, что мы так надолго в Австрии задержимся. Думал, неделю, две тебе придется Бергова дурачить, да вы целый месяц продержались. — И ты меня прости, отец, — они встали на берегу замерзшего пруда. Изо льда грязными нитями вставали ломкие стебли рогоза. В морозную свежесть протягивало болотной гнильцой. — Не уберег я твоих людей. — Главное, что сам жив, — легла ему на плечо крепкая ладонь. Радциг смотрел серьезно и тепло. — И спас, кого смог. Они знали, на что шли, и те, кто выжил, тебе благодарны. Индржих склонил голову. Слова отца легли в душу утешающей заплатой, но не могли полностью перекрыть вину за тех, кого пришлось оставить в полях под Хоржанами. Он долго думал, мог ли избежать того боя. И находил десятки ответов. — Хоть Гануш и недоволен был, что Ян своевольно тебя вытащил, но я ему отдаю должное, — Радциг опустил руку и отвел взгляд, сощурился вдаль. — Нельзя было медлить. Представить не могу, что б произошло, если б Эрик тебя в плену у Бергова застал. — Я б с ним по-своему поговорил, отец, — обнажил клыки Индржих. — Я наготове был, всегда. Он бы меня врасплох не застал. — И все же… — Где он сейчас? Ты знаешь? — Эрик? — переспросил отец. — Нет. Как Вацлав на престол вернулся, он по дворянам как метлой прошелся. Бергову попало одному из первых. Его отправили на покой принудительно, наказали пределы Тросок не покидать, а владения сыновьям передали. А те не хотят, чтоб на них даже тень отца падала, всех ближайших слуг его распустили. Ближайших слуг. Тень с карими, проницательными глазами мелькнула в воспоминаниях. Но ее затмило хищным оскалом с бледного лица — он вился где-то там, в недосягаемости, припадал к следу, наверняка обезумев от того, как ускользнул Индржих, едва не попавшись. — Я бы советовал тебе продолжать оставаться наготове, сын. — Конечно, отец. Поймав напоследок твердый взгляд Индржиха, Радциг кивнул: — Подмерзаю я с дороги, вернемся в замок. Передам подарок пану Птачеку от его дяди к Рождеству.

***

— Я буду скучать по тебе, Индро, — пока Индржих застегивал фибулы богатого плаща, подбитого собольим мехом, Ян покрывал его лицо клевками-поцелуям. — Сильно-сильно. — Тебе всего день потерпеть. — Целый день! С моей матерью! В костеле! — тихо взвыл Птачек и ущипнул губами за ухо. — Если б я не знал, что к тебе к ночи вернусь, я б предпочел повеситься. — Не говори так, — Индржих отступил на шаг, проверяя наряд. Ян выглядел как всегда потрясающе. Черно-желтый парчовый дублет, шоссы из тонкой шерсти скрывали тело, а мученически исказившееся лицо хотелось поцеловать, чтобы стереть с него это ужасное выражение. — И метель там препоганейшая… — Так хорошо же, — хмыкнул оруженосец. — Весна, значит, рано придет. — А ты чем заниматься будешь? — Ян подшагнул, обвивая одной рукой за талию, другой — за шею. — К свечному шествию присоединишься? На пир пойдешь? Или, — коснулся губами щеки, совсем легко, щекочуще, — за мной приглядывать будешь, как ангел-охранитель? — Конечно последнее, — Индржих поймал его губы своими. Погрузился в поцелуй, будто в прозрачную озерную воду — такой же мягкий и легкий, но затягивающий. Было сложно отрываться от губ Яна, поэтому, как обычно, тот отстранился первым. — Постараюсь не искать тебя взглядом постоянно, — улыбнулся Ян и отошел к двери. На местах, где лежали его ладони, поселился холодок. — Пойду к матери, а ты приоденься. Да потеплее, чтоб не пришлось потом выискивать твое достоинство. Проводив пана из комнаты, Индржих постоял у очага, дожидаясь, когда уйдет тепло со щек, дрожь из пальцев. Еще немного, и Ян бы так легко не ушел — едва одев, хотелось его раздеть. Отошел к сундуку. Заканчивал одеваться, когда раздался робкий стук в дверь. — Индржих? — окликнули его тонко. — Ты тут? — Настенка? — то была одна из служанок, прислуживающих им на обеде. Подвязав конец шаперона вокруг шеи, он открыл дверь. — Со Сретением Господним тебя. — И тебя, Индржих, — склонила непокрытую русую голову девушка. — Тебе письмо передали. — Письмо? — Сама удивилась, — пожала плечами Настенка и передала ему небольшой бумажный свиток. — Ты что, читать умеешь? — Кто