НОСТАЛЬГИЯ / MCDXVIII Irenaeus - MCDXIX Pascha / 28.06.1418 - 21.04.1419

В жарком мареве над полями плыли птичье пение, звон насекомых и далеких колоколов. Тень от редких облаков проходила по колышущимся травам и устремлялась вдаль. Цветущий лен — нежно-голубой, будто отраженное небо, — простирался от дороги, перемежаясь полосами нежно-зеленой, свежепосеянной ржи. По левую руку на горизонте темнели лесистые холмы — Брды. Ни следа морской соли в воздухе — только травы и земляная пыль. Бартош дышал полной грудью и время от времени поливал голову из меха с водой. Дестриэ и вьючная лошадь тянулись к каждому ручью, что пересекал их путь, и рыцарь дозволял им напиться, сам набирал в меха воды. Припекало. Из всех доспехов он оставил на себе лишь бригантину, но и в ней было душно. Шел третий день как Бартош вместе с торговой процессией, направлявшейся из Пассау в Прагу, поднялся на возвышенность Баварского леса и спустился по Чешскому. На второй день он распрощался с купцами, получил плату за охрану и свернул на сельскую дорогу. Остановился на ночь в Драгеницах, в обширном доме их рода — им владел Офка, младший брат отца. Теперь дорога вела на север — к Пршибраму, и дальше, в Гостомице. Все эти места были знакомы ему с детства. Здесь он охотился со сверстниками, учился верховой езде, ходил в оруженосцах у отца. Терялся в отвалах серебряных шахт в окрестностях Пршибрама. Сражался с братьями на деревянных, а затем и стальных мечах, проигрывая раз за разом. От воспоминаний и предвкушения встречи с матерью, сестрой все внутри пело. К моменту, когда дорога привела в Пршибрам, солнце подходило к зениту. Рыцарь влился в людской поток, тихий и спокойный, который стекался по одной из двух главных улиц к центральной площади. Звуки родной речи, такой драгоценной после журчания итальянских слов, рубленого германского говора, ласкали слух. Бартош заехал в небольшую корчму на площади и спешился. Подскочивший мальчишка-поденщик взял лошадей за поводья. — Вы, э-э-э… — он потерялся, глядя на свободные рукава шелкового дублета, выходящие из-под бригантины. — Пан, вы по-нашенски говорите? — Говорю. — О, славно как, — выдохнул мальчишка. — Вы надолго? — На обед, и в костел зайду, — Бартош сунул руку в кошель и протянул грош. — Дай коням напиться и поесть. — Да, пан, — склонил голову поденщик и повел лошадей к корыту с водой. Рыцарь потянулся. Затекшие с дороги ноги ныли, хрустнуло в спине. Он подошел к столам, что располагались под крытым навесом на улице и сел, обтирая пот с лица. Поймал на себе пару взглядов, но любопытствующие тут же опустили глаза. Пожалуй, ему стоило бы переодеться в Драгеницах, как предлагал Офка, но не удержался — очень уж хотелось показаться матушке в иноземном наряде. — Что изволите, пан? — подскочила к нему улыбчивая служанка с хищным взглядом. Она явно оценивала, насколько раздут у него кошель. — Кашу и пиво, — коротко распорядился Бартош. Дешевая, простая снедь. Надежнее ее только хлеб. — Дичи не хотите к каше? Нам с охоты только утром зайца принесли, вы попробуйте, всяко вкуснее будет, — она чуть склонилась, завлекая взгляд к вырезу платья. — А может, пану свежего винограда охота? В такую жару! Она бы не отстала, пока он не раскошелился. Следовало только выбрать, на что. — Коль найдутся фиги — буду благодарен. — Фиги? — повторила девушка, сведя брови. — Пан о смокве говорит? — О ней самой. — Есть немного! — воспряла служанка. — Мигом будет! И унеслась. Бартош проводил ее удивленным взглядом. Неужто досюда довозили? Он облокотился о стол, в ожидании отдаваясь тоске о любому предмету мебели со спинкой. Спустя многодневную дорогу тело тосковало об отдыхе, и коротких привалов и ночевок недоставало. Служанка вернулась быстрее, чем ожидал. С блюдом, полным фиолетовых плодов, кружкой и вспотевшим от холодного напитка кувшином. — Каша готовится, — гордо оповестила она, поставив все на стол перед гостем. — Подожди, не уходи, — Бартош потянулся за ножом на поясе. Взялся за один из фиолетовых плодов — неприятно мягкий на ощупь, — и взрезал, открывая вялую, желтоватую мякоть. Резкий, сладостный запах забродившего сока поднялся навстречу. — Перезрели. Их есть нельзя. — Но как же так, их только неделю назад привезли, — ахнула служанка, забирая нож и разрезая прочие плоды в надежде найти хоть один свежий. Безуспешно. — Они быстро портятся, — Бартош забрал нож обратно. Помедлил. — У вас обтереть чем не найдется? Продолжая причитать, девушка унесла блюдо с испорченными фруктами. Бартош отложил нож в сторону. Налил пиво из кувшина и отпил. Жидкая, кисло-горькая прохлада пролилась по горлу, охлаждая и насыщая. Он не был удивлен. Скорее бы поразился, обнаружив, что фиги съедобны. Служанка быстро вернулась с льняной салфеткой и тарелкой каши. С ней-то уж все было в порядке. Бартош наскоро отобедал — приметил, как поглядывают люди за столами, и не хотел вовлекаться в общение с ротозеями. Он насытился, расплатился и вышел из корчмы, оставив коней под приглядом. Влился в небольшой поток людей, стекавшихся на сексту — послеполуденную службу. В старинном, массивном костеле с узкими окнами было прохладно, и прихожане облегченно вздыхали, попадая внутрь и расходясь по помещению. Приходской священник уже готовился к службе, негромко здоровался с прихожанами. Бартош прошел вперед, ближе к алтарнику, зажигающему свечи на среднем алтаре. Здесь располагались могильные плиты, и на той, что была перед алтарем, виднелся неглубокий барельеф: мужчина в доспехах, с распятием в ладонях, опирающийся ногами на спящего льва. Краски, покрывавшие плиту, затерлись и запылились за четырнадцать лет, но герб все еще читался: серебряное небо, золотая стена, червленый лев. Тонкие, глубокие буквы возвещали: «Hic jacet Ioannes de Drahonicz». — Requiem aeternam dona eis Domine, — склонив голову, тихо зашептал Бартош. — Et lux perpetua luceat eis… Отец не был безупречен, с каждым годом Бартош понимал это все лучше. Но каким бы ни был, по итогу он упокоился здесь, на почетном месте у среднего алтаря, по исходу долгой и верной службы королю, испустив последнее дыхание в своей постели. Счастливая жизнь, мирная смерть в окружении любящей семьи. За исключением, конечно же, того, кого он сам из этой семьи изгнал. Но, возможно, спустя столько лет отец уже поостыл и, может, малость соскучился по младшему сыну. В конце концов, он всегда одобрительно относился к военной службе своих отпрысков, а Бартош никогда от нее не отступался. — Requiescant in pace, — поднял голову рыцарь. — Amen. Он верил, что отец слышит его. И туда, в райские кущи, доносятся как голос, так и мысли. Все, что он хотел бы рассказать о достойной службе в Италии столь же достойному господину. Хотел поделиться воспоминаниями об оливковых рощах и бескрайней синеве моря. Добавил бы к ним осады, сражения и войны. Отец бы презрительно скривил губы на то, как сын копал рвы под Падуей, будто простой поденщик. Но точно одобрил бы, с какими маэстро клинка посчастливилось встретиться, каким приемам обучиться. Уважительно кивал бы на хитрости, которыми пробивал путь наверх мессер Фоскари — с ним бы они точно нашли общий язык. Столь многое хотелось рассказать с тех пор, как они расстались… Потерявшись в мыслях, Бартош едва обратил внимание на начавшуюся службу. Но что-то в ней цепляло его мысли и уводило прочь из благостного спокойствия, в которое погрузила молитва. Прислушавшись, рыцарь понял — священник молился не на латыни, а на чешском. Прохлада костела пробралась под бригантину. Бартош осознал, что он один стоит перед могилой, а вокруг него — пустота. Прихожане, обступавшие его в начале службы, заслышав молитву на латыни, отодвинулись. Секста была короткой. Даже короче, чем обычно. Но дождаться ее конца оказалось так же сложно, как балансировать на бревне, перекинутом через пропасть. Каждая минута длилась вечность. Извращенность привычного ритуала резала слух. Но рыцарь молчал, не сводя взгляда с распятия на могильной плите. Когда прихожане осеняли себя крестным знамением — не повторял. На первый взгляд родная Богемия осталась все той же. Но что-то в корне поменялось за годы службы под чужим небом. Молитва звучала будто фальшь в знакомой песне. Благостный настрой, звеневший в душе по приезде в Пршибрам, поколебался. Когда секста окончилась, Бартош с неизмеримым облегчением оставил мрачные своды костела и вышел обратно под слепящий солнечный свет, чтобы продолжить путь домой.

