ОТПЕВАНИЕ / Emericus - MCDXX Passione Domini / 4.11 - 30.03.20

Индржих мог точно сказать, когда все изменилось в худшую сторону — день Преображения Господня. Не сказать, что и до того все шло безоблачно: чего стоили многолетние волнения, периодически срывающиеся в местечковые бунты, июльский кошмар, когда толпа выбросила членов городского совета из окон ратуши. Но даже тогда сохранялось шаткое равновесие, а жизнь текла своим чередом, лишь временами подбрасывая острых слухов да страшных писем, что разбирала Житка, донося необходимое до гетмана. Индржих, как мог, держал порядок в землях пана. С внезапной же смертью короля Вацлава в конце лета все полетело в пекло. Бездетная королева София, торопливо принявшая управление на себя, медлила с решительными действиями. Равно как и пан Ченек, бургграф пражский, пытавшийся сохранить город в целостности. Ходили слухи, что сам император Сигизмунд поднял голову и снова стал засматриваться на осиротевшее богемское королевство. Паны носились ровно куры с отрубленными головами, проверяя боеготовность вассалов, а гуситская ересь шествовала среди крестьян, будто чума. Птачеку повезло больше, чем пану Петру Конопиштскому. К югу от владений того — Бенешова, Дивишова, — располагались земли Рожмберков, которые жужжали, будто пчелиный улей, от раззадоренных бунтовщиков. Слишком долго паны умасливали и подкармливали их подачками, пытаясь задобрить, слишком попустительствовали. Настолько, что проморгали многотысячное столпотворение на горе Табор посреди лета. И теперь с южных земель в Прагу, светившую ночами заревом пожаров над монастырями, стекались толпы, прямо через земли Петра. Он призвал на помощь всех, кого мог, и Ян, конечно же, откликнулся. Поднял под знамена вассалов, ополчение и двинул войско в Бенешов. А вместе с ним отправился и ратайский гетман. На первый взгляд то, что они делали, мало отличалось от привычного. Патрулировали земли, да вешали или казнили на месте бунтовщиков. Разве что последние стали злее и отбивались яростнее. Но подобно псу, что разгрызает свиную кость, слаженная дружина Индржиха перемалывала зачинщиков без проблем, равно как и отряды Петра. Пан Конопиштский долго собирал под своим крылом профессиональных наемников и рыцарей, и теперь его усилия окупались. Прибавились к его войску и отряды окрестных панов, тоже желающих навести порядок в своих владениях. Все они квартировались в родовом гнезде Петра — замке Конопишта близ Бенешова. Массивный и большой, в нем легко было затеряться. Индржих с легкостью выбирал, с кем общаться — с Яном ли, со своей дружиной или людьми пана Петра. Ему хватило беглой беседы с несколькими из последних, чтобы составить высокую оценку их умений. И, конечно же, он не сомневался, что «пан итальянец», как его именовал Петр, являлся одним из лучших бойцов. Но, откровенно говоря, его избегал — не потому, что было безразлично или неприятно, отнюдь. Было любопытно обменяться парой слов, спросить, чему выучился старый знакомец в чужих землях, понаблюдать за поединками на ристалище, в которых тот порой участвовал. Еще больше хотелось самому сойтись в бою, от которого он отказался — в том числе потому, что не хотелось волновать Яна понапрасну. Не так давно они помирились, и господин мог понять интерес неправильно. Успелось бы, раз они на соседних землях служили, хоть бы и на каком-нибудь празднике или охоте. И потому Индржих проводил дни и вечера с дружиной, а ночи — в одних покоях с господином, как положено оруженосцу. В день накануне святого Эмерика в крепость пришли разведчики. Они донесли, что с юга, от горы Табор, в Прагу идет вооруженная толпа, и Петр воспрял. Он пылал, богохульничал и клялся, что настал час показать еретикам, из чего сделана богемская шляхта, и чего им будет стоить громить столицу королевства. Разослал гонцов с призывом о помощи, чтобы собрать еще большее войско. Вся крепость начищала доспехи и точила мечи, стараясь не попадаться пану на глаза иначе как в полном боевом облачении. Индржих проводил зевающего господина ко сну и взял на себя всю рутину. Яну не о чем было переживать: его полный конный доспех не пробили бы крестьянские вилы. Следовало лишь указывать, в каком направлении вымуштрованной дружине истребить все живое, чем он и занимался на каждом выезде. Ян даже на утреннем причастии, обязательном для всех, появлялся через раз, и то, ближе к концу. Вот и в то хмурое ноябрьское утро, когда их войско двинулось из замка, пан Птачек не выказывал признаков беспокойства. Разве что морщился, потирая виски под шлемом. — Перепили на ночь, пан Птачек? — беззлобно ухмылялся Петр, едущий бок о бок. — Вестимо, — вздыхал Ян. — Право слово, пан Петр, единственная страшная угроза, которую я доселе встретил — это ваши погреба. Сколько в них всего таится! Индржих, едущий сразу за панами, помалкивал. Он уже знал все закоулки оных погребов получше иных слуг конопиштского замка. Бледное солнце поднималось над голыми деревьями, то и дело скрываясь в низких клубах туч. Туман стелился по низинам. Дорога вела на закатную сторону — по донесению разведчиков, толпа шла между главной дорогой и Влтавой в надежде избежать столкновения с панским войском. Навстречу шло совсем немного путников, и те, завидев впереди всадников, спешно сворачивали в поля. Почти к обеду разведчики вернулись с донесением, что за холмами, под местечком под названием Живогошта, идет толпа. Пан отдал команду, и кони сошли с дороги в лес на холмах. С плешивой верхушки холма было хорошо видно, как пестрый отряд — совсем немного на конях, больше пеших, — ползет прочь прямо по нежно-зеленым полям, засеянным озимой пшеницей. Петр, осклабившись, отцепил от седла рог и выдул короткий сигнал — сбор. Повернулся к пуркмистру, который сразу же подъехал ближе. — Обозы оставляем здесь, — распорядился пан. — Возьмите часть пехоты в охрану, но лагерь пока не разбивайте. — Да, пан Петр, — склонил голову пуркмистр и отъехал назад — к хвосту войска, где плелись телеги и ополчение. Пан Конопиштский оглядел съехавшихся к нему панов и их гетманов. В сумрачном свете грозно сияла свеженачищенная сталь. Пофыркивали кони. Пахло гнилой травой. — Там всего пять копек, — хмуро буркнул в седые усы Вацлав Донинский, кутнагорский воевода. — Как по комару молотом собрались бить. — Авось кого ценного схватим, — с надеждой предположил Ян Свидницкий. Его глаза жадно посверкивали. — Такого, чтоб за него родня выкуп большой дала. — Зря надеетесь, уверен, все сплошь мещане голожопые, — проворчал Вацлав, и его поддержали негромким бормотанием прочие паны: Альбрехт из Колдич, сыновья Михальца из Михаловиц, их оруженосцы. — Мой конь за выезд проест больше, чем за них выкуп дадут. — Панове! — успокаивающе, и вместе с тем грозно прогудел Петр. — Я понимаю ваш интерес к наживе, но первоочередно мы сюда приехали, чтоб порядок наводить. Возьмем в плен конных и тех, у кого есть доспех. Тех, кто с одним копьем или мечом, щадить смысла не вижу, пусть солдатня их обирает. Я, как великодушный хозяин этих земель, всех пленных и всю добычу разрешу оставить вам, дорогие мои товарищи. Но взамен прошу до конца дело… — Пан Петр! — раздался крик издалека. — Пан Петр! Мужчина недовольно ощерился, поворачиваясь в седле. Юноша в легких доспехах подскакал и осадил коня у самого собрания панов. — Там еще один отряд! — он воздел палец, указывая вдаль, в сторону солнца. — Сотня! — Сотня, — пренебрежительно повторил Вацлав, но разведчик не обратил внимания: — И я видел, как несколько всадников к Новому Книну ускакали! — За подкреплением, — склонил голову Свидницкий. — А Книн тут недалече… — Как мне видится, пан Петр, — вклинился Птачек, — наступать следует безотлагательно. Индржих молча следил за происходящим. Он отметил, что Ян — его Ян, не Свидницкий, — выглядит будто бы уставшим. Не он один — у Альбрехта после долгого перехода залегли глубокие тени под глазами, некоторые из гетманов недовольно смотрели на Птачека, предложившего выступать сейчас же. Но до них Индржиху дела не было. — И я так же думаю, пан Ян, — согласился пан Конопиштский. — Строим клин и нападаем немедля, пока не завязли. Лучше разбить десяток мелких отрядов, чем одно войско. Даю вам время, чтоб вассалам все сказать, и строим клин. Он дернул за поводья, поворачивая коня. Паны и гетманы разъехались к своим отрядам, чтобы передать команды. Так же поступил и Птачек. Индржих, едущий рядом, склонился к нему ближе. — Ян, ты в бой пойдешь? — Куда я денусь, Индро, — бросил господин. — Не с обозами же оставаться. — Ты уверен? Тянуло в груди неясным, дурным предчувствием. Да, Ян был весь окован доспехами, с ног до головы. Рядом с ним ехал верный слуга, который бы защитил от всего. Но не хотелось пускать его в бой — хмурого, трущего латной перчаткой переносицу. — Уверен, — с легким раздражением отозвался Ян. — Я сам себе тут враг — надо было вчера поменьше пить. Будет мне уроком. — Может, хоть за меня в атаке встанешь? Они уже подъезжали к нетерпеливо взиравшей на них дружине. Но Ян все же улучил миг, чтобы бросить взгляд в ответ. Помедлить. Улыбнуться. Индржих прочитал в небесно-голубых глазах ответ, и от души отлегло. Какое счастье, что он больше не был тем высокомерным олухом, который заботился лишь о мнении других панов. Хотя, если точнее — все еще заботился, но мнение Индржиха ставил куда выше. — Уговорил, — тепло отозвался Птачек. Отвернулся, и остаток улыбки сошел с лица, будто бы его там и не было. — Дружина! Слушай гетмана!

