ПЕРСТЕНЬ / MCDIV Ioannes Baptista - MCDVIII Dies Natalis Christi / 24.06.1404 - 25.12.1408

Постукивали четки. В спертом воздухе опочивальни стоял плотный, горький дым от полыни, мешавшийся с приторностью мирры. Потускневшие от старости — святости, — образа окружали кровать, теснились на полке очага. Медленно, тяжело вздымалась женская грудь, облепленная пропотевшей камизой. Белки глаз поблескивали из-под приоткрытых век, и даже в совсем слабом свете, проникавшем сквозь завешенное окно, кожа девушки отдавала зеленоватым оттенком. Ян нерешительно взял ее за руку — холодную, бездвижную. Будто бы она уже умерла. За окном звенело раннее лето, здесь же стыла болезная тишина. — Житка. Я договорился о крещении с Петром Конопиштским из Штернберка. Мальчика мы назовем Индржихом. Ты слышишь? Пальцы дрогнули в ладони, но из потрескавшихся губ не донеслось ответа. Он готовился с ней ссориться. Перед самыми родами Житка настаивала через крещение заключить союз с кем-то из важных панов — к примеру, с Вартенберками, с которыми она задружилась на паломничестве в Великий пост. Ян же считал, что лучше дружить с соседями, особенно поближе к Ратае, и в роли крестного отца видел пана из соседнего замка. Кое-как условились оставить решение на момент после родов. Об имени речи не затевали, но Птачек видел, как жена вместе с матерью листают святцы с именами на каждый день, и готовился стоять насмерть за выбранное. И вот она лежит, маленькая в своем одиночном ложе, как истаявшая свеча. Безответная. — Мама, — повернул голову Ян. Хедвика стояла в изножье и перебирала четки, смотря запавшими глазами на невестку. — Что с ней? Она меня слышит? — Не знаю, сын, — горестно вздохнула женщина. — Очень уж она тяжело от бремени разрешилась, впору соборовать. Я молю Господа, чтобы он оставил ее с нами, но на все воля Всевышнего. А даже если и выживет она… Помилуй нас, Пресвятая Дева, да снизойдет твоя милость на нас, грешных, уповаем мы твое прощение… — Мама, — мягко перебил Птачек. — Даже если и выживет, то что? — Не буду я тебе говорить все ужасы, через которые повитухи прошли, но слышала их разговоры… Чудом будет, если снова понесет, — еле слышно ответила Хедвика. — Чудом, о котором я тебе клянусь молиться неустанно. Он ощутил слабое пожатие пальцев в руке. Ян перевел взгляд на неподвижное лицо. Зрачки выплыли из-под век и мутно смотрели в его сторону. Подрагивающие губы шевельнулись, издавая бессвязное бормотание. Склонившись ближе, Птачек не услышал ни одного внятного слова. Ян не любил ее. Едва знал, несмотря на то, сколько времени минуло со свадьбы. Но по-человечески сочувствовал, что она страдает, и частично по его вине. Он же ходил к ней каждодневно, как крестьянин на пахоту, стремясь скорее обрюхатить. Хоть ее и отдали замуж, когда она созрела, но все же тело девушки было совсем юным, хрупким. Он мог пожалеть ее молодость, подождать хотя бы год-другой. Неизвестно, изменилось ли бы хоть что-то, но то было лишь Богу ведомо. Он не был верным мужем, но мог хотя бы взять на себя ответственность за женщину, которая родила ему сына. Да и в чем, в конце концов, была ее вина? В том, что ее воспитали в страхе перед Богом? Или просто в том, что она была женщиной, чьим жизненным долгом ставилось скрепить политический союз и родить побольше наследников? В отличие от мужа, она воздерживалась от блуда, как добропорядочная христианка, и только тем ему, богопротивному грешнику, и была чужда. Будь он порядочен, они бы жили душа в душу. — Ее надо лечить, а не соборовать, — Птачек положил ладонь Житки обратно. — Вы же всех священников в округе знаете, да, мама? Позовите лучшего. За ценой стоять не будем.