***

Всадник прошел вдоль русла говорливой Литавки, прорезавшей холмы на две части — Брды, что остались по левую руку, и Хржебены. Он следовал по тропе, идущей вдоль невысокого массива Хржебенов, поросших лесом. Здесь, невзирая на жару, малость сникшую под сенью ветвей, надел шлем и взял щит в руку. Опасно было ехать в одиночку по глухой чаще, да еще выглядя столь богато. Могли запеть не только птицы, но и стрелы. Однако Бог был милостив, и тропа без происшествий привела в Гостомице, где рыцарь снял шлем и откинул со лба прилипшие пряди. До Скржипеля отсюда было рукой подать. Длинная тень шла поперед всадника, когда тот въехал в село. На главной площади собрались, казалось, все, кто в нем жил — ведь менестрели разыгрывали представление на подмостках, где обычно позорились преступники. Люди сидели на бревнах и стульях, что вынесли из домов, и переговаривались, жуя хлеб и попивая из кувшинов. Дети бегали меж собравшихся или сидели под самыми подмостками, глазея на разворачивающееся зрелище. Лицо актера было густо побелено, а глаза — жирно подведены синей краской, символом святости и преданности, в данном случае — вере. Об этом же говорила голубая ткань, которой был подпоясан актер. В руке его блестел кубок. Тщательно выбеленный лен робы, усыпанный золотистыми блестками, не оставлял сомнений — на сцене рассказывали мистерию о святом. Мужчина стоял на коленях, подняв одухотворенное лицо к небу. Вокруг него пресмыкались двое под облезлыми шкурами, то ли медвежьими, то ли волчьими. Но воротник из лисьих хвостов поверх шей давал понять — это львы. — Божьи твари узрели в нем святого и отказались его пожирать, — вещал из-за происходящего еще один актер, одетый в нарочито пестрые, якобы богатые одежды немецкого кроя. — И вместо того склонились перед ним в низком поклоне, стали лизать ему ноги. Ибо даже твари кровожадные внимают благодати и любви, что исходит от верных слуг Господа! «Львы» опустились на колени и коснулись лбами досок перед ногами святого. Какого именно? Бартош затруднялся сказать точно. Слишком уж часто звучала история, когда звери отказывались пожирать святых, брошенных к ним в яму бессердечными господами. Судя по календарю и чаше в руках — наверное, то была мистерия о святом Витте. — Император римский впал в ярость! — завопил актер в богатой одежде, выскакивая на сцену и потрясая руками. «Львы» поспешно сбросили шкуры и метнулись за подмостки — к следующей порции реквизита. «Святой» продолжал стоять, безмятежно взирая на небо и не обращая внимания на второго актера, вихрем скакавшего вокруг и кричавшего в толпу: — Он хотел казнить Божьего человека, а не смотреть, как грозные палачи пресмыкаются перед ним! Он был глух к гласу Господню и слеп к знакам, что ангелы ниспосылали, отвращая смерть. Нет, он хотел продлить власть нечестивую над людьми и повелел сварить святого в кипящем масле заживо! Взрослые, повидавшие и не такие зрелища, бесстрастно наблюдали за беснованиями за сцене, негромко переговаривались между собой и обсуждали костюмы. Детишки же кто разнылся от страха, а кто одобрительно засвистел, предвкушая впечатляющее зрелище. Последним, впрочем, сразу прилетело тумаков от товарищей понабожнее. Бартош же вытянул шею, ища среди зрителей знакомые лица. Но раньше он уловил в сплетениях голосов родной: по-девичьи тонкий, малость надтреснутый. Похожий на его собственный, но женский. Матушка была здесь — она сидела на стуле под липами, в окружении подруг. Нарядное платье местами подвыцвело и истерлось. На тщательно уложенных, поредевших с годами волосах мерцала жемчужная сеточка. Побалтывая бокалом в руке, она что-то обсуждала с кумушками вокруг себя, совсем не глядя на сцену. Солнце наливало огнем ее побледневшие русые волосы и редкие серебряные перстни. Как же давно он ее не видел! Накатила волна тепла, захотелось обнять матушку сию же минуту. Бартош спешился, накинул поводья на торчащие жерди ближайшего забора. И тихонько пошел мимо собравшихся, под липы. На сцене продолжали твориться чудеса: кипящее масло расходилось в стороны, отказываясь касаться святого. Ангелам пришлось выносить того из котла, вознося прямиком на небеса от ужасов, которые сулил красный от злости император. Мистерия подходила к концу. Благодаря мягкой коже туфель и бархату бригантины Бартош подошел к липам практически беззвучно. Его провожали взглядами те, мимо кого он проходил. Следом раздавалось бормотание, но в большинстве своем лица и взгляды людей были направлены на сцену. Он подошел сбоку от тесной компании женщин, и те из них, кто сидел к нему лицом, примолкли, смотря удивленно и внимательно. Матушка же слушала одну из товарок, которая изливала жалобы о муже. Бартош поймал момент, когда та переводила дыхание. — Пани Анна, — позвал он, безуспешно пряча улыбку в усы. — Могу я отвлечь вас от представления? Матушка повернула голову. Легкое удивление сбежало с лица, сменившись оторопью и счастьем узнавания. — Бартошек! — ахнула женщина, вскакивая на ноги и бросаясь навстречу. — Ты вернулся! Бартош поймал ее в объятья, посмеиваясь. Он уже и забыл, какой хрупкой, тонкой была его мать, и с возрастом она стала лишь суше. И малость ниже. Но все еще оказалась достаточно высокой, чтобы, вытянувшись, расцеловать его в обе щеки и склоненный навстречу лоб: — Сынок, как я рада тебя видеть, какой ты красавец стал, ну ровно заморский пан! Это что у тебя за костюм такой? — Дублет, мама… — А клепки на бригантине из чистого золота? — освободившись из объятий, женщина вела ладонью, не зная, на чем остановить взгляд. — Пресвятая Дева Мария, а ткань-то, ткань какая, будто перья ангельские… Бартош вдруг осознал, что ткань на спине под бригантиной отдает липким холодом. Обратил внимание на бокал, что до сих пор держала в руках матушка — он был пуст. Кажется, мать на радостях и не заметила, что вылила за шкирку все содержимое. Пока женщина продолжала восторгаться кроем и тканью, он поднял руку и мазнул пальцами по влажности на спине. Растер