передал? — Пан какой-то. Чернявый такой, с бородкой. Вчера днем меня на рынке остановил, когда я от брата возвращалась. Прости, я совсем замоталась, вот сегодня утром только и вспомнила. Индржих знал только одного человека, который подходил под это описание. Внутри всколыхнулось чувство — он не мог дать ему названия, равно как и не смог бы сказать, является оно приятным или нет. От него хотелось развернуть письмо поскорее, но при этом глухо сдавливало грудь и сводило скулы, будто от недозрелой сливы. — Спасибо, Настенка. — Пойдешь на свечный ход? — она заглядывала в глаза с надеждой. — Нет. Буду за господином в костеле присматривать. — Ах, ну… свидимся тогда, — разочарованно склонила голову девушка. Индржих закрыл дверь. Выдохнул, ощущая, как затряслись руки. Порвал простую печать, скреплявшую свиток, и развернул. «Индришек! Вызываю тебя на поединок в полдень, на Сретение Господне. Езжай в Бохдалов, затем на солнце от ручья, дальше по красным повязкам на деревьях. Приезжай один. Вздумаешь спрятаться или кого еще взять — мой человек позаботится, чтобы твой господин проклинал тебя за это до конца жизни. Э» Никогда бы не подумал, что у этой сволочи такой изящный почерк. «Я тебе кровь пустил, Индришек!» — всплыл в памяти истошный, кровожадный восклик Эрика. Его пылающие мстительным огнем глаза, когда они сражались в покинутом солдатском лагере у Кутна Горы. Зубы мелко застучали друг о друга, а руки так затрясло, что бумага порвалась. Индржих зарычал, сминая обрывки в кулаках. Швырнул на пол. Полдень… Должен успеть. Индржих сорвался с места. В Сретение, святой день, оружейная была пуста. Облачился в доспех, — руки дрожали, когда дергал кожаные завязки, — взял меч. Без щита. Торжественная процессия уже покинула двор. Сивка дремала в теплой конюшне, и недовольно фыркнула, когда он накинул на нее седло. — Тихо, моя хорошая, — пробормотал Индржих, поспешно взнуздывая кобылу. — Тихо… Черныш, дремавший у нее в стойле, навострил уши и гавкнул. Индржих бросил взгляд на пса. Поколебался. С этой скотины станется принять пса за «сопровождение» да исполнить угрозу. Нет, лучше оставить здесь. — Сидеть, — скомандовал Индржих, выводя Сивку из стойла. — Будь дома, Черныш! Пес скулил, провожая хозяина до самых ворот. Завывала метель, швыряла снег в глаза. Индржих гнал лошадь по занесенной снегом дороге в Бохдалов — ехать недолго, но и времени у него было не так много. Ветер пробирался под доспех, но он весь горел и не чувствовал холода. Предатель. Говорил, не хочет, чтоб ему было плохо. Ужин носил. Отдал гамбезон, чтоб не мерз. Поделился кресалом и лампой, книгой. Но так легко объединился с заклятым врагом, стоило Индржиху ускользнуть. Готовился убить Яна… От вонзившейся мысли Индржих едва не остановил кобылу на полном скаку. Что, если прямо сейчас эти двое — или сколько их? — готовят облаву прямо в костеле? Пока его выманили в Бохдалов, кто-то из них готовится пустить стрелу в пана или прячет кинжал за спиной? Индржих завыл, вой влился в метель. Но он только пришпорил Сивку, парящую холодным паром. Пришлось довериться: стражникам, которые охраняли пана на Сретение, и рыцарской чести Эрика… Вернее — его жажде мести. Только в нее Индржих и мог поверить, во весь опор мчась по белым полям. Что Эрик не стал бы играть с ним в игры, а просто позвал бы умереть в лесу. Вот и Бохдалов… Углубленная ниточка ручья вилась по деревне, люди собрались на площади перед часовней, они пели и смеялись, невзирая на непогоду. Не сбавляя скорости, Индржих пронесся по краю толпы, сопровождаемый недовольными криками. В сторону солнца — на юг. Поверх спящих полей виднелась черная полоса леса. Кобыла замедлилась — она проваливалась в снег по колено и недовольно ржала. Понукая, Индржих отирал лицо от снега и вглядывался в деревья. Да, вот она — рваная алая тряпка. А за ней, в лесу — следующая. Он спрыгнул с Сивки и повел за собой, вытащив меч. Вошел под мрачную сень деревьев, глубоко дыша морозным воздухом. В лесу ветер стих, и лишь поскрипывал ветками над головой, да все ещё опускал снежные хлопья на землю. Растаявшие капли стекали