***

Копыта грохотали, будто гром. В такт им звенело железо: людские и конские доспехи. Копья целились вперед. Дыхание душным облаком клубилось в шлеме, а гамбезон, несмотря на осеннюю прохладу, влажно лип к телу под броней. В прорезях забрала Индржих видел, как оборачивались люди, идущие по полю. Ускоряли шаг, срывались на бег. Их объезжали кругом и гнали обратно всадники, осознававшие, что по одиночке шансов не будет ни у кого. Но будто бы шансы имелись, если на тебя летел клин из тысячи трехста всадников. Они врезались в сбившихся кучей людей, сминая их, разметывая, как стог сена. Под копытами влажно почавкивало, к звону железа примешались вопли. По колену и щиту звякнуло, но Индржих не заметил, чем и откуда. Он не различал лиц. Копье потяжелело, нанизав на себя тело, но то почти сразу соскользнуло и осталось позади. Гетман снова поднял копье, готовясь столкнуть его со следующим противником. Их строй прошел толпу насквозь, как стрела сквозь дождь. Замедлился лишь малость, чтобы расправиться с теми, кто оказался на пути. Взяли правее — на разворот. Под забралом было душно. Индржих на миг зажмурился — глаза, что он держал широко распахнутыми, ожгло. Проморгался. Сердце стучало ровно. В голове не было ни одной мысли. Он слушал собственное дыхание и звон железа. Маневр занял время. И потому, когда клин развернулся, картина на поле сменилась. Через нежно-зеленый луг пролегла черная полоса — по следам прошедшей конницы. Она уходила немного вбок — часть клина при проходе ушла в сторону и посекла одну из разбитых надвое частей толпы. Индржих узрел нарыв из грязи и тел, пятнавший собой пшеницу. Из него простирались к небу руки в молящем жесте. Всадники, чьи кони не пережили атаку, стояли, подняв безоружные руки кверху. Кого-то из них силились вытащить из-под коней выжившие. А кто-то со всех ног бежал прочь с поля — к ближайшему холму. До сих пор из грязного пятна поднимались и присоединялись к беглецам новые люди. На холме же Индржих, прищурившись, узрел подозрительное копошение — оттуда за ними все это время наблюдали. И наблюдатели не тратили время зря: они затаскивали к вершине холма телеги, выдирали из земли камни и наваливали подобие простейшей стены. Клин остановился, готовый к новой атаке. Индржих на короткое время поднял забрало и глотнул свежего воздуха. Неповоротливо повернулся в седле, силясь бросить взгляд назад. Рыцари ждали команды. Редко кто был с ног до головы в латах. Кто в бригантинах, кто просто в кольчуге с кирасой. Где-то в задних рядах можно было различить и тех, кому хватило только на кольчугу. Они все были по-разному прекрасны, но одинаково грозны с опущенными забралами. По ним постукивали мелкие, редкие капли дождя, отчего по строю стоял низкий, переливчатый звон. Кто-то, как и он сам, поднял забрало и даже перебрасывался словом-другим с соседями, а кто-то сидел, не шевелясь, ожидая команды — к последним относился и Ян. Он сидел, склонясь вперед, с опущенным мечом, покрытым темными разводами. Чуть шевельнул головой, поднимая лицо и смотря навстречу из сумрачной прорези. Индржих увидел, как собрались морщинки в уголках глаз — Ян улыбался ему, забыв, что из-под забрала ничего не видно. Не удержавшись от короткого, скупого кивка с такой же невидимой улыбкой в ответ, Индржих отвернулся. Стал следить за людьми. По полю прокатился звучный зов рога — пан Петр подал команду: собраться у него. Индржих тронул дестриэ пятками, выезжая из строя, пропуская вперед господина. Последовал за ним. Краем глаза приметил, что Ян поднял забрало. Лицо под ним блестело. Ян ехал неторопливо. И потому они с Индржихом оказались вблизи Петра, когда собравшиеся там паны уже успели обменяться любезностями насчет безупречно проведенной атаки. Ян не стал к ним присоединяться, он молча смотрел на пана Конопиштского, который негодовал насчет сложившейся ситуации: — Ишь, чего удумали — крепость на холме лепить, — разорялся он. — Эту кучу дерьма осаждать — смеху подобно, и ополчение об нее губить мне жаль. Переговорим, ну как сдадутся без боя. Я от себя герольда войскового отправлю. Кого-нибудь из ваших рыцарей, пан Вацлав, можно ему в помощь взять, кто поопытнее. Ну и скалицкого мясника, конечно же, отправим, чтоб пригрозил им своей славой, если придется. А пока они общаются, наши люди поле боя проверят. Вы согласны, панове? Паны одобрительно прогудели. Петр, чуть отъехав, прогудел замысловатый сигнал — подзывал из их лагеря, вставшего на отдалении, герольда. Индржих следил за тем, как пан Вацлав отъехал пообщаться со своими воинами — было любопытно, кого он выберет. Но, ожидая, он понял, что рядом повисло какое-то странное молчание. Хмурясь, повернулся к Яну. Тот обычно не преминул бы вставить слово-другое, присоединиться к едкой оценке самодельного укрепления, которое вырастало на холме. Но на вопрос Петра едва шевельнул губами, вплетая голос в одобрительный гул, а теперь сидел, опираясь локтем на рог седла. — Скоро уж все закончится, пан Птачек, — хотелось бы обратиться по имени, но не стоило. Вокруг все еще собралось порядком лишних ушей. — Мы их в полон заберем, да обратно отправимся. — Считай, прогуляться выехали, — встрял Свидницкий. — Да на людскую дичь поохотиться. Вы, насколько я слышал, большой любитель охоты, пан Птачек? — Не на людей, — вяло отозвался Ян. Обтер лицо перчаткой. — Ну, да, у вас для этого ваш гетман есть, — осклабился пан. — Как думаете, встанем этой ночью в полях? Или успеем вернуться в замок? — Надеюсь, вернемся. Я уже не в тех летах, чтоб… — начал было Ян, но прервался. Задумчиво склонил голову набок и неуловимо поморщился от собственного движения — это Индржих выхватил остро. С каждым мигом, что он наблюдал за господином, все больше хотелось отправить того отдыхать. — Хотя, пан Ян, я вдруг понял, что давненько уж в полях не ночевал. Ежели в обозах с собой пропитание на ночь имеем, то могло бы выйти недурно. — Вот и я о чем, — обрадованно воскликнул собеседник. — Я, знаете, сторонник простых удовольствий. Вино у костра, песни до утра… Женщин только не хватает, но уж они в замках дождутся. — Ладно баете, пан Ян, — глаза Птачека застило мечтательной поволокой. — А ты что скажешь, Индро? Спел бы? Давненько я в твоем исполнении ничего не слышал. С самого Рождества, пожалуй. — Обязательно спою, — покладисто согласился Индржих. — Но вам, пан Птачек, сегодня бы выспаться не помешало. Выглядите вы неважно. — Умеешь ты похвалу отвесить, — протянул Ян, но почти сразу покривился. — Ваш слуга истину молвит, — согласился Свидницкий. Спешно поправился: — Не сочтите за дерзость. — Не сочту, — великодушно махнул рукой Птачек. — Что врать, чувствую себя не лучшим образом. Голова болит, аж тошно. — Мне отправить за лекарем? — быстро осведомился оруженосец. — Лучше побыстрее переговоры заканчивай. А там уж я сам до лекаря доеду. — У меня при себе настойка есть целебная, — угодливо