пальцами перед носом, силясь уловить запах. — Вкусное было вино, матушка? — Вино? — повторила та удивленно. — Да какое там вино, так, сок подкисший… Господи, Бартошек, я что, облила тебя? — Не волнуйся, мне лишь прохладнее будет, — усмехнулся рыцарь. Товарки, молча наблюдавшие за встречей, наперебой заподдакивали, подтверждая произошедшее. Анна всплеснула руками: — Христа ради, прости, сынок! Ох, не поите меня больше этим бесовским пойлом, — она поспешно отдала подругам бокал, до сих пор зажатый в руке. — Пойдем скорее в дом, застираем твою заморскую вещицу, пока она цвет не потеряла. — Не потеряет, ткань окрашена крепко, — но противиться рыцарь не стал. — Простите, пани, украду я у вас матушку. Женщины заулыбались ему, негромко переговариваясь между собой. Он добился того, чего хотел, являясь при полном параде — в их речах звучала благосклонность. О его визите разойдется добрая слава, и матушке с сестрой то пойдет лишь на пользу. — Дозволь, я коней заберу, — Бартош направился обратно вдоль толпы. — Вон тех? Это твои? Большие какие! — восхитилась женщина, идя за ним. — Оба дестриэ? — Один вьючной. — Мальчик мой, — мать перехватила его под локоть. Она вся сияла и не отрывала взгляда от лица. — Вижу, вернулся ты не по нужде, но по большому счастью. Доминик рассказывал, что ты себе место под солнцем нашел, но я подумать не могла, что ты к нам вернешься. Или в гости решил заехать? — Нет, я со всем скарбом приехал, — Бартош снял поводья с жердей. — Показывай, куда идти. Ты все с Маркетой живешь? — С ней самой, — кивнула Анна. — По хозяйству помогаю, слежу, чтоб в облаках не витала. Иди за мной. Они ушли с площади, где как раз закончилось представление и заиграла музыка. Начинались пляски в честь святого Вита, и в иной раз Бартош бы с удовольствием к ним присоединился, но не с дороги. Рыцарь держал поводья в обеих руках, женщина шла поперед него, то и дело оборачиваясь и окидывая взглядом, в котором читались восхищение и счастье. Они же звенели в вопросах, которые звучали безостановочно: — Как жил, рассказывай! Побывал в Риме? А может, до самой Африки доехал? Как тебе там жилось, не жарко ли? Кожа у тебя вон как потемнела, вылитая бронза. Кушал ты там хорошо? Там же море, ты, наверное, рыбу каждый день ел, да разную! — Мама, прошу, помедленнее, — рассмеялся Бартош. — Я за тобой не поспеваю, и речь не о ходьбе. Давай вопросами обменяемся один на один, мне тоже страсть как интересно, что на родине творится, как вам жилось все это время. Вот скажи мне, что, Доминик из Италии вернулся? — Хорошо, сынок, будь по твоему, — кивнула Анна. — Вернулся, давно уж. В окрестностях Пльзеня осел, приход небольшой получил. Ни шатко, ни валко живет, но на жизнь ему хватает. Пусть Бартош и не испытывал симпатии к тем речам, которые вел Доминик при последней встрече, но все же испытал облегчение. Брат оказался достаточно благоразумен, чтобы избежать священного суда и вернуться домой невредимым. — Дай догадаюсь, зачем воротился, — хитро покосилась матушка, поворачивая голову. Все дальше они отходили от площади, отдалялись от гремящих барабанов и веселых вскриков. Проходили дом за домом. — На свадьбу позовешь! С милой южной девицей, тебе под стать. Верно говорю? — Ох, мама, — мягко улыбнулся Бартош. — Итальянская любовь — что их вино, вкусное и легкое, но опьянения с него никакого, одно похмелье. Да и на местных выпивох едва хватает, чужеземцу капли достаются, а цену ставят выше. Без невесты я приехал, уж не горюй сильно. — Жалость-то какая, — вздохнула матушка. — Ну и пусть, все к лучшему. С любимой милее на родном языке беседовать. Ты, главное, землей обзаведись, а там уж на тебя налетят, что мотыльки на огонь, попомни мои слова. Почему же ты тогда приехал? — Тоска по дому одолела. На родном языке, как ты и говоришь, милее объясняться. — Ах, Бартошек, — остановившись, мать обернулась и коротко обвила руками, прижавшись к груди. Не выпуская поводьев, Бартош коснулся подбородком макушки, укрытой жемчужной сеточкой. Ее голос звучал близко и наполнял теплом сердце: — Я тоже по тебе скучала невыносимо. Пойдем скорее, сестра обрадуется не меньше моего. А пока поведай, как тебе жилось в другой стране.

***

Перед распахнутым настежь окном трепетали занавеси из тонкого льна, задевая свежепобеленные стены. Места в гостевой спальне хватало для не самой большой двуспальной кровати да ларя в ее изножье. Но Бартошу доставало и того. Он лежал, подвернув под себя тонкое одеяло, улегшись спиной на взбитую повыше подушку. Спина и ноги благословляли его за долгожданный отдых. Одежда из домотканого сукна просторно лежала на теле — в ней не было мягкой прохлады шелка, но она не стесняла движений. На табурете у изголовья горела лампа, и в свете фитиля Бартош читал книгу. Он видел, что переписчик торопился завершить заказ: местами до сих пор песок прилип к чернилам, строки не перемежались ни одной маргиналией. Но живость стихотворного текста с лихвой искупала простоту оформления. Раздался тихий стук. — Войдите, — откликнулся Бартош, укладывая книгу на колени. Из-за приоткрывшейся двери выглянула сестра. Она, в отличие от Бартоша, собой пошла в отца — была невысокой, плотной, кровь с молоком. Но теплота янтарных глаз и улыбки у нее были точь-в-точь как матушкины. — Не помешаю я тебе? — Ни в коем разе. Только подняться не проси, постель меня не отпустит до воскресной службы. Хихикнув, Маркета прошла внутрь, оставив дверь приоткрытой, и присела на противоположном краю постели, посередине. — Я поблагодарить тебя хотела, что ты за ужином к мужу снисходительно отнесся. Глупые он вопросы задавал, даже мне, от военного дела далекой, это понятно было. В тихом голосе звучало смущение. Она теребила край рукава, рассматривая складки простыни. Протянув руку, Бартош накрыл ее мельтешащие пальцы ладонью: — Я в его доме гость, и к любым вопросам отнесусь с почтением. Но ты не смущайся, для деревенского кузнеца он неплохо в оружии разбирается. Маркета вздохнула и вернула