по лицу. Промокший ваффенрок в цветах Липы облепил доспехи. Ноги увязали в глубоком снегу. Но очень быстро Индржих наткнулся на тропинку — здесь шло двое с конями, они оставили приметный след, ведший от одной красной повязки к другой. Тропинку уже порядком замело. Он ускорился. Прошел мимо привязанных к деревьям двух коней. Меж деревьев стояла тень. Темная бригантина, красный гамбезон, теплый капюшон поверх шеи. Блестящие, будто вороново крыло, волосы. Рыцарь стоял к нему боком и вел ладонью по лезвию кинжала, смотря вниз. Бросил с ладони алое. Под его ногами, утонув в снегу, лежало неподвижное тело. Белое на белом, с блестящими деталями доспехов. Лишь мелкие красные брызги по снегу выдавали, что здесь уже пролилась кровь. Эрик безжизненной грудой лежал в снегу. Бартош обернулся на звук шагов. При виде его задумчивого лица внутри что-то переполнилось, а поводья выскользнули из руки. С яростным воплем Индржих бросился вперед. Бартош выронил кинжал и едва успел достать собственный меч, отбить удар. Отступая, споткнулся о тело, но не упал, лишь извернулся, уходя от второго удара. Как он посмел. Рыча, Индржих наносил удар за ударом, и теснил противника исключительно силой. Меч звенел, на грани того, чтобы лопнуть, а Бартош едва успевал парировать. И отходил. Как он посмел забрать его добычу. Перед глазами размывалось алое и черное. Все, чего Индржих хотел — это наконец прикончить всех, кто хотел причинить ему боль. Сердце колотилось, а перед глазами стояла кровавая пелена, в которой едва различал силуэт человека перед собой. Как посмел угрожать убить Яна! Бартош врезался спиной в дерево и принял удар на основание меча, ушел в глухой блок, ухватившись за полуторник двумя руками — противостоял, что было силы. Индржих давил, шипя сквозь зубы. Лицо перед глазами раздваивалось, он не различал черт, видел в нем только уязвимое место, которое следовало разбить ударом. Ощутил сильный толчок в живот — его пнули. Индржих отшатнулся, потеряв равновесие, Бартош отступил, держа меч перед собой. Будто намеренно упустил идеальный момент, чтобы прирезать его, как изначально собирался. Точнее, рыцарь должен был «позаботиться» о Яне, но это было все равно что убить самого Индржиха. Не было разницы. От удара меч все-таки лопнул. Но не его, а Бартоша. Следующим восходящим движением целил в подмышку, но рыцарь принял удар наручем. Потерял равновесие и упал в снег, а Индржих навис сверху, тяжело дыша, держа меч у шеи. Напоследок посмотрел в глаза, желая углядеть там страх и ненависть, которые хотел видеть на лице Эрика перед тем, как тот бы умер. Которых его лишили. Но в ярких карих глазах не было страха. Они смотрели пронзительно и жадно — будто мужчина наслаждался их дуэлью, невзирая на то, к чему она привела. Смотрел, будто его шеи не касался меч. С коротким выдохом улыбнулся и откинул голову, закрыв глаза. — Я скучал по этому, — вышло вместе с паром легко, почти мечтательно, как последние слова перед казнью. Снег падал и каплями скатывался по лицу. Индржих мотнул головой. Странное поведение выбило из колеи и частично развеяло кровавое марево, заволокшее рассудок. Нет, ему нужны ответы. — Какого черта ты его убил? — хрипло проговорил оруженосец. Это был не единственный вопрос, который он собирался задать, но самый громкий из всех, что звучали в его голове. Спустя несколько вдохов Бартош медленно подтянул локти под себя. Привставая, уткнулся грудью в кончик меча. Посмотрел в ответ. — Если не собираешься убивать немедля, дозволь подняться. Лежать холодно. Поколебавшись, Индржих сделал шаг назад, опуская меч. — Посмотри на его оружие, — предложил мужчина, садясь. — Ты не можешь просто ответить? — Посмотри. Только лезвие не трогай. Индржих отошел к мертвецу. Меч лежал неподалеку. Взяв его в левую руку — с брезгливостью, будто дохлую змею, — Индржих увидел, как блестит на лезвии тягучая, подобная меду жижа. Оглядевшись, увидел прикрытую телом склянку. На лице Эрика застыла последняя гримаса: замешательство. Залитые кровью пальцы лежали на глубоком, ровном проколе шеи под ухом. — Я бы не стал мешать честной