***

В кои-то веки Ян обрадовался, что его догнала политика. Когда Сигизмунд вторгся летом со стороны Австрии, пан ожидал королевского призыва, но куда быстрее его позвали Кунштаты. Венгерский король осадил городок под названием Зноймо, и там оборонялись Ян из Ламберка и Гинек Сухой Черт. Стоило отдать Кунштатам должное, родню они не бросали, какой бы сомнительной она ни была. Ян с облегчением покинул замок, где по приглашению пани Хедвики вились скопом священники и шарлатаны. С войском из польнского ополчения Птачек объединился с хоругвями Кунштатов под командованием пана Геральта и отправился на юг. Их приняли в Шимперке, укромном замке в лесистых холмах. Беднеющий пан из знатного рода смотрел на их приезд со слезами на глазах, и то было понятно: замковые казармы стали кишеть людьми, как падаль муравьями, а столь бедных трапез Птачек давно не видел — окрестные владения едва могли прокормить войско. Лезть на рожон, в осаду они не собирались. Высылая отряды по округе, следили, чтобы противник не расползался по Моравии подобно пролитым чернилам. И каждый вечер возвращались обратно в замок, их шумный и многолюдный стан. Несмотря на стесненность, Птачек чувствовал себя на своем месте. Он будто снова оказался в корчме на окраине Кутна Горы. Вокруг боевые товарищи, а с Индржихом приходится видеться урывками, и на людях они — господин и его верный телохранитель. И никаких обязательств, а летнее небо — безоблачно и ясно. День подходил к концу, солнце готовилось коснуться холмов. Поднявшись на вершину башни по длинной, скрипучей от ветхости лестнице, Ян, как и ожидал, увидел Индржиха. Оруженосец коротал время, вглядываясь в холмы на юго-востоке — в хорошую погоду оттуда было видать столбы дыма, исходившие от Зноймо. Под крышей царила духота, пахло иссохшей древесиной, оружейным маслом. Все, кто мог, укрылись в прохладных каменных покоях или подвалах, но не кузнецов сын — после утренних разъездов он каждый вечер вызывался на дежурство сюда, где от дневного жара наступало пекло. — Вечно ж тебя сюда тянет. По кузне соскучился? Индржих, опиравшийся на край каменной стены, оглянулся. Он был в одних шоссах и брэ, рубаха с поясом да капюшон лежали на полу, придавленные пустым кувшином из-под воды. Неудивительно, во всем этом он перегрелся бы. Ян и сам разгуливал в шоссах и легкой рубахе навыпуск, и даже так с него градом катился пот, особенно после подъема. — Нет, на Зноймо смотрю. — И не надоело, — Ян уселся под стеной, в тень, что давала хотя бы мнимую прохладу. — Не пойдем мы туда, Сигизмунд крепко там стоит. Он положил рядом тяжелую, звякнувшую суму. Но Индржих не обратил на звук внимания — он снова вперился взглядом за холмы. Точно так же, как не обратил внимания и на взгляд, которым смотрел на него Ян. А тому нравилось смотреть. На крепкое, широкое, как выточенное из цельного куска камня тело. Кожа переливалась, когда под ней двигались полотна мышц, влажно блестела от пота. Отчего-то, смотря на это тело, Ян ощущал себя будто бы голодным — такого не было, когда он смотрел на женщин. Его тянуло провести ладонью по животу, зарыться пальцами в мех на груди, куснуть за мясистое плечо. Даже сидя в стороне, он ощущал горьковато-острый запах, словно бы от нагретого зноем луга. — Иди сюда, ты там спекся уже под этим солнцем, — пан поманил к себе под стену. — Вода-то у тебя кончилась уже. — Верно, — послушавшись, Индржих осел рядом, прислонился к камням. Ян невольно проследил, как из ямочки между ключицами скатилась капля пота. — С заходом солнца моя смена кончится, тогда напиться и думал. — А я решил тебя спасти, — Птачек взялся за суму, выудил из нее бутылку и пару кружек. — Выиграл тут в кости местного винца. Разопьем? — С радостью, — Индржих протянул руку за кружкой. Терпкий, сладковатый аромат разлился вместе с вином. Попробовав его, Ян прищелкнул языком: — Сладкое какое. Не виноградное, точно. — На сливе, — пригубив, Индржих задумчиво взглянул на бутыль. — Вкусное. — Как по мне, приторное больно, на церковный кагор похоже, — попробовав еще разок, Ян отставил бокал в сторону. — Но если хочешь, как вернемся в Польну, попрошу для тебя заказать. — Не утруждайся. Не жалеешь, что уехал? — С чего жалеть? — Житка и сын твой… — Все с Житкой в порядке будет, — махнул рукой Ян. — Она на поправку шла, как мы уезжали. Сыну мама кормилицу подыскала. Лет до пяти мне с ним возиться смысла нет, как разум в глазах появится, так я воспитанием займусь, до того пусть женщины смотрят. Нет, Индро, мне с тобой здесь милее, чем дома. — М-м-м, — неопределенно прогудел оруженосец. Он допил кружку и налил еще. Лицо у него было на удивление пасмурным, а в глазах поселилась тень. — А я должен быть там. В Зноймо, при Сухом Черте. Бороться с Сигизмундом, славу военную стяжать. — К чему она тебе? Разве твоя задача не оберегать меня? С чем ты, кстати, отлично справляешься. Я тебе еще спасибо за сегодня не сказал. Они сшиблись с половецким воином на скаку, и тот выбил пана из седла. Прокатившись и поднявшись на ноги, Ян увидел только то, как его противник сам мешком валится на землю. На прошлом же выезде Птачек услышал глухой звон болта о щит и, повернув голову, увидел, как оруженосец загораживает его от арбалетчика. С неделю назад Индржих, пока не подоспела подмога, отбивался сразу от троих, решивших налететь на пана со слугой, ехавших чуть позади всех. Его стараниями с начала выезда Птачек не получил ни одного ранения, разве что ногу ушиб по случайности, когда в темноте до винного погреба шел. — К тому, чтобы рыцарем стать, — тихо ответил Индржих и пригубил напиток. — Чтобы, когда я наконец предстану перед королем как сын своего отца, я был достоин этого звания. — Да к чему тебе это рыцарское звание? Ты и без него вон как хорош. — Нет, Ян… — Индржих замялся, сдвинул брови. Уставился себе под ноги. — Я никогда тебе равным не буду, но все же есть разница, кого ты в услужении держишь. Холопа простого или доблестного рыцаря. — Никакой, — легко отозвался Ян. — Ты мне в любом звании дорог. Его слова не убедили оруженосца — лицо того не поменялось, он лишь еще малость сгорбился, да отпил вина. Налил еще. Вздохнув, Птачек попытался иначе: — Индро, успеется. Не в одну еще осаду ты на своем веку попадешь, и не в одной битве схлестнешься. Будет у тебя их вдосталь. А пока давай порадуемся, что с голодухи не пухнем. — И то правда, — тихо согласился Индржих, поднимая лицо. — Я не хотел бы снова видеть, как тебе голодно. Темно-голубые глаза — будто глубина вечернего неба над головами. Он смотрел устало, но с нежностью, которой Ян никогда не мог насытиться. — Ты пойми, я доволен, что с тобой здесь езжу. Если у меня выбор будет, к Черту отправиться или тебя