ответное пожатие. — Все равно спасибо, братец. Мне приятно, что вы с ним поладили. Улыбнувшись, Бартош убрал ладонь. Провел пальцами по странице, смахивая прилипший песок. — Как всегда, читаешь перед сном, — мечтательно протянула Маркета, смотря на книгу. — Что на этот раз? Снова история про благородных рыцарей, и как они друг другу на выручку приходят? — Хорошо ты меня знаешь, сестрица, — хмыкнул Бартош. — Но нет. Это повесть про древнюю войну между Римом и Карфагеном… могучим африканским городом. Так и называется — «Африка». — Страсти какие, — сестра уселась поудобнее, подтянула колени на кровать и оперлась рукой о матрас. — Ахилл с Патроклом там есть? — Не смейся надо мной, сестрица, — закатил глаза Бартош, пока Маркета хихикала в кулачок. — Нет, это повесть о сыне и отце, которые вместе отправились на войну во главе огромного войска… Во всяком случае, так оно пишется в начале. — О сыне и отце… — повторила Маркета, и ее улыбка стала задумчивой. — И что же они? Победили? — Не знаю, я едва на середине. — А почитай мне, — попросила девушка и улеглась рядом, блестя просящими янтарными глазами. — Как всегда читал. — С удовольствием, — Бартош перелистнул в самое начало, огладил страницы. — Но в рифму я с латыни не справлюсь. — Пусть, — Маркета подвернула локоть под голову и затаила дыхание. Легкий ветер, проходя через окно, касался прядей, выбившихся из пучка, и они темным пушком трепетали над лицом. Бартош отвел взгляд и вгляделся в строки. — О муза, воспой мне честного в трудах и грозного в бранях мужа… Он выучился читать по молитвословам, изнывая от скуки и терпя строгость отца, не прощавшего ошибок. До сих пор помнил восторг и счастье, когда взял книгу, которую принес домой второй по старшинству брат, Петр — «Александрию». Эпическая стихотворная история о походах воинственного и благородного полководца родом из Македонии открыла в мальчике источник горячей любви к книгам и историям в целом. Маркета была научена читать, но лишь формально, а на деле едва могла написать свое имя да сложить слоги в слова. Да и недоставало ей времени, чтобы проводить его столь праздно, водя пальцем по странице и складывая хитрые переплетения букв в текст. Ни к чему было младшей девочке из стремительно беднеющего рода владеть грамотой. Но она всегда любила истории. А Бартош читал ей вслух. И позже, приезжая из Праги погостить на праздники, знакомил ее с произведениями мастеров пера. Их нежная дружба зиждилась в том числе на этом. Маркете были ближе любовные элегии и лирика о природе, симпатию к которой Бартош тоже разделял в некой мере. И порой брат уступал мольбам, читал то, что любила сестра. Когда за так, из любования, как сияли ее глаза и как она сжимала кулаки у груди, мысленно воспаряя вместе с героями. А когда и за небольшие услуги в его пользу: она прикрывала его охоты с друзьями и отлучки. Послушно подчинялась просьбам никому не говорить, где он был и с кем ушел — с деревенской девчонкой или с одним из друзей. Впрочем, это не мешало ей беззлобно подтрунивать, к каким книгам неровно лежало сердце у брата: героические поэмы, истории о рыцарях и верной службе. Может, она и догадывалась, но никогда не спрашивала. А Бартош не видел смысла рассказывать. Ему хватало, что сестра любила его и то, как он зачитывал стихотворные описания родных краев. Когда ошибался — не перебивала. Когда уставал — давала бокал с водой или квасом. Когда грустил — приходила и обнимала. Она любила всех старших братьев, и все они были ее защитниками, но младший был особенно ей близок. Ее сердце было огромным, совсем как у матушки. Время от времени Бартош прерывался, чтобы отпить воды из кувшина у изголовья. Маркета в такой момент поднимала веки и следила за ним, лишь чтобы снова удовлетворенно вздохнуть и закрыть глаза при звуке его голоса. За окном пели ночные птицы. За приоткрытой дверью пару раз слышались осторожные шаги: заглянула мать в длинной ночной сорочке, тихо кивнула, прежде чем скрыться. Подошел мальчик: семилетний Ян, первенец, названный в честь почившего деда. Он смущенно заглянул к ним, но когда Бартош махнул рукой, подзывая лечь рядом с матерью, испуганно вытаращился и исчез. В очередной раз перелистнув страницу, Бартош обнаружил перед собой последние строки первой главы. — Юноша жадно глядит и видит несчетную стаю рядом с собою — там, где к недвижной тянется Аркте-богине млечной дороги изгиб, осиянный звездной каймою… Мастерство Петрарки было несомненным. Хоть это произведение и не относилось к известным, и мессер выкупил его из частной коллекции — чтобы переложить, разумеется, в собственную, — но как поэт ухитрился уместить в главе и описания природы, и напряженную беседу, объясняющую неизбежность войны, и философские размышления… Это серьезно отличалось от того, что обычно цитировал Фоскари — печальных, тоскливых строк, которые шли вразрез с его живостью. Мессер нашел идеальный прощальный подарок — то, что понравилось его слуге. — Он изумлен, он повести ждет о мужах и деяньях. Но отвечает богиня: «Дитя, захоти я поведать все, что достойно слов, не хватит нам ночи. Заходят звезды и небосвод запрокинулся. Глянь: на востоке мерцает светлый лик готовой заняться Авроры. В океанских волнах Денница сонная млеет»… Читая эти строки, Бартош невольно глянул за окно. И впрямь, за ним уже брезжила ранняя летняя заря. День шел на убыль, но ночи были по-прежнему коротки. — «Вот уж и твой отец торопит, на бегство созвездий нам указуя — медлить нельзя! Тебе же достаточно знать, что ты зришь сограждан, чьей заботой главною было спасти отечество. Эти земли собственной кровью они стяжали и, в тяготах лютых горечь кончины прияв, присносущую жизнь заслужили». Перелистнув страницу, чтец помедлил. Перевел взгляд на сестру. Ее лицо было безмятежным, а дыхание — мерным и глубоким. Убаюканная спокойным голосом и мерцанием света, Маркета спала крепким сном, не тревожась о будущем и зловещих предвестьях в поэме. Отложив книгу под бок, Бартош задул фитиль лампы.