закопошился Свидницкий, позвякивая доспехами. — Из календулы да лавендулы, в вине вымоченных. Трижды над рубином перегнанная, с каплей девичьей мочи и овечьей крови, да в монастыре освященная, раны обмывать и внутрь принимать… Его перебил гневный вопль пана Петра. Гудевшие вокруг паны и подъехавшие к ним гетманы с любопытством притихли, ловя каждое слово. — …хоть усрется, но на переговоры выезжает! — Ему ответил кто-то тихо и боязливо, но пан Петр снова взорвался: — Так возвратись и передай, чтоб катился на все четыре стороны, коль говно в себе держать не может! А я другого кого сыщу! — Кажется, герольду не стоило вчера так на яблоки моченые налегать, — хмыкнул Свидницкий, побалтывая глиняной склянкой в руке. — Странный у них привкус был. — Не один я тут страдаю, и слава Богу, — вздохнул Птачек. — Индро, тебе б лучше ехать — я вижу, пан Вацлав своего переговорщика уже из строя выставил. Не гневи пана Петра, ты мне еще нужен. И захвати у Павла знамя. Кивнув на прощание, гетман вернулся ненадолго к товарищам — обменять копье на штандарт Липы. Заранее, пока руки были еще свободны, опустил забрало — пусть будет душно, но безопасно. Выехал вперед — к седовласому, бородатому мужчине, что сверлил взглядом вершину холма. — Индржих из Скалицы, — представился оруженосец. — От пана Птачека посланец. — Вилем из Хоржан. Больше не обменялись ни словом. Стояли под накрапывающим дождем, пока кони переступали по грязи, слушали расслабленную болтовню из-за спины и встревоженные, а то и полные боли крики, доносившиеся с вершины холма. Ждать пришлось недолго. — Прошу прощения за задержку, — раздалось из-за спины вместе с негромким, приближающимся чавканьем копыт. — Новый гетман очень уж хотел заместо меня выслужиться. Вы пан Вилем, верно слышал? Индржих не стал оборачиваться. Голос был ему знаком, хоть и говорил теперь малость иначе, чем прежде. — Верно, — сухо ответил мужчина, оглянувшись. — А вы, часом, чужеземец какой? — Вам об этом поведал мой доспех? — хмыкнул рыцарь, выезжая поперед них. С древка в его руках свисало полотнище: золотая звезда на голубом фоне. Полный комплект лат и впрямь немного отличался конструкцией. Округленный нагрудник, сужавшийся к поясу и уходивший вниз сложенными металлическими пластинами, шлем, опирающийся на плечи. Никакого ваффенрока — эти доспехи сами по себе были украшением. С первого взгляда читалось, что на них в какой-нибудь деревне можно было просуществовать безбедно год, а то и два. — Нет, я Бартош из Драгониц, что под Пршибрамом. Поедем уж, и без того задержались. Втроем они двинулись вперед, по нарастающему уклону луга. — Я переговорщиком буду, — заявил Вилем, подбадривая коня шпорами, чтобы сравняться с рыцарем, едущим во главе. — Здесь я старший по опыту, и речь моя звучит чисто. Вам достаточно рядом стоять. Индржих не мог не заметить, как коротко опустились и поднялись плечи другого всадника. — Я уважаю ваш опыт, пан Вилем, но если переговоры сорвутся, вы готовы перед паном Штернберка ответ держать? — неуловимая текучесть звуков, которая отличала речь от речи прочих, в этот раз практически не прозвучала. — Я держал ответ перед самим королем, — жестко ответил мужчина, повернув голову. — Ваш пан мне не указ. Тошно было на это смотреть. Даже в таком возрасте он пытался выслужиться и сорвать побольше лавров, обойти более слабых, как ему казалось, соперников. Индржих сглотнул едкую горечь и воззрился на вершину холма. Чем разбираться, кто из этих двоих более достоин толковать с противником, он наблюдал. — От чьего имени говорить будете, пан Вилем? — поинтересовался Бартош. — Щит свой заместо знамени покажете? Правая рука мужчины, сжимавшая поводья, дернулась. Он вздрогнул и выпрямился, осознав, что уехал от войска без герба своего пана. — Будет некстати, если во время переговоров вы что-нибудь еще забудете, — добил рыцарь. В его словах снова проскользнула странная певучесть: — Уж извольте, я говорить буду или посланец от Липы. Он явно цену словам знает. Скрытая похвала за сдержанность или иголка под ноготь за молчание? В любом случае, Индржиху было не до игр в политику. До самодельного укрепления уж из лука дострелить бы вышло. Гетман крепко сжимал щит и наблюдал за вершиной холма через прорези забрала. В переговорщиков не должны были стрелять. Но никогда не мешало остеречься. Среди простых людей могли затесаться и беспринципные мерзавцы, не ведавшие правил честной войны. Всадники остановились неподалеку от вершины холма — достаточно близко, чтобы различить выражения лиц, выглядывающих из-за камней. — Сложите оружие! — разнесся голос рыцаря над холмом. Его голос звучал чисто, без следа акцента. — Сдавайтесь и уходите, откуда пришли! Именем пана Петра из Конопишты, рода Штернберков, вам сохранят жизнь! — Или перебьем, как свиней! — добавил Вилем. Конечно, он хотел оставить последнее слово за собой. Крики и споры, доносившиеся до того из-за каменного вала, притихли. Видимо, люди совещались между собой. Наконец один выступил над валом. — Мы не сдадимся! — донесся мужской голос с холма. — Наше дело — во славу Божью! Индржих услышал, как презрительно фыркнул Вилем, и краем глаза отметил, как нетерпеливо повел головой второй переговорщик, прежде чем подать голос: — Имя Господне не спасет вас от сечи. Мой господин привел тысячу и триста конных воинов, а на лугах расположились еще и пешие. Мы сомнем вас, как кулак мошку. Сдавайтесь! И снова тишина. Человек, выступавший над валом, склонился обратно, обсуждая что-то с товарищами. Распрямился: — Требуем пропустить нас миром в Прагу со всем, что при себе имеем! — Еретики вонючие, — зашипел Вилем, тряся седой бородкой. — Еще наглость имеют торговаться! — Вы должны вернуться, откуда пришли! — ровно крикнул в ответ Бартош. — А при себе оставите свою жизнь! И снова переговорщик с чужой стороны склонился, совещаясь. Индржих тронул пятками коня, подъезжая ближе. — Они тянут время, — проговорил он, не отрывая взгляда от вершины холма. Тишина затянулась в ответ чуть дольше, чем следовало бы. Краем глаза оруженосец отметил, как колыхнулись поводья, зажатые в латных перчатках. Рыцарь тихо согласился: — Похоже на то. — Это последнее предупреждение! — громогласно крикнул Вилем. — Выдайте нам ваших командиров, сложите оружие и уезжайте прочь! Я, посланец воеводы кутнагорского, вам приказываю! — Подождите, пан Вилем, — перебил его Бартош. — Вы слышите? Индржих напряг слух. И впрямь, сквозь ропот дождя по земле различался будто бы низкий гул. — Подкрепление! — вырвалось у него. — Какое подкрепление? — повернулся Бартош. — Они до боя в Новый Книн людей отправили за подмогой. Вернемся к пану Петру и доложим сейчас же. Если атаковать, то немедленно, пока близко не подошли. — Сначала следует разведчика отправить, — возразил рыцарь. — Их там может быть и сотня, и полтысячи. — Хоть тысяча, — пробубнил Вилем. — Мы их размажем. Сердце сокращалось