защищать — я без колебаний второе выберу. Просто… — посмотрев в кружку, Индржих отпил вновь. И впрямь, его совсем жажда замучила, хлебал вино, как воду. — Просто хотел бы быть тебя достоин. У Яна хватило самообладания переставить бутыль с вином, стоявшую между ними, вбок. Но после он отдался голоду, кружившему голову так давно, и потянулся навстречу, повернул к себе лицом и проник языком меж сладких губ. Он был более, чем достоин. Но не понимал слов, которыми Ян пытался об этом сказать. Не слышал признания в благодарностях, которыми осыпали за спасение. Птачек не возражал против благородного стремления, пусть хоть в рыцари идет, хоть в кастеляны, лишь бы оставался рядом. Но его печалило, как хмурился Индржих. Когда вместо тепла в его глазах клубился туман. Но Ян знал, чем можно было развеять его грусть, хотя бы ненадолго, и всегда был рад это сделать. Под большим пальцем колола щетина, скользила в ладони кожа за ухом. Ян цепко захватил губы и старательно сминал их языком, слизывая приторный привкус, проникая глубже. После пребывания на жаре Индржих был разморенным, горячим — возможно, даже перегретым. А может, и вино ему быстро ударило в голову. Ответные движения были слабыми, медленными, будто в дреме. Его можно было оглаживать ладонями, сминать мышцы шеи. И ловить слабые, мягкие стоны, которые вырывались на выдохе из открытого рта. Так что Ян перехватил инициативу. Он передвинулся, садясь вплотную, лицом к слуге, прижимая ладонями к стене. Оторвался от послушного рта и припал губами к шее, вкушая соль и горечь, обоняя смешавшиеся запахи пота и мужского тела. Обвел ладони под широкой спиной и переплел их под поясницей, обнимая и прижимая крепче. Они все время были на людях. Разъезжая по округе, ночуя в общих покоях с паном Геральтом и его оруженосцем, моясь в купальне с солдатней. Так близко и далеко одновременно. Оставалось сглатывать слюну, да не пялиться в лицо слишком уж открыто, когда Индржих помогал снимать доспехи. Не ловить по привычке ладонь, помогавшую обмываться. Не обнимать перед тем, как уходил на свою постель. И даже когда оруженосцу снились кошмары — частые гости, — Ян мог лишь тряхнуть за плечо, а то и передать это право кому-то другому. А хотелось бы тронуть мягко, провести ладонью по голове, успокаивая. Так что теперь он потерял голову. Кусал жадно, будто охотничий сокол дичь, впивался пальцами под кожу, чувствуя, как прогибается под руками сильное тело. Обычно сам предпочитал принимать ласки, наслаждаться любовью, которую изливали прикосновениями, но не сейчас. Было нечто головокружительное в подчинении того, кто защищал тебя, был сильнее в разы и мог одним движением все остановить. Лишь откидывал голову, открывая шею, и помогал расшнуровывать брэ. Гладил по бокам в ответ, и выдыхал, крепко сжимая губы, когда Ян остро впился зубами в грудь, отчего та затвердела от мурашек. Ныло в паху от выражения чужого лица — расслабленного и болезненного одновременно, будто его подвергали невыносимо приятной пытке. Оруженосец склонял голову и пытался давить звуки, которые вырывались изнутри, поджимал ноги и держал ладони на спине Птачека — жесткие, негнущиеся, с подвернутыми от напряжения пальцами. Словно боялся, что его увидят таким: открытым, принадлежащим целиком и полностью. Не хотел показывать себя каким был, якобы недостойным. В сумеречной тени, алых отсветах закатного неба, покорно отдающийся его рукам, Индржих был прекраснее всего, что Ян когда-либо видел. И об этом следовало сказать так доходчиво, как только умел. Ян сжал его член крепко, как рукоять лука, и ощутил дрожь, пробегающую по спине под его ладонью. Оторвавшись от груди, увидел закушенную губу. Приблизившись к уху, выдохнул в него и поднял ладонь от лопаток к шее, не давая отстранить голову. — Со мной не случалось ничего лучше тебя, — шепнул, медленными, сильными движениями сдавливая член. — Будь ты хоть рыцарем, хоть слугой, я вижу тебя как равного себе. Индржих задеревенел, коротко, быстро дыша. Ян чувствовал себя в его руках как в жесткой клетке, но при этом понимал, что вся власть сейчас только у него. Хватило немного надавить ладонью, чтобы оруженосец послушно повернул голову и снова отдал ему свои губы. И Ян с удовольствием покусывал их, продолжая медленно истязать рукой, приобнимая за шею. Он не знал, как долго это длилось — ласка, от которой ему самому было мучительно и хорошо, от которой руки вокруг его тела то напрягались, то обмякали. Он успел потеряться в жаре, окутавшем их, когда Индржих вздрогнул и пробормотал сквозь поцелуй: — Ян… стой… Пощады просит? Сейчас? Птачек ускорил движение ладонью и прикусил чужую губу, чувствуя во рту вкус крови. Оруженосец пытался сказать что-то еще, но коротко выдохнул и крепко стиснул объятья, выдавив из пана весь воздух. Ян ощутил, как в ладони отдается горячая дрожь. Удовлетворенно улыбнулся в хватающие воздух губы, предвкушая, как теперь получит столь же горячий ответ. Но Индржих резко оттолкнул его прочь и потянулся к одежде под кувшином. Все еще тяжело дыша, едва открыв глаза, с влажным от семени животом, набросил на себя рубаху и принялся торопливо шнуровать брэ. В паху остро ныло от возбуждения, но не успел Ян выразить недовольство — а что же он? — как услышал скрип ступеней. И понял, что какое-то время скрип уже звучал, но он выбрал его не замечать за тем, как ловил чуть заметные постанывания в дыхании. Быстро утер губы и поправил рубаху, прикрывая пах. Спрятал одну из кружек в суму. Слуга успел встать обратно у стены, когда снизу показался один из стражников. — Пан Птачек, — пробормотал он, склонив голову и мазнув тусклым взглядом по бутыли вина на полу. Обратился к оруженосцу: — Тебя сменить пришел. Не запарился в таком виде тут стоять? — Да нет, — отозвался Индржих хрипло и прочистил горло. Он успел накинуть капюшон, чтобы скрыть следы на шее, но теперь смотрелся нелепо — весь потный, в кое-как подпоясанной рубахе и капюшоне. Не поворачивался к сменщику левой стороной лица, укушенной губой. — Пан, вам, может, вместе со мной спуститься? — Хорошая мысль, Индро, — отозвался Ян, разве что самую малость торопливее, чем следовало. Закрыл бутылку, пихнул ее вместе с кружкой в суму. — Я вот что-то тут запарился. Он поднялся на ноги и последовал за слугой, нырнувшим на лестницу. Они молча спустились на несколько пролетов, переводя дыхание. Потом Индржих остановился и оглянулся. Голубые глаза взбудораженно сверкали. Ян же чувствовал, как до сих пор слабо побаливает пах и дергает губы. Затем оруженосец несильно, но чувствительно ткнул пана кулаком в грудь. Ухватившись за кисть, Ян дернул его к себе. Они замерли, смотря вплотную, дыша друг другу в лицо. А потом шепотом расхихикались.