***

Петр, по словам матери, все еще служил в Карлштейне. Однако, добравшись до замка, Бартош его там не обнаружил. Издыхающие от жары солдаты, встретившие всадника на воротах, махнули в обратную сторону. По их словам, пан Петр вместе с товарищами отправился прохлаждаться в речке Мже, а куда именно — не сообщил, но вроде бы в сторону Бероуна. Сегодняшний день был не таким жарким, но все же солнце обжигало, показываясь из-за облаков. Бартош отлично понимал, почему брат решил провести время на речке. Он сам то и дело подводил коней к неглубокому, быстрому потоку, обмачивал голову. Дорога, хоть и шла по лесу, но не была совсем уж пустой — по ней ходили рыбаки с корзинами, ехали телеги, груженые камнем и бревнами. Всадник миновал крутой поворот реки и вышел к деревеньке. Там он внимательно осмотрел берег, где резвилась детвора и стирали белье женщины. Не заметил ни одной мужской компании. Отправился дальше. Проехал карьеры по правую руку, где добывали камень, повернул вместе с рекой еще раз, и вот уже там, почти на подъезде к Бероуну, из еще одной деревеньки на противоположном берегу, услышал мужской гомон. Подъехав же ближе, сощурился на мужиков на берегу: кто-то стучал пивными кружками, а кто-то прохлаждался в реке, упав в нее на спину или на живот. В том, что это славные воины из града Карлштейна, сомнений не было — несколько оруженосцев караулило пасшихся в тени деревьев дестриэ и доспехи с оружием. На щитах виднелся королевский герб. Бартош подвел коня к самому берегу. Привстал на стременах, оценивая глубину и примеряясь, где сподручнее будет пройти вброд. Осторожно ввел коня в поток — тот охотно подчинился, сразу потянул голову к воде, чтобы напиться. Вьючной тоже захлюпал следом. — Эй, на коне! — заорали с противоположного берега. Отдыхающие обратили внимание на всадника, решившего пересечь реку вброд в неожиданном месте — меньше чем в часе пути от моста в Бероуне. — Куда прешь, мы тут отдыхаем! — Пана Петра из Драгониц ищу! — крикнул рыцарь. Он держал руки так далеко от щита и рукояти меча, как только мог. — Есть среди вас такой? — А кто ищет? — Брат его, Бартош! Один из тех, кто лежал на берегу и попивал пиво, отряхнулся, вставая. — Ах ты сучье отродье! — взревел он и подхватил с земли ближайший сук. — Явился! А ну иди сюда! Провожаемый свистом и смехом, грузный и мощный мужчина прошел по глинистому пляжу и вошел в воду по колено. Брэ надулись пузырем. — Иди сюда, я тебе наваляю, засранец! Он пыхтел, пробираясь через поток, погружаясь то по колено, то по пояс. Бартош не мог удержаться от улыбки, глядя, с какой целеустремленной яростью идет к нему брат. — Петр, сколько лет, сколько зим… — придержал поводья дестриэ, мотнувшего головой в сторону от взмахнувшей навстречу палки. — Ты меня прямо тут побить собрался? — Вызываю на битву! — взревел брат и шибанул по груди. Сук переломился о бригантину. Бартош, покачнувшись, смахнул остатки палки в реку. — Как вылезешь из речки, отправлю к праотцам! Вопреки гневному тону и сверкающим глазам, Петр перехватил поводья и повел всадника через реку, выбирая места помельче. — Собек, тащи меч! — распорядился он, выходя на берег. Один из оруженосцев метнулся к грудам снаряжения и вытащил оттуда ножны. — Да не такой, дурила! Тренировочный! И еще один. — Я тоже рад тебя видеть, Петр, — Бартош спешился и перехватил поводья, идя следом. Мужчины, мимо которых они проходили, наблюдали и ухмылялись. — Как твои дела? — Хлебало завали, — ощерился брат, подхватывая с травы гамбезон и напяливая его. — Спустя… Сколько лет? Пятнадцать?! Вот так заявляться и спрашивать, как у меня дела! Собеслав, мать твою поперек, кончай возиться! Паренек, весь мокрый под распахнутой стеганкой, прибежал с двумя тренировочными мечами. Отдал один Петру, другой — Бартошу, взял коней и повел их дальше. Бартош ощущал на себе взгляды, слышал смешки, с которыми товарищи Петра наблюдали, как они расходятся друг от друга. Он догадывался, почему смотрят так внимательно. Для солдат он был кем-то вроде блудного сына, сказочки, которую Петр мог рассказывать вечерами под пиво. Кем-то даже более мифическим, чем старший брат, Ктибор, служивший под Оломоуцем на другом конце страны. — До первого удара, — рявкнул Петр и встал в стойку, направляя меч навстречу. — Бой! Брат был силен, и это было его преимуществом. Торжество чистой физической силы, веса и напора — таким был Петр. В сочетании с доспехами и мощным щитом он превращался в живой таран. Бартош, будучи выше, но жилистее, не смог бы противопоставить удару достойной преграды. А потому, когда мужчина ринулся навстречу, обрушивая меч сверху, Бартош и не подумал ставить полноценного блока. Позволил мечу соскользнуть по подставленному лезвию, увел силу удара в землю — так было проще. Прокрутив меч из-за спины, Бартош ударил с противоположной стороны, тоже сверху, целя в плечо. Противник едва успел подставить основание меча. Петр был тем, кто научил его, что бой — это общение. Не просто обмен ударами и уколами, но попытка узнать соперника, открыть сильные и слабые стороны, страхи и чаяния. Не просто каждый соперник, но каждый бой выходил особенным, и для Бартоша, как умелого бойца, мало какое удовольствие превосходило упоение боем. Вот и сейчас он читал отчаянную тоску, которую Петр выплескивал в яростных ударах. И отвечал аккуратными, твердыми блоками, которые уводили гнев брата в пустоту, выправляли ритм, обращали рваное дыхание в размеренное. Бартош говорил через удары и выражал радость от встречи. На старые удары показывал новые блоки, а новым ударам противостоял теми, что они узнали еще детьми. Он был уверен, что Петр все понимал. Слышал в звоне стали, чуял в запахе разогретого металла. Самым простым исходом было бы измотать брата, сомлевшего с пива и купания в речке. Но так он проявил бы неуважением к его стараниям. Следовало победить достойно. Потому Бартош поймал противника хлестким, ловким ударом по ногам. Он отпустил одну руку, и потому смог дотянуться до бедра, несмотря на то, что брат отступил после блока. Со смачным, глухим звуком железо ударило по плоти. Петр запоздало отбил меч. — Черт бы побрал, — заворчал брат, растирая ногу, — тебя и твои длинные лапы… — Доволен? — Бартош опустил меч. Одобрительные выкрики раздались со стороны зрителей. — Нет, срань ты заморская, я в бешенстве! — Петр отбросил железку в траву и распростер объятья. — Иди сюда! Его медвежьи объятья ощущались даже сквозь бригантину. Отпустив брата, Петр смерил его взглядом. — Ты, сученыш, еще выше стал, что ли? — А ты точно стал шире. — Убью, — беззлобно буркнул мужчина. — Идем, пива выпьем. — А с нами хочешь подраться? — окликнули со стороны зрителей. — Это что за стиль у тебя? — Не хочет! — заорал Петр в ответ. — Дай с братом пообщаться, Мартин! Потом подеретесь. Эй, Собек! Дерни у этих зевак кувшин-другой с пивом, да пополнее. А ты со мной иди. Прихрамывая, он отвел брата в сторону — лишь немногим поодаль от глинистого пляжа и разлегшихся по траве и в воде бойцов. — Нечего им уши греть, — проворчал он, усаживаясь в тени от ивы на утоптанную землю. — Ты какого хрена здесь забыл, Бартош? Чего тебе не сиделось в Венеции? — Слухи тревожные дошли, — тихо ответил рыцарь, садясь рядом и принимая кувшин с пивом от подбежавшего оруженосца. Петр тихо свистнул и мотнул головой, одним движением головы отсылая юношу прочь. — Я решил, что здесь пригожусь больше, чем там. — Благородства, как говна за баней, — хмыкнул Петр, пока Бартош с удовольствием пил теплый напиток. — Узнаю братишку. Но мне-то бабулю не лохмать, ты не первый на запах денег прилетел. Если в Карлштейн хотел податься — мест нет, не надейся. Облепили королевское жалованье, как мухи. В пражский гарнизон тоже не возьмут — чужеземцам туда дороги нет. — Но я не… — Завали! — поднял палец Петр и, отобрав ополовиненный кувшин себе, с удовольствием сделал несколько глотков. — Не вздумай мне тут молоть, что ты не чужеземец. Ты по-нашенски уже не говоришь, а напеваешь, что монах за аналоем. Мечом орудуешь иначе. Ни одна собака в тебе чеха не признает. Пожалуй, в этом брат был прав. Слишком долго Бартош говорил и даже думал на венецианском, чтобы сослыть за своего. Он и сам слышал легкое отличие в том, как говорил. Понимал — растворится без следа через полгода-год общения на чешском. Но стиль боя бы никуда не ушел, слишком уж рыцарь к нему приспособился. — Раз королевская служба закрыта, так к пану какому познатнее подамся, — Бартош перенял кувшин обратно. — Там инакость моя на руку будет. — А вот тут скумекаем, — осклабился Петр и склонился поближе. — Я давеча в Праге с Ктибором говорил, он мне об одном пане рассказал, о котором от своих господ, Краваржей, слышал. Под знамена абы кого не берет, ему лучших подавай. А коль не лучший — он тебя за шкирку берет и без согласия таковым делает. Серебро в откуп не принимает. Дристуны всякие на его землях владения распродают, да никто не берет. Не хотят в неспокойные времена жопу вассальную подставлять, им доспехи яйца жмут. Что скажешь, готов в такое впрячься? — Звучит как вызов, — ухмыльнулся Бартош. Брат отлично помнил, как его зацепить. — Поведай, что за пан такой свирепый.