в груди короткими, резкими толчками. Помедлив, Индржих пришпорил коня, срывая его с места в галоп. Пустил по окружью холма, обходя самодельный вал по левую руку, держа рвущееся прочь знамя в руке. Вода, пахнущая железом, проникала сквозь прорези забрала и стекала по лицу, смешиваясь с потом. За считанные секунды преодолев плавный взлет луга на гребень, Индржих осадил коня и обозрел окрестности к югу от холма. Живая грязь текла по полям, собираясь в темные ручейки, блестя железными искорками. Будто мутная вода, что подбиралась к домам при потопе, люди стекались к холму, откуда им отчаянно махали руками. Этих людей было раза в три, а то и четыре больше, чем бойцов пана Петра. Стрела, тюкнувшая на излете в бок и отпавшая от кирасы, привела в чувство. Развернув коня, Индржих снова пустил его галопом, отчего зверь недовольно захрипел. Две светлые от блестящей брони фигуры неподвижно ждали там, где он их оставил. Не останавливаясь, Индржих вытянул вперед знамя, хлопавшее по воздуху, указывая в направлении войска Петра. Они тронулись, но не так быстро, как оруженосец — он промчался мимо, не останавливаясь. Рыцарское войско рассыпалось из стройного клина в отдельные кучки. Издалека оно выглядело, будто рваное кольчужное полотно, из которого местами виднелись пестрые шляхтецкие знамена. Часть конных спешилась и копошилась среди мертвецов, часть — сгоняла пленных в кучу и вела прочь. Индржих скакал к скопищу знамен — господам, что ожидали их доклада. Смахнул забрало вверх краем щита. — Подкрепление подоспело! — объявил он, останавливая коня у самых господ, отчего кони тех зафыркали. — Три с половиной, а то и все четыре тысячи! — Курва мать, — ругнулся Петр. — Так много? У тебя глаза от страха не велики? — Индржих считать умеет, — вклинился Птачек. Его лицо было бледным, но смотрел он серьезно и внимательно. — Если он так говорит, ему верьте. — Сдаваться никто не хочет, — заявил, подъезжая следом за оруженосцем, пан Вилем. — Условия ставят, выкобениваются. — Конечно, они сдаваться не будут, когда к ним войско на подмогу идет! — рявкнул Петр. — Помолчите, пан Вилам, дайте подумать. Седоволосый аж затрясся от того, как его имя переиначили, но никто не обратил на это внимания. Лишь Вацлав подозвал подчиненного к себе коротким махом руки. Пан же Петр погрузился в раздумья, щурясь на вершину холма. Индржих смотрел на своего господина. Тот глянул в ответ и кивнул, давая понять, что все осознал. Его лицо снова омрачило тенью, он приложил латную рукавицу ко лбу. Пока ропот шел по панскому сборищу, Индржих подъехал к Птачеку и склонился навстречу, но, открыв рот, понял, что сказать-то и нечего. Что их главнокомандующий скажет, то они и сделают. Выпрямился обратно, обернулся к Петру. — Уходим! — наконец объявил тот. — Забираем пленных, собираем ценное и возвращаемся. Нам в этих полях с четырьмя тысячами махаться будет не в честь. — Но, пан Петр, — заикнулся было кутногорский воевода. — Давайте для начала разведчиков отправим… — Мы их подловим еще, поближе к Бенешову, — давил пан Конопиштский. — Есть там хорошее местечко. А здесь крутить хвосты не станем. — Вы что, холопов испугались? — остро бросил Альбрехт. Пан Петр побагровел, поворачиваясь к наглецу. Дальше Индржих уже не следил за происходящим. Он тронулся в сторону войска. Услышал, как Ян последовал за ним. — Я соберу дружину. А ты к ополчению едь, найди лекаря, пока мы с места не двинулись. — Нет уж, — едва слышно отказался Птачек. — Я с тобой буду. — Не упрямься, — процедил гетман. — Ты весь белый, как стена. — Все со мной в порядке будет. Я у Свидницкого ту настоечку-то распробовал. Гадость редкостная, но вроде бы полегче стало… — Матерь Божья, — передернулся Индржих. — Ни на минуту тебя не оставишь. — Полноте, Индро, — рассмеялся Ян, и от звука его смеха стало немного легче. — Я могу о себе позаботиться. — Ну да, сразу настойки шарлатанские взялся хлебать… Собрать дружину на месте оказалось делом нескольких минут — Индржих и его десятники легко нашли всех, кто был в ваффенроках с гербами Липы. Кто в кусты убрел, кто свысока взирал на дележку жалкой добычи в остатках телег. Но, хоть они и выстроились, Индржих не наблюдал расторопности среди прочих отрядов. Им будто бы до сих пор никто и не сказал, что по ту сторону холма ползет, побираясь все ближе, муть грязных гамбезонов и кривых оружий. — Что ж все медлят, — наблюдая за копошением войска вокруг, не сдержался Индржих. — А чего торопиться, пан гетман, — удивился один из вассалов Яна. — Мы выиграли. Сейчас все разберутся, землекопов на эту их самодельную крепость направим, а сами отсюда смотреть будем, вино попиваючи. — Не выйдет так, пан Любош, — вмешался Ян. — Надобно отступить, пока не поздно. — Да от чего, пан Птачек? — Пан Любош, — ахнул оруженосец вассала тонким, ломающимся голосом. — Смотрите! Он протянул руку в кожаной перчатке, указывая на вершину холма. Будто бы темный лес вырос на его краю. Лес, которого там не было всего несколько минут назад. — Курва, — выдохнул Индржих. — Пан Птачек, уходим. Сейчас же. Ян сощурился, наблюдая за тем, что происходило на поле. Там и тут раздавались отдельные восклики тех, кто замечал, что вершину холма медленно кроет темнотой. Только сейчас над полем запел рог пана Петра, командуя отступать. — Пан Птачек? — позвал гетман. — Выступаем, — скомандовал тот неожиданно звонко и твердо. — Едем к подножью холма, с левого края, но не доезжаем. Как враг подходить начнет — срежем на подходе первых. Индржих не мог найти слов. — Прикроем союзников! — объявил Ян. — Они должны отступить, и мы в этом убедимся. Мы одни сейчас им помочь способны. Стройся! Мысленно чертыхаясь про себя всеми последними словами, какие только знал, Индржих убедился, что все слышали приказ. Он отдал знамя, взял копье, опустил забрало и встал во главу строя, пустил коня по полю, пробираясь к его левому краю — по грязи, которую размесили ногами и копытами, над слившимися с землей телами, меж спешно садящихся в седла рыцарей. Отряд остановился у края поля. Темнота, наползавшая с вершины холма, обретала черты и лица. От нее вниз уже летели первые стрелы, настигавшие людей, клевавшие по шлемам и кольчуге. Дождь барабанил все сильнее, становилось тяжело дышать от холодной духоты, расползавшейся над землей вместе с запахом крови. Теперь было видно, что рыцари наконец стали сползаться по отрядам — будто разорванная кольчуга, которую собирает воедино умелый мастер. Сползаться и отступать. Но многотысячное войско, что лилось с холма, уже подбиралось к ним. Индржих воздел копье, подавая сигнал к атаке, пришпорил коня. Они пролетели по краю бредущей вниз толпы — разрозненной, одетой как попало, щерящейся самодельными каменными копьями и вилами. Но среди этих отчаявшихся Индржих замечал и других: в гамбезонах и коротких кольчугах, а кого-то и в хауберках. Голову мотнуло вбок — что-то крепко ударило