***

За окном щебетали птицы. Позевывая от духоты, Ян читал отчет управителя. Какие суммы уйдут каменщикам? Во сколько обойдутся строительные леса? Откуда закажут стекла для окон? Прикидывал, сойдется ли расход с доходом. Невыносимо хотелось выйти из комнаты, которую он отвел под покои для работы, и просто отправиться на охоту. Или в корчму, посидеть с прохладным пивом. Присоединиться к Индржиху, который вместе с гетманом занимался ополченцами. Но пока полуденный свет падал на стол, он должен был разобраться с бумагами. Постучали. И, не дожидаясь ответа, вошли. — Твой дядя прислал подарки, — шелестя алым парчовым платьем, Житка вплыла в комнату, прикрыла дверь. — Хочешь послушать? — Не очень, — буркнул Ян, откидываясь на спинку кресла и смеряя жену мрачным взглядом. — Но ты, милая моя, очень хочешь об этом рассказать, не правда ли? — Да, Ян, хочу, — ее голос звенел как всегда вежливо. Однако зеленые глаза горели, а осанка была гордой и ровной, как стрела. Девушка остановилась на почтительном расстоянии от его стола и перечислила: — Бочка итальянского вина, бирюзовые четки и серебряная ложечка с гравировкой герба панов Липских и надписью «на крещение». — Ну, все ясно. Вино — мне, четки — тебе, ложечка — Индржиху. — Гинеку уж не ложечку пора дарить, а меч! Срок тому подарку — год! — она едва сдерживалась от того, чтобы кричать. — Твой дядя тебя ни в грош не ставит! Птачек перевел взгляд за открытое окно. Гинек. Как он ни пытался кликать сына названным именем, но все же прицепилось к нему прозвище, прямо как у Сухого Черта, который, к слову, тоже был тезка его оруженосцу. Но самую малость грело, что, как ни зови, а подписываться сын будет как Индржих Птачек. Будто бы чуть-чуть, но обыграл правила, а это никто и не заметил. — Почему мы до сих пор в Польне? Он же обещал, как короля Сигизмунда выпроводят обратно в Австрию, так сразу Ратае и Пиркштейн тебе отдаст. А вы еще осенью вернулись. Отец мой признал, что ты достоин их наследовать. Все, кто там был, это признали. Вместе с легким сквозняком снаружи веяло ароматом цветущей липы. Да, то был момент славы — когда они прощались с хоругвями Кунштатов. Момент свободы, когда они ехали по осеннему лесу. — Он женился на Маркете из Штернберка! А что, если он наследником обзаведется? Мы ему за просто так Ратае отдадим? Я знаю, что ты не жадный, щедрый, — в ее устах это звучало как оскорбление, — но сыну нашему-то пусть достанется все сполна, а не ошметки. Мелькнула птичья тень и раздалось чириканье. Как нахально с ее стороны — прикрываться сыном, хотя они оба отлично знали, что на самом деле она радела за то, сколько владений отойдет их семье, в частности ей самой. — Ян, пожалуйста, скажи, что не дашь ему обращаться с тобой как с ничтожеством. Скажи, что пошлешь достойный ответ, не проглотишь то, как он с нами обращается. Она колола все больнее. Птачек снова посмотрел на жену, и та склонила голову набок, смотря вроде бы и жалостно, а вроде бы и яростно. — Милая моя Житка, — тихо начал Ян, — в суд земской я уже обратился, и тебе об этом говорил. Что дела там идут неспешно, ты сама знаешь. Так чего ты от меня просишь? Послать в ответ шмат поросячьего дерьма? То глупо будет. Отношения у нас и так не лучшие, как ты проницательно отметила. Так мне их надо дальше портить? Она открыла было рот, чтобы ответить, но Ян склонился вперед, останавливая ее взглядом. — Ты, дорогая моя, не ценишь, что имеешь. Просила ты крыло к замку пристроить? Просила. Вот оно. Для тебя, для сына, для его нянек. Просила второе пристроить, чтоб гостей было куда приглашать? Я сейчас с этим разбираюсь. Город в порядок привожу, слободки и предместья для ремесленников выделил. Грошей в казне с этого прибавилось. Ты могла это заметить, пока с моей матушкой, царство ей небесное, по святыням паломничала да духовенство привечала на наши деньги. — Не смей о матушке плохо говорить, — глаза Житки опечаленно блеснули. — Она о тебе радела. — Так радела, что едва чумного монаха из Святой Земли не пригласила. Хорошо хоть обратно не успели доехать. Но о ней не будем. Что ты от меня просишь, Житка? Что именно ты просишь, чтоб я сделал? Девушка смотрела в ответ, и он видел, как ее взгляд наполняется презрением. Она ответила, все так же вежливо, но со спокойным холодком: — О том я не ведаю. Ты ведь в нашем доме господин, а я раба твоя, и всем твоим наказам подчиняюсь. — Так пойди прочь, — велел Ян, не сумев скрыть злости в голосе, — и не мешай, пока я в делах. Развернувшись на пятках, гордо вздернув подбородок, она вышла, облекаемая струящейся алой парчой. Громко хлопнула дверь. Тяжело вздохнув, Ян оперся лбом на ладони, зажмурив глаза. Как ни бесили слова Житки, жена была права. Больно жаля самомнение, она подгоняла разобраться с застарелой проблемой: Гануш до сих пор числился его опекуном. И хотя Яну от того было уже ни холодно, ни жарко, и он чувствовал себя полноправным владельцем Польны, но в глазах Житки, ее родни, да и прочих панов это было… будто он до сих пор с деревянным мечом ходил. На рождественском балу в Йиглаве, куда они с Житкой выезжали, это резало глаз. Ян медленно вдыхал запах чернил и бумаги, пока за окном пели птицы.