***

Копыта кобылы, что несла на себе Таса из Огништян, оставляли глубокие следы в снегу. Тас, низкородный шляхтич навроде самого Бартоша, отличался от него как небо от земли: в ширину больше, чем в росте, весь в мехах и сверкающих украшениях. Даже шуба у него была из соболей, в то время как Бартош превозмогал зимний холод под несколькими слоями шерстяного сукна и гамбезоном. — Драгвиницы, — Тас обвел ладонью в перчатке, напоминавшей колбасную вязанку, холмы перед собой. — Десять копек плодороднейшей земли под лучшими виноградниками в округе. Оттого и название. Кнехты, правда, местечко зовут Дранёвицами, но мы с вами люди знатные, до их грязной речи не опустимся. Снизойдем до того, что напишут писари в земских досках, когда сделку проведут. Что скажете, пан Бартош, нравится вам то, что видите? — Зимой землю покупать — что девицу по портрету в жены брать, — рыцарь оглядел укрытую снегом землю. Наступали сумерки, и бледный покров наливался голубым, холодным сиянием под серым небом. — Откуда мне знать, что вина тут и впрямь хорошие? И что урожаи не оскудели за последние годы? Мне и побольше земли за такие деньги предлагали, да и не часть деревни, а всю полностью. — Пан Бартош, — собеседник держался прямо, но в его голосе появились заискивающие нотки. — Вина и урожай мы с вами в доме опробуем этим вечером. Не будете же вы на ночь глядя обратно в Прагу уезжать? Переночуйте, откушайте, подумайте. Утро вечера мудренее, не так ли? — Здраво молвите, пан Тас, — Бартош тронул коня пятками, и тот двинулся вперед по едва видной в снегу дороге. Из ноздрей животного исходил густой пар. — Надеюсь, слуги уже растопили камин. — Нет, но то быстро станется, — кобыла мужчины, жалобно простонав, пошла следом. — Заодно сами увидите, как быстро дом прогреется. Он чистый, теплый, крепкий, ну вылитый замок. — Сами там не живете? — Нет, пан Бартош. Мои все сейчас на родине, в Огништянах под Градцом-Кралове, и я с ними там живу. Ради вас в Прагу доехал. — И что ж вы такую хорошую землю продаете? Тас испустил вздох, но все же выдавил сквозь зубы: — Я эту землю защитить уже не смогу, — по понятным причинам. Он бы не смог пройти и ста шагов, не запыхавшись. — Дочери мои — тоже. А земля эта прямо-таки молит, чтобы ее покрыл достойный рыцарь вроде вас. Пользуясь тем, что Тас ехал позади, Бартош поморщился. Прямая, вульгарная лесть. Но он хотя бы честно ответил, что было не так, и почему продавал дешевле, чем другие. Не юлил, как прочие, у кого крестьяне насквозь просвечивали из-за бедных урожаев, или те, у кого из-за домов пожарища виднелись. У рыцаря, конечно, имелось немало средств, что он накопил во время службы в Венеции, но, во-первых, их еще следовало перевести из золота в гроши, а во-вторых — не так уж и дешева оказалась в Богемском королевстве земля. И пока что сделка выглядела самой удачной из всех, что он рассмотрел за лето, осень и начало зимы. Особенно Бартоша подкупали две вещи: хорошее вино, которое здесь якобы делали, и близость к господскому замку. Он мог бы доскакать галопом меньше, чем за несколько минут, а по прямой, через поля — и вовсе за один долгий колокольный перезвон. — Благодарю, — после некоторой задержки отозвался Бартош. — Что ж, пан Тас, вы о многом рассказали. О землях, винах, доме. Что скажете о господине, которому я за эту землю ленную присягу принесу? До замка его здесь рукой подать. Я слышал, он частенько вассалов созывает, стало быть, вы с ним хорошо знакомы. Как он и ожидал, вздох оказался во много раз тяжелее предыдущего.

***

Замок вздымался над Сазавой, будто корабль, овеянный речной прохладой и утренним туманом. Он скрывался за холмами со стороны Дранёвиц, но над полями по другую сторону он виднелся издалека. Светлый замок с двойным, а местами и тройным ободом стен вокруг донжона и башни, он был просторным. Не так впечатлял, как болонские башни или Старица с Девицей в Тросках, в подметки не годился могучему Карлштейну, но все же являлся достойным поместьем для пана Петра Конопиштского из Штернберка. То был второй визит рыцаря в замок, помимо краткого приезда в марте для присяги. Пан Петр, увидев его при полном доспехе, одобрительно кивнул. Услышав же, откуда прибыл рыцарь, пан захохотал и позвал на охоту во время пасхальной недели. Иначе, чем «пан итальянец», Петр больше рыцаря и не кликал. Так что Бартош прибыл рано, едва ли не раньше всех прочих вассалов, и потому с дозволения замкового кастеляна и гетмана — пана Бенеша из Тихонице, — ожидал начала охоты во внутреннем дворе замка, угощаясь вином из личных запасов пана Петра за вынесенным из кухни столом. — Вы и правда в Венеции служили, пан Бартош? — Бенеш поглядывал на него с легким недоверием. Равно как и несколько прочих рыцарей, спозаранку добравшихся до Чешского Штернберка. Кто сидел за столом, кто предпочел стоять. — А скажете что-нибудь на итальянском? Собравшиеся поддержали его негласным хором. Что бы он мог выбрать из всего многообразия венецианского, чтобы удивить невежд? Сами собой в голове воскресли строки, которые он неоднократно повторял, задумывался об их смысле снова и снова после их беседы с мессером Фоскари о том, чему же он верен: — Qual gratia, qual amore, o qual destino mi darà penne in guisa di colomba, ch’i’ mi riposi, et levimi da terra? Кто-то, как Бенеш, недоуменно сдвинул брови. Его молодой оруженосец восторженно разинул рот. Один из рыцарей задумчиво приподнял подбородок: — Вы поклонник Петрарки, пан Бартош? Бартош не удержался от того, чтобы впериться в мужчину пораженным взглядом. Каков был шанс встретить человека, который бы опознал строфу из сочинения малоизвестного в Богемии иноземного поэта? — Я Парцифаль из Брушперка, что под Остравой, — представился рыцарь. Тонкоголосый, с благородным лицом, которое лишь малость портил до смешного крохотный и плешивый подбородок, он держался с достоинством. — Имел честь познакомиться с вами заочно. — Мой прошлый господин был большим поклонником Петрарки, пан Парцифаль, — склонил голову Бартош, — потому я помню много его строф. Но право, судить о моей службе я бы попросил не по владению языками, а по мастерству оружия. Будет славно скрестить с вами клинки. — После охоты, панове, — вклинился Бенеш, малость подняв голос и оглядывая рыцарей. — Оставьте ратные подвиги на время пира. Скажите лучше, пан Бартош, что сподвигло вас вернуться из Венеции? Судя по доспеху, явно не плохое жалованье. — Мой господин ввязался в политику выше моего разумения, — невольно улыбнувшись тонкому комплименту, ответил рыцарь. — Я счел необходимым оставить его защиту тем, кто разбирается в хитросплетениях итальянских игр. Порой и не разобраться было, от кого его охранять, а кого — пропускать на прием. Собравшиеся беззлобно расхохотались. — У нас вы с такой проблемой не столкнетесь, — уверенно заявил Бенеш. — После возвращения Вацлава на престол все весьма прозрачно. Вот только laboratores последние годы больно уж распоясались со своей