по шлему, верно, арбалетный болт. Но и сам Индржих врезался в толпу, крепко держа копье, стремясь собрать им столько противников, сколько можно. Но то, взяв на себя сразу троих, переломилось, и гетман отпустил древко. Выхватил меч, стал рубить навстречу. Сталкиваясь с телами, лезвие дрожало и дергалось в руке, будто живое, ровно сокол, рвущийся с перчатки к добыче. Прокатившись вдоль подножия холма, они завернули вправо, прочь от врага. Индржих оглядел поле. Их вмешательство дало немного времени отстающим, но кому-то, кто замешкался слишком сильно, помочь уже не вышло бы — их облепило, будто муравьями. — Еще! — глухо раздалось из-за спины. Сцепив зубы, Индржих последовал приказу пана. Он поднял меч и указал перед собой. Снова пришпорил коня. На этот раз они едва не увязли. Сама земля намокла и разбухла от конских копыт, вместо галопа получалась медлительная рысь. Индржих слышал, как ржут кони, которым успели подрезать поджилки, как вопят сброшенные с коней люди. Но они прошли насквозь и оставили за собой кроваво-черный след. Вышли с левой стороны холма, и на этот раз Индржих, не дожидаясь команды, повел отряд прочь — вслед за последними, что уходили в леса. Он не стал гнаться за паном Петром, вместо этого придержал коня, оставаясь рядом с Яном. Тот уже поднял забрало и тяжело дышал открытым ртом. Выглядел ужасно. — Вы не ранены? — позвал Индржих. Бледно-голубые глаза метнулись навстречу и замерли, смотря куда-то чуть выше лба. — Нет, — пробормотал Ян и с видимым усилием поднял руку, указывая на голову слуги. — А ты? Индржих провел рукой по шлему — как он и подумал, арбалетный болт. Только сейчас, отозвавшись на это понимание, остро пролилась полоса боли вдоль черепа, надо лбом. Оруженосец стянул с себя перчатки, скинул их в седельную сумку. Осторожно снял шлем — вместе с койфом, который пробило насквозь. Прицепил к седлу. Трясущимися от напряжения пальцами ощупал голову. По ней пролегла глубокая кровоточащая царапина. — Ерунда, — бросил Индржих и полез за повязками. — Едва задело. — Славно, — шепнул Птачек. — Ты меня не трогай, пока до Бенешова не доедем. Пока будешь за главного. — Совсем худо? — осведомился оруженосец. Позвал ближайшего, кого приметил: — Павел! — Да, пан гетман? — хрипло отозвался рыцарь. Его левая рука бессильно свисала вдоль бока. — Скачи вперед, да позови лекаря, который при пане Петре. — Нет, Индржих, — неожиданно четко отказался Ян. — У меня просто голова болит. — Я настаиваю… — Думаешь, мне сейчас кто-нибудь лекаря даст? — оборвал Птачек. — Пока тут люди со стрелами в кишках, да ногами порубленными, пану на опохмел зелье отыщут? Кончай суетиться и едь рядом. Эта короткая речь истощила его полностью — он закрыл глаза и замер, заглатывая воздух короткими, неровными вдохами. Павел переводил взгляд с пана на гетмана и не решался что-либо сделать. Индржих намотал по-быстрому поверх волос повязку. Та почти сразу намокла от дождя, набиравшего силу. Махнул рукой: — Павел, ты за главного, пока я отъеду. За паном приглядывай. Следи, чтоб за нами никто не погнался. — Да, пан гетман. — Христовы раны, Индржих, прекрати… Не слушая пана, оруженосец поскакал вперед. Ян упорно противился помощи и говорил, что это всего лишь похмелье. Индржих видел, что это не так. И если до последней атаки Птачек еще походил на человека, то сейчас выглядел совсем худо. От холода в дополнение к свежей царапине начинали ныть старые раны: рука, нога, ребра. Всадник на скаку открыл седельную сумку и достал пузырек с болеутоляющим отваром, который сварил в конце весны и приберегал на черный час. Взялся было за пробку, но помедлил. Сунул обратно. Вокруг Петра стоял гам до небес. Пан Конопиштский последними словами разносил панов, которые огрызались в ответ: — Командовал же отступать, а вы, сукины дети, своевольничали! Четыре тысячи пеших — это, етить вашу мать, не колбасы кусок. Нет, Свидницкий, сейчас я говорю, а не ты! — Пан Петр! — окликнул со спины Индржих. — Кто там еще… — обернулся красный до самых кончиков ушей мужчина. Окружающие его паны примолкли. — О, спаситель наш! А пан Ян почему не с тобой? Передай мое ему сердечное спасибо… — Пан Птачек захворал. Лекаря ему нужно, незамедлительно. — Вина на опохмел подайте, и дело с концом, — буркнул Вацлав. — Всю дорогу от него несло! Если б можно было прирезать его прямо здесь, на месте, Индржих сделал бы это незамедлительно. Кутнагорский воевода, поймав взгляд, нахмурился: — Что глазами сверкаешь, оруженосец? — Будет пану Яну лекарь, — перебил его, тяжело опустив руку на плечо, Петр. — Я пришлю. А вы, пан Вацлав, повежливее могли бы быть. Мы только благодаря этому оруженосцу без серьезных потерь ушли, а могли бы и сами там остаться, коли б дальше медлили. — Да мы могли бы их всех разбить, — раскипятился Вацлав, и дальше Индржих решил не слушать. Он отвернул коня и поскакал обратно, через все войско, в конец, где шли ополчение, обозы и отряд пана Птачека. Ян ехал в седле, выпрямившись и держа голову ровно. Павел ехал рядом с ним, заглядывая в лицо и нерешительно протянув руку за спину, незаметно для самого пана — чтобы поддержать в случае чего. По другой бок ехал Онджей и копошился в седельной сумке, вытягивая пузырек за пузырьком. — От лихорадки, от гнойничков, от натертостей, — перечислял он, — от духов, что дурное настроение навевают… — Это гетману отдай, — бросил Ян, когда Индржих подъехал ближе. — Ему пригодится. Что ж, если он еще шутит, значит, еще не все потеряно. Но Индржих потеснил Онджея назад: — Убирай. Коль неверное снадобье дашь, хуже будет. — А вам никакого не нужно? — усмехнулся десятник. — Вот хоть бы и от дурного настроения, как пан сказал. — Уйди с глаз долой, Онджей. — Хорошо, пан гетман, не лютуйте, — ретировался назад. — Пан Петр обещал лекаря прислать, — обратился Индржих, занимая место о бок с господином. Их кони, покрытые грязью, кровью, шагали рядом — по камням и грязи, по корням и листьям. — Мы вас вылечим. И тебя, Павел, ему тоже покажем. — Спасибо, пан гетман, — с облегчением отозвался рыцарь. — Неудачно по руке попали, перешибли. Совсем не двигается. — Дай я тебе помогу, — возник с другого бока Онджей. — Перевязать надо. — Прям на ходу? — А сначала — зельишко от боли глотнуть… Пока Павел отвлекся на болтовню с товарищем, Ян перевел взгляд на гетмана. Напряженно вглядываясь в его лицо, Индржих увидел в глубине голубых глаз зыбкий страх. — Останься рядом, — шепнул Ян, почти неслышно за ропотом дождя по стали. — Не уезжай. — Не уеду, обещаю, — поспешно согласился оруженосец и, зарывшись в сумку, выудил пузырек со снадобьем, откупорил и протянул. — Вот это лучше выпей. Я сам варил. — Раз сам, — Ян принял пузырек и, не наклоняя головы, выпил в несколько мелких глотков. Его губы дернулись — наверное, это должно было обозначать улыбку, но меньше всего походило на нее. Передал сосуд обратно: — И впрямь, твое. Вкусное. — Спасибо… Пан