***

Замок в двери был массивным, пусть и хорошо смазанным, но все равно вызывал на настоящее сражение. Ян, прикусывая губы, усердно ворочал ключом, встав на колени перед дверью. Скважину он скорее нащупал, нежели увидел в ночной тьме, и теперь внимательно прислушивался к стукам внутри, пытаясь понять, открылась ли дверь. Полная сума мешалась под плечом, ножны меча скребли по брусчатке. — Ян, стражник идет, — рука Индржиха коснулась плеча. Оруженосец стоял вплотную, касаясь бедром спины. Он горбился, прикрывая собой пана, как настоящий подельник. — Сейчас, сейчас… Дверь поддалась. Ян дернул ее на себя и скользнул внутрь, Индржих протиснулся сразу за ним, и вдвоем они бесшумно захлопнули дверь обратно. Пальцы пана невольно дернулись к кошелю, проверяя — не потерял ли, пока доставал ключ. Не потерял. — Что мы здесь делаем? — оруженосец шептал совсем тихо, его рука лежала поверх ладони Яна на двери. Она была слегка влажной. В густой темноте Птачек не видел лица оруженосца, но слышал волнение в голосе и ощущал запах тела. — Доверься мне, — Ян одобряюще сжал ладонь и повернулся. Они стояли в польнском костеле. Ночью здесь никого не было, как и должно. Слабый лунный свет проникал сквозь витражи. В гулкой тишине будто бы до сих пор гудели отзвуки песнопений Великого поста, витало ощущение благости и покоя. Птачек потянул оруженосца за собой. Их тихие шаги отдавались эхом под расписанными сводами, утопавшими в темноте. Они прошли по центру нефа, вдоль пустых скамей, к алтарю, над которым проступала из мрака резная фигура Божьей Матери. — Ты что, какое святотатство намерен совершить? Что же будет в нем сильнее — набожность или привязанность? Ян от всей души надеялся на последнее. Они остановились у алтаря. — Ты догадлив. Совершу и добавлю к списку всего, о чем должен исповедоваться на Пасху. Он выложил из сумы краюху хлеба и мех с вином. Заглянул за алтарь — конечно, вот и золоченая чаша потира, и пара свечей. Как и ожидал, служки поленились убрать после вечернего богослужения. Установив свечи на алтаре, Ян достал кресало из кошеля, забил по нему кремнем, высекая искру. Фитиль вспыхнул легко, будто одобряя его намерение. Ян спрятал кресало и повернулся к слуге. Теперь, в слабом свете, был виден наряд, на который Птачек уломал Индржиха: лучшая, темно-синяя рубаха для торжеств, темные шоссы да плащ в цветах Липы. Сопротивлялся ведь еще, думал, в корчму пойдут, попачкать боялся. Смолк, когда Ян достал наряд, что достался от отца — из белого, шитого золотом сукна. Птачек помнил, как завороженно остановил тогда оруженосец взгляд на простой ткани, и догадался, что этот наряд будет лучшим выбором. Индржих понял, что идут не пьянствовать, но на все вопросы Птачек загадочно улыбался и попросил провести их по темным улицам так, как умел только его оруженосец — незаметно. — Нехорошо ты как-то улыбаешься, — широко раскрытыми глазами Индржих внимательно следил за паном. В его зрачках отражались неяркие огоньки свечей. Больше всего на свете Яну нравилось видеть исходящее из них тепло, но и эту искреннюю оторопь он тоже любил. Каждый момент, когда она превращалась в чистое обожание, он бережно хранил в памяти. Этот обещал стать особенным. — Ян, я ради тебя на многое пойду, но прошу, скажи прямо сейчас, что мы делать будем. — Ты не бойся. Я хочу подарить кольцо в знак верной службы. Как господин слуге, — лукавил, самую малость. Собирался сделать чуть больше. — Нельзя у очага, как заведено? — Нет, — Ян вылил немного вина из меха в потир. Оно казалось багровым, будто кровь. — Как скажешь, — уступил Индржих. Тревога во взгляде уступила место напряженному вниманию. — Сие есть тело сына Твоего и чаша крови Его, — поднял Ян глаза к Богоматери. — Да зрит Господь мои деяния, да будет им свидетелем. Аминь. Ведь все они равны перед Ним, разве не так? Какая разница, обращается рукоположенный священник или последний грешник, какими словами? Ведь важно, чтобы они были чисты, шли от сердца и от любви к ближнему. А в этом Птачек мог поклясться на кресте — что и собирался делать через причастие. — Теперь прими-ка вот это, — Ян отломил кусочек хлеба и протянул слуге. После того, как тот зажевал хлеб, медленно, будто проверяя, не отравлен ли, пан протянул потир, склоняя навстречу: — Запей. — Вино? — в глазах слуги был трепет. — Ян, только священникам можно им причащаться… — Так на Пасху же дают чуток, — нетерпеливо перебил пан. — А она будет со дня на день. Давай, не робей. Доверься мне. Не берясь за священный сосуд, Индржих испил из рук господина. Птачек осушил остатки вина и отставил потир. Абсолютное святотатство: совершать евхаристию без священнослужителя, правильных молитв, да еще и кровью Христовой. Но если нарушать правила — так полностью, доказывать свое расположение — так поперек всему. Индржих должен понять, насколько высоко Ян его ценит, какой чести считает достойным. Церковные запреты были меньшим, что он был готов ради того преступить. Ян полез в кошель одной рукой, достал железное кольцо. Второй обнажил меч. На стали мягко заиграли отсветы свечей. — Индржих из Скалицы, твой меч — щит моей жизни, ты стоишь меж мной и смертью, и свидетель тому Господь, — выставив меч перед собой, острием от алтаря, он уложил кольцо на лезвие у рукояти, стараясь держать ровно. Голос отдавался под темными сводами и спускался обратно тихим эхом. — Я предлагаю тебе принять сей перстень вместе с моим сердцем и быть со мной, как тень у тела. Будешь ли ты носить его, как знак мой на себе? Как он и ожидал, Индржих остолбенел. Кажется, даже не дышал. Его взгляд был прикован к кольцу — широкому, с гравированным гербом панов из Липы — их цвета воплотили через искусные позолоту и воронение. Тишина звучала под сводами. Ян был готов ждать, сколько потребуется, и он ждал, не торопя, молча. Только сердце колотилось так, что рука, держащая меч, малость подрагивала. Ведь… мог и не принять дара. В это почти не верилось, но могло случиться. И Ян не знал, как ему тогда отшутиться. Хотел бы он говорить все это, беря в свидетели не только слепых святых на стенах да молчаливо взиравшую Богоматерь. Но за такое богохульство в отношении вассальных традиций, переиначивание традиционных клятв и церемониальных фраз дарения могли бы изгнать из рода в лучшем случае. Ян не любил громоздкую религиозную махину и всех ее сложных церемоний — они были исключительно человеческими. Но верил, что Бог все же с ними и зрит в своем доме. Может, если увидит искренность его намерений, чистоту чувств, то простит и позволит им быть вместе, сколько отпущено. А если будет особо милостив, то и благословит то, что он творит. Индржих отмер и осторожно подобрал кольцо с лезвия меча. — Я принимаю твой знак и твое сердце, Ян Птачек из Липы, — торжественно проговорил он. — Клянусь стоять меж тобой и смертью, быть твоим мечом и щитом, тенью от твоего тела. Аминь. Вместе с волной облегчения Ян испытал отстраненную гордость — не сплоховал, вернул клятву, да еще как складно. Спрятал меч обратно в ножны и, взяв оруженосца за правую руку, помог надеть кольцо на мизинец. Под своды не возносились торжественные молитвы и благоухание ладана. Но ярче сапфиров в серебре сияли темно-голубые глаза, и нежнее сухих лент его ладони сжимали горячие руки в тайном союзе. Вместо позолоты венчали голову мерцание свечей и лунный свет, преломленный витражами. Индржих улыбался в ответ. Приникнув к его губам, Ян был счастлив.