дуэли, — Бартош склонился над собственным мечом, собирая его обломки. — Но яд? Оружие труса. — И потому ты его убил, — Индржих отбросил чужое оружие. — Чтобы он меня даже не поцарапал. Бартош согласно хмыкнул. — Как ты вообще с ним объединился? — Видел бы ты его, когда он приехал и узнал, что ты сбежал. Весь пеной исходил, как бешеный. Решил, раз я у Бергова в опале из-за того, что тебя упустил, то стану союзником. Я не стал разубеждать. Собрав осколки и побросав их в ножны, Бартош выпрямился. Потряс руками — видимо, отшибло рукоятью во время сражения. — Он за тобой следил как безумец. Едва убедил его, что если хочет боя, то лучше пусть обождет, пока пройдет твоя рука. Пан Птачек верно сказал — тебя убить ему было важнее, чем дышать… — Птачек? — вырвалось невольно. — Когда это ты с Яном говорил? — Когда он тебя освобождал, — Бартош оправил капюшон, вытряхнул из него набившийся снег, стал смахивать капли с бригантины. Индржих отметил, какими потрепанными выглядели его вещи. Ботинки истерлись, а вмятины начищенных доспехов просили кузнечного молота. — Неприятно признавать, но он правильно сделал, что убедил тебя отпустить. Кончик меча ткнулся в землю. — Убедил… отпустить? Шурша снегом, Бартош подошел к мертвецу. Подобрал кинжал, взялся за завязки на доспехах. Те успело припорошить. Они, в пику снаряжению рыцаря, выглядели ухоженными. Кажется, у Эрика хватало грошей, чтобы за ними следить. Вряд ли заработанных честным трудом. — Я отдал ему ключ и передал менестрелям твои доспехи, — сухо ответил Бартош. — Думаю, это можно так назвать. Коротко говоря, почему я с ним пошел: опасался, что Эрик устроит какую-нибудь мерзость. Если есть счеты, то решать их надо по-честному. И до последнего он вел себя приемлемо… пока не достал яд. Смотря, как неторопливо, деловито рыцарь снимает снаряжение с мертвеца, Индржих пытался собрать картину мира заново. Ян не упомянул, какую важную роль сыграл рыцарь в его спасении. Не хотел делиться вниманием и славой. Ревновал. От этого было и горько, и приятно. Индржих с усилием вернул мысли в иное русло. — Но ты бы… «позаботился» о Яне, если б я не пришел. — Уволь. Ты больше рыцарь, чем он, — отмахнулся Бартош, стягивая с мертвеца бригантину. Наручи и поножи уже лежали рядом, на снегу. — Не сомневался, что ты явишься. Эрик заставил так написать. Конечно, тот не смог бы написать все угрозы так ровно. Его перо продрало бы бумагу насквозь. Знал ли вообще выходец из Венгрии богемскую грамоту? — Говоришь, больше рыцарь… — Индржих вложил меч, так и не отведавший крови, в ножны. — Я мог тебя убить. Мужчина рассмеялся, практически без голоса, на выдохе. Особый смех - не столько звуком, сколько телом. Такой Индржих встречал только у него. — Возвращайся к своему господину, — он выпрямился, оглядывая снаряжение под ногами и тело в поддоспешнике. Со спины не было видно выражения лица, но слова звучали спокойно и благожелательно. Вместо злости, сжигавшей по дороге сюда, постукивала неясная грусть. Благодарность. Совсем краем жгла искорка сожаления — он сам хотел прикончить Эрика. Но в полной мере осознавал, от каких бед его спасли. Вероятнее всего, уберегли от смерти. Хотелось спросить, куда отправится? Кому будет служить, если не Бергову? И действительно ли собирался смотреть, как Эрик его прикончит в честном бою? Но Индржих понимал, что не будет задавать этих вопросов. Здесь их пути разойдутся. — Спасибо, Бартошек, — он подошел и положил руку на перетяжку между наплечником и налокотником. — Век буду благодарен. Склонив голову, Бартош протянул руку к чужим пальцам. Коснулся. Коротким движением сбросил их прочь. — Тебе пора. Все те же спокойствие и благожелательность, но в том, как была склонена и отвернута голова, ощущался едва заметный надлом. Не он один держал при себе вопросы, которые не стоит задавать. Повернувшись, Индржих отошел к прядающей ушами Сивке. Взялся за поводья и в последний раз посмотрел на черноволосого рыцаря, обвязывающего доспехи в снятый с мертвеца гамбезон, не поднимающего головы. Более не оглядываясь, повел кобылу прочь из леса по собственным следам.