отвернул голову вперед, снова садясь ровно. Прикрыл глаза, мерно покачиваясь в седле. По его лицу под откинутым забралом стекали крупные капли, убегали с подбородка. Убедившись, что падать он не собирается, Индржих уселся в седле поудобнее. Дождь усиливался, и холодная вода медленно проникала под доспех, пропитывала гамбезон, крадя последние остатки тепла от битвы. Раны ныли все сильнее. Подумав, Индржих кликнул павлова оруженосца и попросил съездить до обозов за плащами. Когда тот вернулся, забрал накидки из плотного, тяжелого сукна. Одну набросил на себя, второй укрыл господина, нахлобучил капюшон. Ян слегка покачнулся, но остался сидеть ровно и неподвижно, лишь немного приоткрыв глаза. Обратная дорога казалась вечной. Индржих понимал, что их войско движется быстрее, чем когда ехало из замка, но по его ощущениям оно едва ползло. Лекаря, которого пан Петр обещал, все так и не было. Посылать за войсковым не хотелось — этим коновалам даже ополченцев доверять не стоило, не говоря уже о пане. Замотался, забыл об обещании, а может, счел, что захворавшему пану лекарь не так нужен, как раненым? Все могло быть. И как бы Индржих ни хотел воззвать к союзнику Яна, напомнить о своей просьбе, он не решался отъехать прочь. Ян просил его остаться, не уезжать. И он не стал бы. Онджей, как и Любош, которых гетман послал вперед, вернулись без ответа. — Почти приехали, впереди уж замок видно, — говорил Индржих, завидев впереди силуэт замка Конопишты. Иногда гетман пытался осторожно воззвать к пану, спросить о чем-то. О каких-то мелочах: не замерз ли тот, не хочет ли глотнуть воды из меха, а может, пора б отъехать в сторону да облегчиться. Но Ян качал головой, а потом и это делать перестал, лишь слабо отмахивался. — В лес господский въехали, где вы год назад оленя стрелой в пасть убили. Как раз тот овраг проезжаем, — заглядывал в лицо, ища в полуоткрытых глазах живую искру. Поймал слабую, кривую ухмылку половинкой рта. Страх, что выл внутри, то смолкал, то заходился вновь. Что с Яном? Ему больно? Он устал? Не в силах найти ответы, Индржих то и дело смотрел, ища отличия от того, что видел едва ли минуту назад. Никогда еще сходство пана с изваянием не было столь зловещим. — Вот мы и приехали, — вырвалось облегченно, когда они проезжали через открытые ворота. Заехав вперед во двор, Индржих спешился первым и подошел к пану с левой стороны, удержал коня. — Слезете? Птачек кивнул — медленно, будто во сне. Оперся о луку седла и привстал, чтобы спешиться. Но когда пытался перекинуть ногу через круп, что-то пошло не так. Ян выскользнул из седла и мешком свалился в протянутые навстречу руки. И тогда Индржих понял: до того мгновения он не знал, что такое страх.

***

В комнате, которую они делили с Яном, было душно и жарко от растопленного очага. На жаровне тлели, источая сладкий дым, травы. В плотно затворенное окно стучался дождь. Грудь Яна медленно вздымалась под влажной рубахой. Его веки подрагивали. — Вам известно время и место рождения? — спросил бенедиктианец с выбритой тонзурой, ощупывая лодыжку под подвернутым шоссом. Он сидел на табурете возле больного. — Какие звезды были на небе, когда пан появился на свет? — Нет. — В какой год? — Нет… Священник сокрушенно качнул головой, доставая из небольшого кошеля на поясе крохотное лезвие. Согнул неподвижную ногу и поставил в небольшой деревянный таз, и сделал надрез около щиколотки. Медленно, слабыми толчками из раны сбежала темная струйка. — Дурная кровь пусть выйдет, — бенедиктианец спрятал лезвие обратно. — И пану легче должно стать. Но я бы советовал, от греха подальше, соборование все же провести. Ян подал первый признак, что оставался в сознании все это время, с того самого момента, как Индржих внес его в покои. Он сморщился, будто в рот попало что-то мерзкое, и невнятно, но громко произнес: — Нет. — Пан Птачек, — ласково обратился к нему лекарь и положил ладонь на руку. — Господь вам это испытание ниспослал, так может, вам и полегчает, коли исповедуетесь. — Поди вон, — буркнул Ян, отворачивая голову на подушке от священника. — Залечил, дышать невмочь. Индржих отреагировал сразу — подошел к окну и распахнул, впуская внутрь холодный воздух и шум дождя. Капли оросили латные наручи. Поймал на себе недовольный взгляд священника, но тот тут же взял себя в руки и снова расплылся в благожелательной улыбке: — Паны, я немало лет обучался в Сазавском монастыре, и понимаю, что делать следует… — Что с ним? — перебил Индржих. — Если понимаете, то скажите, что с ним. Священник помедлил, и скользнувший прочь взгляд сказал оруженосцу, что тот понятия не имеет. — Гуморальное равновесие нарушилось, ведь накануне он выпил излишне, — стал вещать заумь лекарь. — А Сатурн, стоящий в небе, это усугубил. Миазмы же, которыми вы на поле битвы надышались… — Поди вон! — сорвался Птачек и сморщился, позеленел. Распознав этот признак, Индржих метнулся ближе, помог склониться и подставил кувшин, стоявший у изголовья. В него же Яна и стошнило, коротко, почти бесплодно. — Вам лучше уйти, — коротко сказал оруженосец. — Я знаю, где ваши покои. Позову, в случае чего. Спасибо за помощь, отче. Бенедиктианец вздохнул, поднимаясь на ноги. Коротко поклонился. — Остатки маковой настойки в мехе на столе. Дайте пану отдых, — попросил он и вышел. Индржих обтер бледные губы и уложил господина обратно. Поставил кувшин. — Тебе воды дать? — Броню сам сними, — пробормотал Ян невнятно. — Кровь остан-ви… — Пусть хоть немного сольется, — попросил Индржих, вставая и берясь за пряжки у наручей. — Вдруг поможет. Птачек коротко фыркнул. Все еще бледный, будто из тающего снега, он лежал неподвижно. Оруженосец не отводил от него взгляда, снимая с себя доспех деталь за деталью, и потому видел, как Ян наблюдает. Мрачно, но в то же время спокойно. — Любуешься тем, что видишь? — слабо усмехнулся Индржих. — А то, — прозвучало почти как всегда весело. Ян лениво ухмыльнулся уголком рта: — Подь сюда. Сбросив доспехи у стены — черт с ними, пусть ржавеют, потом отчистит, — Индржих уселся на табурет рядом. — Не. Сюда, — Ян хлопнул рукой по постели. — А, сюда-то, — Индржих встал и отошел к двери, на всякий случай задвинул щеколду. Мало ли, что приспичит пану Птачеку вытворить, лучше обойтись без свидетелей. Возвращаясь, он заметил, как пристально следит за ним господин. Будто бы боялся, что оруженосец выйдет за дверь и не вернется. — Как скажешь, Ян. Уселся рядом, в ногах, и воззрился на господина. — Будешь знать, как в погребах штернберковых допоздна шляться. Довели они тебя. Ян слабо, криво рассмеялся. Что-то в его выражении лица сильно не нравилось оруженосцу. Оно будто не хотело подчиняться хозяину. — Худшее п-хм-лье, — буркнул Птачек, отсмеявшись. — В ж-зни. — Что-что? — переспросил Индржих, склоняясь ближе. — Худшее, — медленно, с расстановкой повторил Ян. — Пох-мель-е. В. Ж-зни. Вжз. Жзн… Он прервался