***

Едва получив новость о том, что Гануш снял с него опекунство, Ян поспешил обрадовать Житку. Ее в первую очередь — ведь она безостановочно клевала ему голову. Обрадовав жену, поспешил к оруженосцу и скомандовал собирать вещи, ведь скоро они переедут обратно в Ратае! Конечно, сборы заняли время. И вещей, даже тех, что они взяли с собой на первое время, набралось на несколько повозок. Но все же душа Яна пела. Все утро, весь день, что они ехали из Польны до Ратае, он улыбался. Когда под вечер заныл сын из повозки, где ехал с матерью и няней, взял его к себе в седло и стал рассказывать истории об окрестностях. Там вот кабанов надо бить, здесь — водопой хороший, а вон уже и замок ратайский возвышается, большой и красивый, а за ним — замок пиркштейнский. Золотились зрелым урожаем поля, в воздухе витал запах сена. Слабый дождь из набегающих облаков то накрапывал, то переставал, но не успевал намочить одежду. Кобыла Яна цокала копытами во главе процессии. Гинек в седле перед ним весь извертелся, рассматривая крепостные стены. И Птачек его понимал — малец еще в жизни не видел такого гигантского замка. — Это второй замок с таким названием. Первым владел твой прадед, Ченек из Ойбин. Представь — большая долина с озером на дне. В самом центре большой камень. А в камне высечены комнаты и бойницы. — А-а-а, — зачарованно протянул мальчик. — При случае скатаемся, его наша родня выкупила. Запомни город — Слоуп-в-Чехаче. Повторишь? — Слоп… в Чехче. Изредка попадавшиеся на пути им крестьяне кланялись и отступали с дороги. Черныш, трусивший рядом, радостно гавкал на них и бежал дальше, то отбегая, то возвращаясь к процессии. Индржих ехал бок о бок и столь же внимательно, как и его тезка, слушал рассказ пана. — Вот молодец. А замок как называется? — При-стен. — Почти. Пирк-штейн. Давай еще. — Пир-штен. — Почти, почти. А если еще разок? — Кончай ребенка мучить, — негромко вмешался Индржих. — Третий год едва пошел, а ты уже его в учебу окунаешь. — И продолжу. Чем больше раз повторит, тем больше в голове останется. Явно ведь в меня пошел, а значит, и воспитание то же пригодится, — Ян потрепал сына по белобрысой макушке, и тот захихикал. — Приятно мне сюда вернуться. Помнишь, как мы с тобой на этом ристалище впервые подрались? — Помню, — тепло улыбнулся слуга. — Повторить охота? — Куда мне теперь с тобой бороться, — фыркнул Ян. — Вон, Гинека лучше здесь учи, он уже за меч взялся. Видал, Гинек, где мечом махать будешь? — Там, — уверенно протянул палец мальчик, указывая на ристалище, мимо которого они проезжали. — Правильно. Дальше поедем — покажу ров, где из лука стрелять будешь. — Не-е-е, хочу меч! — Будешь ныть — к мамке посажу. Сын мгновенно утих. То, как его баловали и тискали мама с няньками, он не любил — хоть и сладко это было, да самому делать ничего не разрешали, в отличие от великодушного отца. — Вот сейчас мы к воротам-то подъедем, и покажу, каков замок Ратае изнутри… Но издалека Ян увидел, как мост, ведущий внутрь замка, начинает подниматься. Сощурился, не понимая, что происходит. Оглянулся — ведь видно же знамена с гербом Липы? Видно. Так чего ж запираются? Неприятное предчувствие закопошилось в груди. — Отнеси Гинека обратно, — попросил Ян, чуть придерживая кобылу, чтобы сравняться с оруженосцем. — Ну-ка, иди сюда… — потянувшись к седлу, Индржих взял маленького тезку под мышки. Гинек возбужденно заболтал ногами, оказавшись в воздухе, и, пересев, первым же делом вцепился кобыле в гриву. И Птачек, чуть пришпорив лошадь, поскакал вперед, чтобы остановиться перед поднятым мостом замка Ратае. Вокруг никого не было. На стенах все словно вымерли. Уходившее на закат солнце ярко освещало неприступную громаду, возвышавшуюся перед паном. Доскакав, Ян остановил кобылу, приосанился, прочистил горло. — Перед вами — законный наследник Ратае и Пиркштейна, Ян Птачек из рода панов Липских. Именем моим, открывайте ворота! Голос эхом разнесся вдоль стен. Ян подождал — может, сегодня какой умом обиженный заступил пост? Или слепой, знамен не увидел? Но сколько ни ждал, изнутри ничего не доносилось. Сзади раздался цокот — подошла Сивка. Индржих молча смотрел на стены. Вместе с ним, подбежал и Черныш — тоже молчащий, с навостренными ушами и поджатым хвостом. — Именем панов Липских, — снова завелся Птачек, — вспомните вашу присягу и откройте ворота перед господином! Нарастал скрип колес. Процессия приближалась. — Радомир! — вдруг воскликнул Индржих и отъехал вдоль рва. — Ты, что ли? Переведя взгляд, Ян увидел чуть высунувшийся из-за стен шлем. — Пан Индржих? — свесился стражник. — Ничего себе, какими судьбами! — Я тебе расскажу, но ворота-то откройте! — У нас от пана Гануша приказ, панове, — виновато откликнулся стражник. — Вас не пускать. Ян ощутил, как сжимаются кулаки. — Зови его! — рявкнул он. — Живо! Стражник снова нырнул за замковые стены. — Радомир! Эй, Радомир! — попытался снова выкликать Индржих, но безуспешно. Покачал головой и подъехал обратно к господину. Они приехали в Ратае. Им не открывают ворота. Как такое вообще возможно — взять и не открыть ворота законному наследнику?! Ян закрыл глаза и пытался, глубоко дыша, придумать, что он может сделать. Кричать, пока не охрипнет — не поможет. Дождаться Гануша и потребовать разъяснений. Но тот даже не выходил на личную встречу. Так что они здесь, с повозками, полными вещей, мамками-няньками, могут хоть до вечера стоять, пока не обоссутся. А потом развернутся и уедут, несолоно хлебавши, в Польну. Да, он ничего не может сделать. Хоть ори, хоть на месте прыгай. Руки тряслись. Он ощущал себя, словно снова стоит перед воротами Тросок, облитый дерьмом с головы до ног. Не пан, а мальчишка, у которого одним нахальным движением увели целый город с окрестностями, и даже оправдаться не потрудились. Проплывали воспоминания: вот гонцы с подарками от Гануша приезжают все реже. А вот они все реже отчитываются за управление городом и его окрестностями. Вот Гануш перестает присылать доходы — ну, хорошо, год ведь был не сильно урожайный, подумалось тогда. А вот он перестает отвечать с его гонцами. Да, он может просто взять и не открыть ворота. Он уже взвесил своего племянника и нашел его очень легким, достаточно легким, чтобы отмахнуться и не ждать за это никаких последствий. — Почему остановились? — звонко крикнула Житка из первой в череде повозок. — Ян? Услышав ворчание пса, Птачек открыл глаза. Увидел, как Индржих смотрит вверх, на замок — цепко, холодно. И держит наготове щит. На стенах никого не было, но он уже готовился к худшему повороту событий — когда надоедливых гостей погонят прочь. Руки налились тяжестью, когда Ян тянул за поводья, разворачивая кобылу. — Переночуем в Подвеках, — объявил он, направляясь к хвосту процессии, чтобы возглавить ее в обратном направлении. — Утром вернемся в Польну. Не надо было смотреть на повозку, где сидела жена, чтобы видеть как она, приобнимая сына и высунувшись наружу, прожигает взглядом «Я же говорила».