религиозной ересью, но эту проблему мы решаем просто — по методе скалицкого мясника. По лицам рыцарей прошли кривые ухмылки. Бартош слышал пару раз это прозвище в Праге, и оно что-то цепляло в памяти, но так и не вытаскивало до конца. Вот и сейчас не стал задумываться, а вместо того припомнил, в каких случаях говорили это прозвище — когда речь шла о быстрой и безжалостной расправе с зачинщиками беспорядков. — Вешаете, то есть, — полуутвердительно произнес Бартош. — Уж не тогда ли, случаем, когда священники молитву Господу возносят на чешском? Поднявшийся ропот более чем доходчиво объяснил, что именно с такой мелочи начинается большой пожар. За жарким обсуждением они потеряли счет времени. Солнце успело встать над стенами замка, а из донжона начали спускаться гости, ночевавшие при замке, собираться и общаться меж собой. Вассалы пана Петра потеснились, сгрудившись кучкой близ выхода на кухню. Они переговаривались и обсуждали обнаглевших крестьян, что отказывались платить налоги, да причащались тайком не только хлебом, но и вином. Бартош, отбившись от первоначального пристального внимания, сидел в стороне, следя за беседой. Он, как и всегда, предпочитал сначала смотреть, чтобы потом выбрать, с кем заводить знакомство. Кто-то сгоряча уже пообещал отдать ему сына в оруженосцы — ведь какая честь, служить у «итальянца», — но Бартош со всей доступной ему изворотливостью оставил предложением подвешенным. Как знать, может, то был очередной избалованный мальчишка, в которого хотели вбить немного ума суровой службой. Он бы предпочел выбрать оруженосца самостоятельно, а пока вполне справлялся, оставляя уход за дестриэ, оружием и доспехами на слуг в поместье. За пару с небольшим часов, что минули с рассвета, во дворе успела собраться целая толпа. За воротами раздавался лай псов, возбужденных перед охотой. Взгляд Бартоша терялся во многообразии гербов, вившихся над толпой. Конечно же, Штернберки: золотая звезда на небесном щите, целый лес их знамен — обширная семья пана Петра съехалась со всех концов владений, из-под Бенешова, Дивишова, Кутна Горы. Но виднелись и прочие гербы. Тальмберкские белые лилии на алом. Алые розы Рожмберков на белом. Желтые, белые и алые лучи на голубом — Зулы. И две скрещенные черные ветви на желтом. Екнуло в груди. — Пан Парцифаль, — окликнул Бартош, подвинувшись к рыцарю. — А расскажете, кого я здесь могу повстречать? Вижу, много интересных лиц собралось, и герба-то я помню, но не хотелось бы имена попутать. — Конечно, пан Бартош, — рыцарь склонился к новичку. — Тут почти вся родня пана Петра собралась, проще перечислить, кого нет. Вот Алеш Голицкий из Штернберка, он пану Петру со стороны жены, пани Перхты, родственник… Он перечислял поименно, а Бартош терпеливо ждал, когда Парцифаль дойдет до герба панов из Липы и назовет имя. Издалека услышал громогласную речь пана Петра, который хвалился им, новым рыцарем, перед кем-то, будто охотничьим псом: — Из Италии, вот тебе крест, не вру! Я по доспеху видел и по говору! Говорил, мечник, при высших чинах служил, и по выправке видно — уж оружием владеть умеет… Парцифаль продолжал бормотать имена, и за людским гомоном Бартош не услышал ответа собеседника. Но Петр взорвался хохотом: — А почему бы нет, давай проверим! Пан Птачек, вы мне нужны, подойдите-ка! Птачек… Разумеется, кто еще мог гостить в Чески-Штернберке, что по соседству с Ратае-над-Сазавой? Досада, недовольство всплыли внутри, они естественным образом связались с воспоминаниями о заносчивом, светловолосом юнце, который небрежно распоряжался своими людьми. И вместе с тем поднялось смешанное, странное чувство — вроде тоски, но вместе с тем удивления. Будто попал на поле, где годы назад потерял кинжал среди высокой травы, и приметил знакомый блеск. Хочется подойти, проверить, но стоит ли? Вдруг лезвие проржавело уж насквозь? А может, лишь почудилось, и в траве — только тень воспоминаний, что ускользнет при шаге навстречу? — Oh cielo, — невольно пробормотал себе под нос и поймал недоуменный взгляд Парцифаля, которого невольно перебил. — Что-то случилось, пан Бартош? — повел головой рыцарь. — Вспомнилось кое-что из прошлой службы, — поведал Бартош. — Увидел знамена, услышал имя — Птачек. Часто он тут бывает? — Вы про пана Яна? Да, частенько, пан Петр его сыну крестный отец, — кивнул Парцифаль. — Они с паном Птачеком очень дружны. Я бы сказал, неразлучны. Продолжая ровно улыбаться, Бартош подавил еще одно богохульство, рвущееся наружу. Что ж, ничего страшного. Наверняка за годы все склоки уже выветрились из памяти пана, равно как и лицо человека, посягнувшего на его собственность. Он просто будет держаться подальше, и ничего не случится… — Пан итальянец! — голос Петра отразился от внутренних стен. — Поди ко мне! — Porco Dio, — не сдержался Бартош, отчего Парцифаль наградил его потрясенным взглядом и шевельнул губами, бормоча короткую молитву. Похоже, он разбирался в итальянских ругательствах и не одобрял выбранного под случай. Скованно растянув губы, Бартош отправился на зов. Он пробрался через скопище панов, рыцарей, оруженосцев, миновал пару знатных дам, окруженных облаком едких духов. Встал подле пана Петра. Почти сразу взгляд ушел вбок, на собеседника. Пан Птачек отлично сохранился. Малость погрузнел с возрастом — но кого из них не миновали годы, — и, к удивлению рыцаря, выглядел безыскусно. Короткая, почти крестьянская стрижка, бритое лицо убавляли ему лет. Неужто специально молодился? По взгляду серебристо-голубых глаз и мимолетно дернувшемуся уголку губ Бартош понял — его узнали, несомненно. — Моим гостям тут любопытно стало, пан итальянец, — тем временем разглагольствовал Петр, чувствительно хлопнув рыцаря по плечу, — насколько вы хороши в воинском искусстве. Да и я скрывать не стану — мне тоже любопытно, да так, что терпеть до ближайшего турнира или конца охоты я не стану! Хотим посмотреть на один ваш короткий бой с другим бойцом, которого многие у нас признают лучшим в округе. Что скажете? Будто бы у него имелось право отказаться. Никто в здравом уме, а особенно новоприбывший к службе рыцарь, не стал бы позорить господина подобным, еще и на глазах у всех друзей и родственников. Нет, мог бы, но не во второй же визит к господину, да еще и без веской причины для отказа. — Принимаю вызов, — коротко ответил Бартош. Склонил голову навстречу Птачеку, следя, чтобы даже самую малость не прогнулась спина. — Пан Птачек. — Пан итальянец. В голосе пана не слышалось ничего, кроме уважительной насмешки, отдавшей нытьем в зубы — обратился по прозвищу, что дал Петр, даже не по имени. Высокомерен, как и прежде. И, может, слышался еще легчайший след досады — ему тоже не хотелось играть в эту игру, навязанную оживленно гомонящими людьми вокруг. Хоть в чем-то они были согласны. — Почту за честь скрестить клинки, — коротко бросил Бартош, давая понять сухим тоном: ему тоже не в удовольствие происходящее. И чем быстрее разберутся, тем лучше. Но