и глотнул воздуха. Попробовал еще раз, сосредоточенно глядя куда-то в стену: — Жи-и-и. З. Ни-и-и. Все это время страх никуда не уходил. Он тонкой нитью вился в мыслях, а порой застилал их белым полотном. Как сейчас. Индржих смотрел на то, как пан пытается выговорить три простых слова, и не понимал, что происходит. Страшнее всего было именно непонимание. Незнание. Отчаянно хотелось молиться, но он держался. Ничего хорошего бы не вышло, если бы он показал сейчас Яну, как у него трясутся поджилки. Ян и сам сейчас выглядел, будто еще чуть-чуть, и завопит от ужаса. — Так, — объявил оруженосец, хлопнув по коленям в стеганых шоссах. Они, как и гамбезон, медленно просыхали от жара, расходившегося от очага. Ян заморгал от резкого звука. — Раз пан Птачек сегодня в кои-то веки не болтает, наступил мой час с ним общаться. Что скажете, пан Птачек, угоден вам этот собеседник? Ян расплылся в косой усмешке. — Вот и славно, — кивнул Индржих. — О чем тебе рассказать? Может, что мы с Гинеком в последний раз на ристалище отрабатывали? Или как Онджей свои волшебные наливки крутит? Он с какими-то заезжими лекарями заобщался и узнал, что яблоки, дескать, животу помогают, а шнапс от кручины лечит. Те наливки, которые он тебе предлагал — суть настойки. Но от чего-то и впрямь помогали. Мы у него все перепробовали… Ян слушал, блестя глазами. И про наливки, которые делал Онджей на всем, чем мог. И про то, как Индржих едва не подрался с камергером из-за денег, которые Житка хотела выделить на благоустройство: камергер утверждал, что надо дороги новые в городе выложить, а гетман насмерть стоял за углубление рва. И про Гинека, который уж совсем выучился что с мечом, что с луком, да и в истории неплохие познания заимел. Опершись спиной о согнутое колено Птачека, Индржих рассказывал. Страх, что сжигал его внутри, отступал при виде живых искр в глазах пана, но разгорался с новой силой при каждой улыбке Яна, которая перекашивала его лицо — а он того и не замечал. Нет, это было не похмелье. Но что именно — Индржих не знал. Ничего не понял из слов лекаря, но то, как тот смотрел и склонял голову набок, ясно говорило — священник тоже не мог наречь загадочную хворь. Чем бы она ни была — чумой, холерой, проказой, — оруженосец не оставил бы господина с ней наедине. Время от времени Индржих проверял ногу Яна. Крови накапало вдоволь, тонким слоем покрыло все донышко таза. Не прекращая говорить, Индржих взял льняное полотенце, перекинутое через изножье кровати, перевязал лодыжку и тщательно обтер ступню, уложил ногу. Убрал таз прочь, подальше к двери, чтоб тяжелый кровяной дух не насыщал воздух. Подкинул поленцев в очаг. Глотнул маковой настойки из меха на столе — побаливала царапина под повязкой. В тот момент, когда он стоял спиной и ворошил тлеющие травы в жаровне, продолжая вещать, как славно Гинек летом на охоту ездил с дружиной, Индржих услышал позади шорох. И что-то, похожее на вскрик, только с закрытым ртом. Обернувшись, он успел поймать Птачека, который свесился с постели, на руки. — Куда ты пополз, тебе лежать надо, — рассмеялся Индржих, укладывая его обратно. Надеялся, что не фальшивит голосом. — Что тебе надо, скажи? Из едва пошевелившихся губ вырвалось невнятное мычание. Индржих видел, как сдвинул брови Ян — точнее, одну бровь, левую, — и пытался дернуться, сделать что-то свободной, правой рукой. Но та не шевелилась. Из его губ не доносилось ни одного внятного звука, они переваливались один в другой, будто рот был полон каши. В глазах, пронзительно смотревших в ответ, нарастал ужас. Грудь под рубашкой ходила ходуном, вздымаясь все чаще и чаще. Левая рука вцепилась в плечо, крепко, до боли. Из глаза вбок убежала тонкая, слепая слеза. — Тихо, тихо, — пробормотал Индржих, оглаживая неподвижную сторону лица ладонью, скрывая ее от себя, утирая влагу. Уложил сбоку правую руку, безвольно лежащую поверх живота. — Давай так, я скажу, а ты звук издай, если этого хочешь. Договорились? Ян втянул воздух и ухнул на выдохе, едва шевельнув губами. — Договорились, — повторил оруженосец. — Ты к воде тянулся? Сквозь слепой страх, что застилал голубые глаза, он увидел проблеск чего-то иного. Ян дернул половиной губы и издал тихий звук. — Вот так бы сразу. Проси меня, я сделаю, — покладисто доложил Индржих. — Пусти ненадолго. Я воды поднесу. Неохотно, медленно Птачек расцепил пальцы. Даже сквозь гамбезон чувствовалось, что от них на руке останутся следы. Индржих отошел к столу, взял оттуда кружку и кувшин с водой, не отрывая взгляда от пана, и вернулся. Наполнил кружку. Приподнял господина под спину, приложил к губам и склонил, следя, как вода льется меж пересохших губ. Увидев, как поперхнулся Ян, сразу же отодвинул край. Подождал, пока дыхание выровняется. — Напился? И снова тихий звук. Будто в его руках был не человек, а сникшая, раненая птица, которую пытался выходить. Поддерживая под шею ладонью, опустил обратно, поставил посуду у кровати. — Главное не перепутать, в каком кувшине вода, а в каком — не очень, — вяло пошутил Индржих, садясь обратно в ноги. Левая рука незамедлительно нащупала его ладонь и крепко вцепилась в нее. Ян смотрел неотрывно, почти не моргая. Индржих видел многих, что смотрели на него с самым разным выражением: ужасом, гневом, отвращением. Но ему в жизни не было так тяжело выдержать взгляд. Ян страшился. Он тоже не знал, что происходит, но ощущал, как становится хуже. Ничего, что мог предложить лучший лекарь, не помогало. В широко распахнутых глазах Индржих без труда читал, каково это — быть запертым в теле, которое с каждым часом все больше обращается в глухую тюрьму. Было сложно смотреть, улыбаясь, но Индржих справился. Он крепко сжал руку в ответ. — Знаю, что дальше тебе рассказать, — поведал он, склоняясь спиной к стене через ноги Яна. — Я одну веселую историю помню. Про рыцаря, который невесту к пану вез, да они с этой девицей ненароком любовное зелье выпили и влюбились, с тех пор жить друг без друга не могли. Как изощрялись, чтоб не попасться, ты послушай. Он так и не дочитал тогда «Тристана и Изольду». Не успел, Ян его раньше из заточения вывел. Не знал, чем закончилась книга. И слишком давно ее читал, чтоб помнить в деталях. Но мог воспроизвести ярчайшие моменты, и, улыбаясь, рассказывать о них в столь смешном ключе, в котором мог. Как Изольда подложила под короля, которому была суждена, вместо себя верную служанку. И как неоднократно и удачно они с милым избегали поимки, изощряясь с каждым разом все забавнее. И даже когда их поймали и разлучили, Тристан звал во сне свою Изольду, и, вот же забава, ему в суженые и напророчили Изольду, да не ту! Липкая, крепкая хватка на ладони медленно слабела, а животный ужас сходил с перекошенного лица. Рассказывая, Индржих поглаживал напряженные пальцы второй рукой, что положил поверх. Дождь прекратился, из-за окна веяло глухой, беспросветной ночью. Голубые глаза