***

Отсыревшие дрова трещали в кострище, пускали снопы искр в небо. Солнечные лучи освещали заросшую мхом скалу, нависшую над берегом ручья. Густо пахло свежей травой, зеленые искры расцветили лес. Горланили птицы, радуясь приходу весны. Пофыркивали стреноженные лошади, пасшиеся вдоль заливного луга. В объятиях Индржиха было уютно и тепло, из них не хотелось выбираться. Они лежали на подстеленном гамбезоне оруженосца, прочая же одежда была сложена чуть поодаль — вещи пана поверх вещей слуги. Голова Яна лежала на плече Индржиха. Птачек догрыз заячью косточку и, прицелившись, швырнул ее в сторону ручья, где копошился пес. Черныш поднял уши на шорох в траве и бросился за костью. — Будешь одеваться? — пробормотал Индржих, зарываясь носом в волосы над ухом. — Зачем? Еще не холодно, — Ян облизнул пальцы. — Как ты хорошо зайца сготовил, ум отъесть можно. Дремотно вздохнув, Индржих повернулся набок, прижимаясь всем телом. Подбил рукав гамбезона себе под голову и, поцеловав пана в висок, снова затих. Ян склонил к нему лицо и вобрал воздух в грудь. Цветами пахло так сильно, что он не мог понять — это с луга или от Индржиха. Пришлось приблизиться, ткнуться в шею, чтобы понять — и то, и другое. Запах Индржиха был чуть горьче, глубже, пьянил. — А я вот подмерзаю, — поежился слуга. — Да и пора возвращаться. Хватятся, искать будут. — Еще немного. Обними меня, чтоб не мерзнуть. Вздохнув, оруженосец положил руку поверх чужой груди. Ян пошевелился, устраиваясь поудобнее под рукой, спихивая ее ниже, чтоб не мешала дышать. Зарылся носом в шею, глубоко вдыхая, смежив веки и изгоняя все мысли из головы. Отрастающая волна волос опускалась на лицо, касалась носа и век. Птачек подул, пытаясь ее убрать, но летучее прикосновение продолжало щекотать лицо. После неудачной попытки занять Ратае он решил отпустить гриву до плеч, по последней моде, под великих королей. Ему нравилось, как это выглядит. Но прямо сейчас Птачек жил в том промежутке времени, когда волосы еще не успели красиво отрасти, но уже мешаются. — Весь извертелся, — тихо произнес Индржих и коснулся губами лба, отвел пальцами пряди. — Тревожно тебе. — Глупости. Я вон в начале охоты как успешно с Петром Конопиштским пообщался. Обещал в суде поддержать, показания дать. Он из своего Чески-Штернберка отлично видит, как Гануш в моем замке окопался. — Ты за этот год со всеми пообщаться успел. Как мы всю дичь в окрестностях не переловили — диву даюсь. Слова эти, хоть и спокойные, но будто против шерсти повели. Почудился призрачный отблеск зеленовато-желтых глаз, полных презрения. — А что еще прикажешь делать? — резко парировал Птачек. — В осаду на Пиркштейн идти? Вон во сколько грошей встало замок польнский достраивать, уж Ратае после осады восстанавливать — проще сразу Ганушу продать… — Ян, ты все верно делаешь, — успокаивающе забормотал Индржих и огладил по плечу. От прикосновения грубой, влажноватой ладони по телу разошлась волна тепла. — Я просто восхищаюсь твоей неуемностью. — Ну, то-то же, — надулся Ян. Ровное дыхание овеивало затылок, а ладонь спокойно лежала над болезненно подергивающимся сердцем. Бодрая птичья трель разлилась над головой. Ян снова сделал глубокий вдох, ощущая, как успокаивается от одного лишь запаха слуги. Он ощущал себя в безопасности в этих объятьях. Едва он покидал их, как подлетали мысли, от которых хотелось съежиться. Вот и сейчас, от малейшего намека, он окрысился. Мог задеть Индржиха, хотя уж тот в последнюю очередь заслужил такого отпора. — Прости, — буркнул Птачек. — Ты прав, тревожно мне, вот и сорвался на тебя. Просто… мне будто руки отрубили. Как ни ткнусь — стена. И сделать ничего нельзя, как ни пытаюсь. От бессилия выть охота. Пока он говорил, объятие стало крепче. На пальцах, обхвативших за плечо, Ян ощутил теплый металлический ободок. — Дай помогу тебе хоть чем-то. Скажи, что могу сделать. Хочешь, сам чего придумаю? Он помогал, одним лишь теплом в глазах и улыбкой. Своим запахом. И тем, что был рядом всегда, когда пан в этом нуждался. Ян огладил рукой чужое предплечье на груди — натянутые нити мускулов, переливавшихся под кожей. — Не влезай. Это шляхтецкие разборки, в них и меня-то, с моей кровью и положением, едва пускают, а тебя… — Я и не такое решал. Ради тебя все сделаю. — Знаю, тебе только дай волю — совсем меня разбалуешь, — усмехнулся Птачек и чмокнул в кадык. — Нет, Индро, здесь я сам должен разобраться. Влияние наращивать, связями обрастать, по судам ходить. Ты тут ничем не поможешь. А если же и поможет… То на что он сам тогда годен? Пан из Липы, за которого все решает оруженосец. Смеху подобно. И так на него все сверху вниз смотрели: на деловых выездах, когда сам в гости приезжал, и даже на охотах, куда приглашал. А если еще кто углядит, насколько способный у него слуга, да решит к себе переманить? Об этом и думать было противно. Нет, Индржих — его, только его бесценный, любимый оруженосец, в руках которого ему тепло и спокойно. Так и должно остаться.

***

Житка сидела у очага и вышивала гобелен в цветах Липы. Тяжелая, плотная ткань ниспадала с ее колен и уходила прочь от огня, к двуспальной кровати. За окном гудел ветер, то и дело бросая в стекло комья водянистого снега. Ян прикрыл за собой дверь, и женщина подняла зелено-желтые глаза. Сегодня в них не горело привычное пламя, они были уставшими, как отблески огня в очаге. По комнате вился слабый розовый аромат. — Добрый вечер, дорогая женушка. Как прошел твой день? — Ян подошел и опустился в кресло по другую сторону очага. — Добрый вечер, дорогой супруг. Замечательнее не бывает, — откликнулась Житка. — Весь день с Гинеком провела, не могу нарадоваться, он счастье мое. — Правда? — улыбнулся Птачек. Провел ладонью по лицу, оправляя упавшую прядь волос. — И что же вы делали? — Читать учились. Как оказалось, твой оруженосец уже начал обучать его грамоте, так что мне было легко. Но ты ему передай, чтоб жития святых нашему сыну читал, а не сказы про рыцарей. Пусть хорошему учится. Надо же. В промежутках между сопровождением пана в разъездах, помощи польнским гетману и рихтаржам, Индржих находил время общаться с Гинеком. Или, наверное, сам Гинек находил это время? Порой Птачек видел, как мальчишка крутится рядом с оруженосцем — неудивительно, ведь у того и пес был ласковый, и кобыла смирная, и меч какой блестящий. С учетом, как редко у Яна получалось пообщаться с сыном, ему было только в радость, что Индржих помогает того воспитывать, находит тому занятие. Пусть Житка и ругается, с какими синяками Гинек приходит с ристалища. — Зачем ты пришел, Ян? — она смотрела отстраненно. — Не говори, что про сына пообщаться, я не поверю. Как всегда, донимать меня долгом супружеским? — А ты сама того так и не хочешь? — удивился Птачек. Он, вообще-то, не от большого желания явился, а исключительно чтобы по-христиански протянуть руку помощи. И, конечно же, отметиться в ее спальне для тех, кто мог за этим следить. Иначе б ноги его здесь не было. — Ведь по учению достославного Галена давно известно, что в женщине пламя похотливое бушует, и его надо мужским семенем тушить. — Пламя свое я верой тушу непрестанно. Ты сам знаешь, что евино проклятье давно уж перестало меня посещать. Так к чему в бесплодную землю сажать? Чтоб похоть животную удовлетворить? — чуть скривившиеся губы выдавали неприязнь. — Ни молитва, ни посты не спасают? Вот и приходи ей помогать после такого. Ни спасибо, ни пожалуйста, а лишь язвит и в грехи носом тыкает. — Ах, ничего от тебя не скроешь. Ты права, не могу, тоскую я по твоей розе в самом соку. Хотя Ян бесстыже врал о тоске — безответный куст, который прятала жена под платьем, предпочел бы вообще не познавать, — он испытал короткое, мстительное удовольствие от вида, как передернуло Житку. — Как скажешь, мой господин, — с притворной покорностью согласилась она, сложила руки на гобелене, не сделав ни одного движения, чтобы подняться. — Но помилуй, так холодно в опочивальне. А знаешь, что я слышала? В Пиркштейне покои потеплее будут. Только и мечтаю, что самолично в этом убедиться. Опять за свое! Птачек откинулся на спинку кресла и процедил: — Я неустанно стремлюсь приблизить день твоих чаяний. — Да неужто, — вздернула нос женщина. — А как по мне, ты все с оруженосцем носишься. Поменьше б на него времени тратил, а побольше — на политику. Думаешь, не замечаю, как вы рука об руку с ним по корчмам да купальням бегаете? Ян забыл выдохнуть. Он уставился на нее, как на волка, что выскочил на охоте перед носом. В первый раз говорила так об Индржихе, и тон не сулил ничего хорошего. Догадалась. — Отдай ты делам наследным хоть половину того внимания, что своему слуге, мы б уже все обратно получили, — нарочито глядя в сторону, она не заметила, как смотрит пан. Усилием воли Птачек медленно выпустил воздух из груди. Сморгнул, туша в груди желание обернуть ее голову в гобелен и не выпускать, пока не замолкнет навеки. — Права же я, что скажешь? — высокомерно глянула в его сторону Житка. В горле отдавались толчки крови, в пальцах поселился болезненный жар. В тот миг он ненавидел ее всю целиком, от макушки, укрытой затейливо переплетенными косами, до кончиков мягких кожаных туфель, выглядывающих из-под теплого алого платья. Но не мог позволить себе поступить опрометчиво, не мог сказать лишнего… Не только его шляхтецкая честь стояла на кону, но и жизнь Индржиха. В ее руках был острый меч, им она указывала точно в сердце. Касалась самым острием, дразня, царапая, пуская кровь. Что ж, он мог ответить тем же. — Милая моя, я-то думал, ты плоть от плоти моей, друг наивернейший, — вкрадчиво начал Ян, — А ты такие речи ведешь, напраслину на меня и моего слугу возводишь. Если кто услышит, что со мной будет? А с тобой? От его чуть слышных за треском пламени слов Житка вздрогнула, будто от змеиного шипения. — Если услышу я еще хоть раз эти дьявольские речи, сошлю в монастырь. И буду в своем праве: коль слабости в тебе женской больше нет, в Христовы невесты примут с радостью. И не в Сазаве, а где подальше, чтоб сына ты больше в жизни не увидела, и от молитв тебя он не отвлекал. Она не могла отвести взгляда, и Ян не знал, что выражает его лицо. Но видел нескрываемый страх на лице жены. Замолчал, всматриваясь, пытаясь понять — дошло до нее, что она в одном шаге от худшей немилости, которую он мог на нее обрушить? Или еще хочет подерзить, чтоб головой в очаге оказаться? — Ты прав, мой господин, — прошелестела Житка. — Я лишнего сказала. Прости меня великодушно. Ян кивнул. Голова ворочалась с трудом, налитая пульсацией. Следя за каждым движением, он медленно поднялся из кресла. — Вместо того, чтоб угли твои раздувать, отправлюсь радеть о наследстве. Раз уж это то, чего ты хочешь. Закрыв за собой дверь, он замер, размеренно дыша. Страхом жгло все тело, от гнева крутило пальцы. Обручальное кольцо впивалось в безымянный, как края грызла — в конские губы. Прикрыв веки, Ян твердил себе, что он справился. Все будет хорошо.