***

Подобрав с пола смятые комки бумаги, Индржих их разгладил. Вгляделся в почерк. Поднес к лицу, принюхался. Пахло скисшим пивом. Писалось, наверное, в полутемной корчме, на плохо вытертом столе. Над ухом нависали и шипели каждое слово, пока перо выводило ровные строки. Эрик наблюдал за ними. За их безмятежными разъездами по окрестностям, может, даже за охотами в лесу у замка. Ему ничего не стоило взять арбалет и пустить болт Яну в голову. Или подстеречь в Польне, пока Индржих шел на утренний рынок. Но его удерживали остатки рыцарской чести и увещевания напарника. Уже было не спросить, сколько безумных порывов охладил спутник, какие засады отсоветовал. Не узнать, каково это было — видеть их с паном со стороны. Не обнять напоследок. Бумага слетела с разжавшихся пальцев в очаг. На угольках она медленно съежилась, потемнела. С краев поднялись теплые золотые огоньки и стали слизывать ровные буквы, истирая их в пепел. Зашипела печать, к древесному дыму примешался нежный сургучный привкус. Индржих смотрел, как от письма остаются тающие серые хлопья, взлетают вверх и уходят в трубу, не оставляя за собой ничего — ни очертаний букв, ни призрачного присутствия. С доспехов капало. Под ногами натекла лужа. Он наблюдал за умирающими огоньками, снова прячущимися в прогоревшие угольки. Угасая, они сияли алым. Даже не вздрогнул, когда распахнулась дверь. Ян шагал размашисто, стряхивал широкими движениями снег с плеч и головы. — Индро! Вот ты где! Захлопнув дверь, подошел ближе, взял за предплечье. — Где пропадал? Уже пир скоро начнется, а ты… в доспехах? — под конец речи возмущение перешло в сомнение. Удивление. — Эрик на поединок вызвал. Услышал, как коротко заскребли ногти по металлу. — Господи, — ахнул Ян. — Бери стражу. Езжай. Прикончи этого подонка! — Уже съездил, — Индржих поднял взгляд от углей. В серебристо-голубых глазах тлело волнение. — Он мертв. — Хвала всем святым, — радостно всплеснул руками Ян и крепко обнял Индржиха. Тот слабо шатнулся, едва ощущая объятие из-за доспехов. — И ты в порядке! Даже крови нигде не вижу… Так, погоди, — отодвинулся, нахмурившись. Перепады настроения у него были резкие, как погода весной. — И никого с собой не позвал? Даже меня? — Дурень, — буркнул Индржих. — Я что, разум потерял, тащить тебя на поединок с моим врагом? — И ты мне даже не сказал? А хоть кому-то об этом сказал? — Ян сдвинул брови, внимательно вглядываясь. — Нет. Вот молодец! Как бы я узнал, что ты лежишь там, раненый? Или… — он запнулся, не договорив. Зло бросил: — Индро, сам ты дурень! Полный! Но я тебя прощаю. Больше у тебя заклятых врагов не осталось? Вот и чудно. Рассказывай, как ты его располосовал, — и вот он уже снова улыбался. Совершенно чудесный человек. — Я его пальцем не тронул. Бартош ему глотку перерезал. Было что-то завораживающее в том, чтобы наблюдать за сменой выражений на лице. Будто за отблеском опускающегося меча. — Бартош? — зазвучала сталь. — Христовы раны, Индро, да что там произошло? — Эрик его к себе в товарищи взял. Думал, он злобу затаит за то, что я сбежал. А Бартош следил, чтоб тот вызвал на честный бой и не пытался… — Индржих помолчал, подбирая слова. Протянул руку к лицу Яна и коснулся щеки, огладил ее. — Устроить чего. Эрик же перед поединком решил смазать меч ядом. Тут-то ему и конец настал. Когда я приехал, он уже остывал. — Он что-нибудь еще сделал? — лицо Яна подергивалось. Словно множество различных чувств разрывало его изнутри, и ни одно не желало уступить контроль над мимикой другому. — Куда отправился? — Ничего не сделал. Не знаю, не спрашивал. Я сразу уехал к тебе. Лицо Яна разгладилось, а напряженный излом плеч ушел. Птачек выдохнул и закрыл глаза. Его веки мелко вздрагивали. — Если он хоть еще раз… — начал Ян. Вероятно, как ему казалось, гневно, но голос подводил — осип. — Все в порядке, — Индржих коснулся второй ладонью другой его щеки и притянул к себе, закрывая руками от мира. — Я здесь. Ян стукнулся лбом о его лоб. Такой сияющий, самоуверенный, сильный, но при этом — хрупкий. Отчаянно нуждающийся в его любви, которую не хотел делить ни с кем, даже самую малость. Поэтому Индржих коротко поцеловал его и снова шепнул: — Я здесь.