Ян почему-то возвел глаза к небу. По толпе прошли глумливые смешки, скрытые покашливанием. — Нет, это не ваш противник — рассмеялся Петр. — Со всем уважением к умениям пана Птачека, у скалицкого мясника в его подчинении меч поострее будет. Снова это прозвище. Оно задело струны в памяти, и на этот раз почти облекло образ перед глазами в явь. — У того вообще-то имя есть, — резко и звонко бросил Птачек, прорезая голосом поднявшийся вокруг гул предвкушения. — Пан Петр, мы что с вами, как крестьяне, на петушиные бои собрались? Чем людей наших между собой стравливать, не лучше ли на благородную охоту поскорей отправиться? Один из людей, стоявших у него за спиной, сделал шаг ближе, но первым заговорил Петр: — Да вы, пан Ян, сегодня будто не с той ноги встали. Испейте доброго вина, подышите духами, вмиг дурное настроение разойдется. Что ж вам самому, не любопытно посмотреть, чей боец сильнее будет? Человек, что подошел к Яну — ладно сложенный, с густой темной шевелюрой, — негромко произнес: — Не переживайте, я быстро управлюсь. И этот голос Бартош узнал. Все сложилось воедино: зловещий образ скалицкого мясника, синие глаза, блеснувшие из-под темных ресниц, и низкий, ровный тембр. Индржих из Скалицы. До сих пор при Яне Птачеке, слуга своего господина, который бы скорее умер, чем предал. Как могло быть иначе у человека с безбрежной лазурью моря во взгляде. Время могло сгладить воспоминания, но не ослепить. Столкнувшись заново, Бартош неизбежно узнал бы его снова. Все, что оставлял покоиться в дальних уголках памяти, оживало, как вода в лучах солнца. Единственным выходом было сделать вдох и следить, чтобы вовремя выдохнуть. Повторять. Бартош не расслышал, что говорил Петр. Уловил сквозь звон в ушах, как Ян с неохотой дал согласие на битву до одного удара деревянным мечом. Зрители разочарованно загудели, но притихли от хозяйского окрика Петра. Очнулся, когда гости расступились по сторонам, освобождая место для боя. Бенеш поднес деревянный меч и коротко что-то шепнул. Кажется, «уделай его», и прозвучало больно мстительно. Но Бартошу было не до размышлений, чем слуга Птачека насолил кастеляну. Он наблюдал. Индржих изменился. Его движения стали другими: более короткими, отточенными, скупыми. Умелая хватка на рукояти, быстрые шаги, которыми он пошел в круг — они принадлежали кому-то, кого Бартош не знал. Даже глаза — стальной, невыразительный блеск, — смотрели иначе. Один лишь голос был знаком. Он знал, каким бойцом Индржих был пятнадцать лет назад. Но кем стал теперь, на службе у Птачека? О чем думал, как сражался? Внутри зародилось предвкушение. Заглянуть в душу самую малость, в одном коротком бою, пусть и на деревянных мечах — искушению так легко было поддаться. Бартош помнил, как Ян пригрозил вызвать на поединок, если рыцарь хоть приблизится к Индржиху. Но а коли так, ежели они сами столкнутся в поединке? От одной мысли разбирал смех. Что ты сделаешь с этим, среброглазый мальчишка? Кого на поединок позовешь, пана Петра? Мысль помогла прийти в себя. Выдохнув, Бартош тоже отошел ближе к центру импровизированного ристалища. Они обменялись короткими, формальными поклонами издалека. Рыцарь встал в стойку. Хвост, так ее звали последователи Фиоре де Либери, маэстро фехтования в Италии. Обманчиво открытая, зовущая к обмену ударами — меч отведен за спину и смотрит в землю, гарда у правого бедра. Прицелься сбоку, в голову, в тело — начни бой, и там уже все будет ясно. Все мысли и смятение ушли, сменившись предвкушением боя. Он ждал, следя за партнером по бою. Первый звук, первый замах — какими они будут? Индржих протянул руку вперед и разжал пальцы. Меч с глухим стуком упал на землю перед ним. — Я сдаюсь! Лишь звонкий собачий лай снаружи от ворот разбивал тишину, что повисла во дворе замка после этих слов. Индржих повернулся к пану Петру, громко и четко объявил: — Я обязан пану Бартошу жизнью, и потому отдаю ему победу. Я признаю свое поражение, а умения вашего слуги — достойными службы вам, пан Петр. Столь же уверенными шагами, какими явился на бой, Индржих направился прочь, к конюшням, более не удостоив словом ни наливающегося алым Петра, ни Птачека, на чьем лице расплывалась безумная ухмылка, ни кого-либо еще. В оторопи, что сковала тело, зародился смех. Бартош смеялся тихо, про себя, не издавая ни звука. Может, Индржих и назвал себя проигравшим, но он выиграл. Отказался следовать господским правилам, унижаться на потеху с деревянным мечом, пусть и ценой репутации господина, который наверняка ему и так все простит. Но при этом оказал должное почтение противнику, оставив того во славе, покинул поле боя с достоинством. Упрямство, дерзость и благородство — о, это был он, Индржих из Скалицы. В разразившемся гвалте Бартош вернулся к Бенешу, все не в силах подавить смешок. «Да коли б он мне служил, я б его» — кипятился пан Петр за спиной. «На охоту-то теперь поедем?» — заливисто хохоча, вопрошал Птачек, на что ему шипели из толпы, что чем смеяться, лучше б приструнил обнаглевшего слугу. — Что это, курва, было? — тихо взвыл кастелян, забирая деревянный меч и вперяясь в рыцаря ошалелым взглядом. — Ты его откуда знаешь? От потрясения перешел на «ты». Отметив это, Бартош, не переставая улыбаться, пояснил: — Я его когда-то биться учил, — он насладился взглядами, которые собрал ото всех вассалов пана Петра вокруг. — А ты, пан Бенеш, будто бы на него зуб точишь. — Еще какой, — оскалился рыцарь, взаимно не заметив, как Бартош обратился по-панибратски. Теперь, считай, они были друзьями. — Он пана Бенеша несколько лет назад на турнире отделал, — буркнул кто-то из рыцарей. — Истрепал, как пес зайца. — А вас-то вспоминать и не просили, пан Симон, — огрызнулся Бенеш. — Ох уж этот птачеков слуга… Чудо Господне во плоти. Бастард непризнанный, оруженосец, слуга личный, да еще впридачу гетман ратайский! Вавилонское отродье, не иначе. Эй, холоп! — кликнул он слугу, выходящего с кухни. — Унеси-ка меч, да принеси мне вина, в горле пересохло. — Пан Индржих сказал, вы жизнь ему спасли, — задумчиво вопросил Парцифаль. — Как так вышло? — Старая история, — Бартош обернулся, ища взглядом Индржиха. Все еще оруженосца, но с грозным прозвищем, которое произносили со страхом и уважением. Может, малость с презрением, но по сути — со скрытой завистью. Слуга помогал господину усаживаться на коня. Выпрямившись в седле, Ян что-то говорил. С виду вроде бы распекал, но Бартош не разобрал. То, как пан съездил по затылку слуги охотничьей перчаткой, легко, играючи, а на лице Индржиха, проверяющего напоследок подпруги, скользнула мимолетная усмешка, сказало Бартошу многое. В первую очередь, что у этих двоих все великолепно. Он не мог сказать, что рад этому. Не мог сказать, что расстроен. Скорее просто вписал знание в картину мира, с которым отныне обязался жить. Так он уверил себя, отводя взгляд. — А кто старое помянет — тому глаз вон, — докончил рыцарь, отворачиваясь обратно к товарищам по службе.