***

Свежепостроенное крыло польнского замка приняло гостей со всей округи. Минул чинный, постный сочельник, окончилась церемония обмена подарками и радостное объедание кушаньями на пиру. Наступил праздничный рождественский вечер. Ян и Житка — красивые, образцовые муж и жена, как с картинки в часослове, — открыли начало танцев неспешной паваной, и началось веселье. Стряхнув мерзкое ощущение, что осталось на пальцах после женской руки, Ян вкрутился в вихрь гостей. — Вы уже слышали, как в Праге выступают против продажи индульгенций? — говорил с несколькими знакомцами пан Вок из Вальдштейна. — Интересно, что дальше придумают? Вином причащаться? — А есть ли в том великий вред? — пожимал плечами Ян. Он не собирался говорить, что сам такое единожды устроил. — Конечно, кроме оскудения наших погребов! Вок и его собеседники вежливо улыбались, но смех не касался их глаз — они хотели чего-то иного помимо поверхностной шутки. А Ян не хотел влипать в дискуссии о религии и шел дальше. — Какой славный у вас сын! — хохотал Ян Крушина из Лихтенбурга, ловя его за плечо. — Поверить не могу, вы Ян и сын ваш — Гинек. Так и у меня сын Гинек! — Моего сына зовут Индржих, — вежливо поправлял Птачек, пропуская мимо ушей, как по-панибратски его назвали по имени. — Гинеком проще! — фыркал Крушина, расплескивая вино из кубка. — Ну, за сыновей, Ян! Отделавшись от невежливого пана из Лихтенберга, хозяин замка шел дальше. — Знаете же, пан Птачек, что мимо Ратае проезжать страшно? — вкрадчиво спрашивал Ольдржих из Градца. — Грабеж и беззаконие в ваших бывших краях. — Знаю, пан Ольдржих, — усиленно не обращал внимания на «бывших» Ян. — И на последнем земском суде я снова этот вопрос поднимал. А вы, помнится, даже согласились, что пора это беззаконие прекратить? — Согласился, — уводил глаза пан. — Но пусть весенняя распутица минует. Напомните на следующем заседании, хорошо? Они все смотрели будто сквозь него. Он пригласил их всех, устроил пир, но видел только равнодушие. Всех Ян успел пообщать, пожать руки, поприветствовать, пока танцы становились все бойче. И наконец устал выделываться, снова будто бы шутом на пиру у Бергова себя ощущал. Понял — пора бежать. Выглядел в толпе Индржиха: тот стоял у края, с оруженосцами, что были все немного моложе его. Подойдя ближе, Ян услышал, как слуга излагает теорию использования щита в паре с копьем. — Индро! — провозгласил Птачек. — Нужна твоя помощь, немедля! Гремела музыка для сальтареллы, когда они вышли из зала. — С чем тебе помочь? — Спаси меня от этих велеречивых псов, я умоляю! — Ян бодро шагал прочь. В коридорах было пусто. — И как мне это сделать? — Пройти со мной в купальни. Там сейчас как раз никого! Все слуги и гости на пиру, а мы вот с тобой по-тихой, по-тихой… — Хочешь, чтоб я тебя подстриг? — Да, конечно, — всплеснул руками Птачек. Каким же он был забавным, когда пытался спрятать очевидное. Оглянувшись — никого, — он обернулся и быстро клюнул поцелуем в заросший подбородок. — И себя тоже! Птачек был более чем доволен своим верным слугой — ради него тот выучился обращаться с ножницами, что заправский брадобрей. Да и сам после недолгих увещеваний и ловкой лести прекратил сбривать буйную щетину, научился за ней следить. Выглядел теперь прилично, почти великосветским паном. Главное было только вовремя напоминать подстригаться, иначе из пана он обращался в раубриттера. Они добрались до купален при замке. Пока что там никого не было, ни гостей, ни прислуги, ни банщиц, час для того был слишком ранний. Но имелись и котел, и вода, и чистые бадьи. Пока вода грелась, оруженосец успел поработать ножницами и над собой, и над господином. — Не дергайся, — строго говорил он, но Яна не хватало надолго. От щекотного клацанья лезвий у шеи он все равно расплывался в улыбке, от чего Индржих вздыхал, ворчал, но продолжал стричь. В его глазах стыла задумчивая голубая тишь. Наконец он отложил ножницы: — Готово. Ян благодарно улыбнулся, прикоснулся к губам коротким поцелуем, но почему-то это не коснулось ясной глубины чужих глаз. — Разденемся? — предложил Птачек. — Давай я сначала тебя выкупаю, — Индржих стрельнул взглядом в сторону двери. — Давай. Пока Ян раздевался, Индржих отошел к двери и закрыл ее. Пан следил, переминаясь на половике у бадьи нагишом, как слуга наполняет ее горячей и холодной водой, посыпает ароматными травами: шалфеем, мятой. — А маслице достанешь? — Птачек шагнул в бадью и погрузился в воду. Вдохнул душистый запах вместе с паром. — Знаешь, чтоб грязь лишнюю убрать. Члены напряженные расслабить. Тугие мышцы размять. — Тебе бы вирши похабные писать, — хмыкнул Индржих, но принес не кувшин с маслом, а мыло, встал на колени за спиной. — Закрой глаза, а то щипать будет. Ян послушно закрыл глаза и откинулся. Каждый раз он наслаждался как крепкие пальцы мягко, нежно массируют его голову, взбивают душистую пену, а потом обливают горячей водой. Повторяют еще раз, тщательно следя, чтобы его волосы — отрощенные, ухоженные, — сияли от чистоты. — Я тоже думаю бороду отрастить. Но не как у тебя, а покороче. И ровнять ее придется чаще. — Тебе пойдет, — негромко отозвался Индржих, проводя вдоль затылка. По телу пробежали приятные мурашки. — А подстригать снова мне? — А кому ж! Будто я кого еще к себе с ножницами подпущу. — Великая честь. И вроде говорил как всегда, но что-то было не так — в том, как до этого смотрел, а теперь и в голосе. Пан знал, что сам слуга никогда о печалях не расскажет. Вечно из него силком их приходилось доставать. И просто так этого оставить он, разумеется, не мог. — Индро, — вздохнул Ян, открывая глаза и поворачиваясь. — Какой-то ты сегодня грустный. Что у те… пф! Мыльная вода прокатилась по лицу. — Ян, ну я ж просил… Держи ковш. — Потом тебя накажу, дуралей, — отплевался Птачек и умылся чистой водой. Проморгался, отставил ковш. — Так о чем я. Индро, чего смурной какой? Рассказывай, сил нет на твою мину смотреть. — Прости. Не хотел тебе Рождество портить, — пробормотал Индржих, сидя на коленях у бадьи. Теперь, когда Ян спросил, он больше не пытался держать спокойное лицо — оно помрачнело, осунулось. — Но заметил я кое-что. — Не томи. — Жена твоя Гинеку больше играть с Чернышом не разрешает. — Застудить боится. Пес же твой на улице скачет. — И попросила сына польнского гетмана с ним фехтованием заниматься. Несмотря на горячую воду, в грудь пана прокрался холодок. — А еще купила ему собственного коня, и к Сивке его больше не подпускают, — Индржих смотрел мрачно, встревоженно. — Я не знаю, чем ее обидел. С Гинеком старался обходительно себя вести, он от меня слова дурного не слышал. Что случилось? Ты знаешь? Что случилось… Он ощутил, будто падает. — Срань нечистая, — пробормотал Ян, уставившись в пенные буруны на воде. — Так она не знала… Он ухитрился сделать хуже своей яростной защитой. Думал, догадалась, а она просто хотела его поддеть. Считала, что их крепкая дружба — это то, что можно поскрести коготком, оставив след из алых бусинок. Но вместо этого открыла глубокую рану, из которой ошпарило потоком крови. Вот теперь точно знает. И начала принимать меры, пока осторожные, незаметные для него. — Курва, курва, курва, — свернулся в бадье, часто дыша. Волосы облепили лицо, лезли в рот. Горячие ладони легли на плечи. — Ян. Расскажи, что произошло. Рассказать, как он облажался и выдал жене, как спит с оруженосцем. Проще самому себе кинжалом в грудь ударить. Ян провел ладонью по лицу, стирая гримасу. — Житка догадалась, — пробормотал он. Частично ложь, частично правда. Попытка уберечь остатки своей гордости. Спасти от гнева, которым исполнится Индржих, едва узнает, кто виноват. — Она знает, что между нами. На удивление, пальцы не впились в него, будто пыточные крюки. Они потерли плечи вверх-вниз, пытаясь привести в чувство. Колыхнулась вода в бадье. — Но я до сих пор жив, а ты все еще господин, который устроил этот пир, — одна из ладоней приблизилась к лицу, обвела по щекам, убирая волосы ото рта. — Ты чем-то ее сдержал? — Да, — Ян поднял глаза в слепой надежде, что не найдет осуждения в чужом взоре. — Пригрозил отправить в монастырь и к сыну не пускать, если она хоть кому-то скажет. Она сына пуще жизни любит, будет молчать. — А как именно она поняла? — Индржих смотрел внимательно, твердо. Практически видно было, как в его голове работала мысль. В отличие от головы Яна, в которой звучал только крик ужаса, впрочем, слегка притихший от серьезного вида слуги. — Заметила, что я с тобой много времени провожу. — Вот оно как, — пробормотал оруженосец и отвел взгляд. Поджал губы. Опущенная рука сжалась в кулак. От этого тревога забилась еще сильнее. — Индро, — позвал Ян и протянул онемевшую ладонь к его лицу. — О чем ты думаешь? — Если твоя жена заметила, то остальные тоже увидят рано или поздно, — тяжело ответил Индржих. Борода защекотала кожу между пальцами. — И всех в монастырь не сошлешь. — И что они увидят? Как я с дорогим другом время провожу? — Так если б с другом, Ян, — Индржих вернул взгляд, положил руку поверх ладони на щеке. — Вспомни, как нас чуть на охоте не поймали без исподнего. И как ты ко мне в корчме в Хрбове пьяным приставал, почти в брэ залез. До сих пор вспоминаю, как в Шимперке едва не застали… — Тебе понравилось, — блекло улыбнулся Птачек. — Не о том речь, — выдохнул слуга, но по тому, как смущенно опустил на миг веки, Ян мог сказать, что верно понял. — Ты как по тонкому льду ходишь. Надо осторожнее. А совсем хорошо, если у тебя другие друзья, кроме меня, появятся, с которыми ты время будешь проводить почаще. И обнимать при встрече будешь так же крепко. Оруженосец все говорил верно. Он действительно ходил по краю. Наслаждался, как держит Индржиха за руку едва ли не на глазах у всех, как блестит на его мизинце кольцо с гербом Липы, и как они самозабвенно занимаются любовью в их комнате, временами забывая закрыть дверь. Но только теперь, когда это заметил кто-то еще, а слуга озвучил, Яну стало видно — он вел их обоих к гибели, сам того не замечая. И оттого удавкой перехватило горло. Но того, что Индржих предлагал, он боялся куда сильнее. Отдалиться. Проводить меньше времени рядом. Не тянуться друг к другу, как было заведено. — Слышать об этом не хочу, — шепнул Птачек и сглотнул. — От одной мысли больно. — Я не хочу тебя ранить, — ладонь, лежащую на щеке, крепко сжали. — Только защитить. — Знаю, — пробормотал Ян. — Знаю, что ты прав. Так и следует поступить, чтоб с тобой все было хорошо. Но все равно чувство, будто тогда ты уйдешь… или исчезнешь. От одной только мысли будто погружало в жидкий лед. Снова остаться одному, наедине с колючими, оценивающими взглядами, что до сих пор смотрели на него как на недомерка. С женой, которой ненавистны его прикосновения. С сыном, который пока не понимал, но будет видеть, как высокомерно относятся к отцу, и неизбежно в нем разочаруется. Не будет того, кто греет своей любовью безусловно и всегда. — Это не так, — Индржих приподнялся и перегнулся через край бадьи, обнял. Под льняной тканью рубахи Ян ощутил, как быстро бьется чужое сердце. — Я буду рядом. И буду думать о тебе. Ты меня только позови — приду. Но вот такие вещи, как сейчас… надо прекращать. Улизнуть с пира, чтобы развлечься в купальне. По дороге съехать к озеру, где плескаться вдвоем, целуясь. На ярмарке плясать, держась за руки. Обнять перед окном. — А что останется? — Мы все еще живем в одной комнате, — Индржих разжал объятье и отодвинулся — ровно настолько, чтобы господин видел, как он обнадеживающе улыбается. — И я с удовольствием продолжу тебя будить и провожать ко сну. — Еще волосы мне подстригай, — Ян ловил взгляд, боясь отпустить. — Это тоже. — И останься со мной. Прошу, — сам не знал, откуда тихой птицей вырвалось последнее слово. Наверное, из самой глубины души. Мягкая улыбка дрогнула. Индржих горько усмехнулся и скрепил безмолвное обещание долгим, теплым поцелуем.