мерцали в свете очага, наполняясь покоем. Они моргали все чаще и дольше, и наконец Ян задышал медленно и ровно, погрузившись в дрему. Его лицо разгладилось, а рука расслабилась. Индржих наскоро закруглил рассказ — он все равно не знал, чем тот закончился, так что парой фраз подарил двум возлюбленным счастливую встречу и светлую жизнь. Тело хотело спать, но веки, едва сомкнувшись, тут же отлетали друг от друга. Он смотрел, как мирно дышит Ян, чуть приоткрыв рот, освещаемый слабеющими отсветами очага. В тот миг, впервые за весь день, страх сменился робкой надеждой, что все наладится. Что утром Ян проснется как ни в чем не бывало, ужаснется пережитому и поклянется в жизни больше к хмелю не прикасаться. А потом они вместе отправятся наружу с паном Конопиштским. Как следовало молиться? На латыни ли, на чешском? Индржих зашептал, не разбирая, на каком языке, какими словами. Не отводя взгляда, он молил, чтобы господин выздоровел. Чего бы это ему ни стоило. Он отправится паломником в Святую Землю, пожертвует все, что скопил, Сазавскому монастырю, будет строго блюсти Великий Пост, даже если очень хочет мяса. Ради того, чтобы снова увидеть, как Ян смеется. Молитва замерла на губах, когда Птачек вздрогнул во сне и судорожно стиснул ладонь. Приоткрыл глаза, часто дыша. — Я с тобой, Ян, — откликнулся Индржих, сжимая руку в ответ. — Что, не спится? Еще хочешь послушать? Веки подрагивали, а в пристальном взгляде читалась тяжесть. Ян будто заглянул туда, куда не следовало смотреть. Понял что-то, от чего глаза потеряли прежний блеск. Но не мог этим поделиться. Мог только смотреть, не отрывая взгляда. Бледное лицо с наросшим пушком щетины казалось восковым, на нем жили лишь глаза. — Что ж тебе рассказать-то дальше, не Лихтенау же зачитывать, — задумался Индржих. И вдруг понял: — Ты говорил, по моим песням скучаешь? Раз хотел — спою! Уж прости, я пьяным лучше запеваю, так что слушать будет тяжко. Так что думай, как скорее выздороветь, чтоб меня заткнуть. От того, как едва заметно, но все же отчетливо Ян закатил глаза, дурной смешок пролез меж губ. Хотелось бы его подразнить какой-нибудь глупостью: спеть про девок и вино, про дальнюю дорогу, еще лучше — про коня верного, и как его подковывать… Но болело сердце. Не ложились на язык веселые слова. Вспомнилось то, что он знал очень давно — песня, которую напевала мать порой, вычесывая пряжу, задумчиво глядя вдаль. Помедлив, Индржих запел, не попадая в мотив, скорее, просто тихо монотонно гудя: — Мой любимый — отрок мирры, окрылен сияньем дивным, Нет милей его по миру, я в плену его давно. Белый, ладный, светлоликий, ясен, как июньский день. Сердце бьется, сердце ищет: как же жить, где его тень? Коснулась мягким крылом мысль — о ком думала, о ком тосковала мать, затягивая эту песню? О котором из его отцов? А может, ей просто нравился струящийся, будто парча, нежный мотив, тоскливый и одновременно задушевный, и не было здесь никаких тайн. Его низкий голос, конечно, не сравнился бы с мягким напевом матери, который легко вплетался в шепот липовых ветвей. Но Индржих пел, как умел. Подзабытые слова всплывали, как листья из ручья, с каждой строкой: — Пойду по следам его шагов, спрошу у ветра, у дубов: «Где ты, свет мой, сокол мой? Мне невмочь, яви лик свой. Кто видал, кто слышал, люди, кто похитил мое сердце? Будто птица, тоска внутри груди все ищет дверцу» Ян присоединился — поймав простенький напев, он тоже едва слышно гудел, недолго, на выдохе. Слышать, как он подпевает, было приятно, так что Индржих запел тише, медленнее, давая возможность подладиться. Было приятно отдаться звуку песни, не думая ни о чем, глядя в трепещущие, крохотные огоньки очага. Она успокаивала. Ночная прохлада лилась из окна, дождливая свежесть развеивала последние следы травяного марева. — Но в ответ меня пленили, за руку схватили в час глухой ночной, Взглядом властным, точно звуком, молвили: «Идем со мной». «Господин ли ты?» — гляжу. «Куда путь?» — я вопрошу. «В край во снах, где ждет тебя любимый твой» Песня закончилась, и Индржих сожалел об этом. Ему понравилось теряться в монотонном ритме. Вздохнув, он объявил, оборачиваясь к господину: — И это я только начал. Хотел сказать что-то еще, но запнулся о взгляд, направленный навстречу. Ян смотрел мягко и тепло. В ясных, будто небо в летний день, подрагивающих глазах, был один лишь свет. Смотрел на слугу, будто не мог налюбоваться. Ни тени страха и тоски не осталось на его лице. Можно ли было исцелить одной лишь песней? Он не был ни святым, ни чудотворцем, но вдруг? Приободрившись, Индржих крепко сжал расслабленную руку в своей, положил поверх вторую. — Значит, буду дальше петь. Уголок губ Яна дернулся, поощряя. И оруженосец запел дальше. На этот раз то, что наскреблось в глубинах памяти: и любимую корчемную песню Птачека, и гимн из Псалтиря, и песенку кузнецкую с простым, удалым ритмом. Даже дружинницкая частушка о том, как весело по полю скакать и головы сносить, на язык подскочила. Что угодно, лишь бы не слушать тишину, скоротать темный ночной час, забыться в неверном миге, когда верилось, что наступит утро. Напевая, он то и дело бросал взгляд на господское лицо. Ян продолжал улыбаться, чуть прикрыв глаза. Его теплая рука расслабленно лежала в горячих, влажных ладонях. В какой-то момент Индржиху подумалось, что уж пора бы обтереть их от пота, а то еще чуть-чуть, и капать начнет. — Что скажешь? — спросил он, заглядывая пану в лицо. На том все покоилась ровная, благостная улыбка. Ответа не было. Индржих замер. — Ян? Тот не отозвался. Не пошевелил пальцами, не дернул губами. Даже глазом не моргнул — те больше не блестели. Продолжал лежать с печатью онемелой улыбки на лице и смотреть сквозь приопущенные веки. Индржих сжал теплую ладонь. Не отрывая взгляда от лица, потянулся за второй, за правой, коснулся ее, робея. Она оказалась прохладнее, чем та, что он держал. Тогда Индржих сложил ладони вместе и, не отпуская их из руки, потянулся за кружкой. Поставил на неподвижную грудь и налил туда воды из кувшина. Склонился, смотря, не мигая, сжимая ручку кувшина так, что та впилась в ладонь. Но сколько ни смотрел, затаив дыхание до боли, гладь осталась неподвижной. Ян больше не дышал. Осознание накрыло пустотой. Сделать вдох вышло не сразу. Что-то стукнуло по коленям, холод воды пропитал шоссы. Индржих сжал ладони обеими руками в слепой надежде, что их еще можно отогреть. В надежде, если он помолится усердно, коснется их губами, отдаст свое дыхание, они снова потеплеют. Но на ум не приходило ни одной молитвы, в нем сгущалась бессловесная тьма. Он не был ни святым, ни чудотворцем, ни даже рыцарем. Он был никем и не мог ничего. Индржих вжался в безвольные пальцы лицом и ощутил, как щеки коснулся лед. Открыв глаза, увидел белесый отсверк обручального кольца. Трясущимися пальцами скрутил его и бросил прочь, прочь, прочь от руки, из которой оно похищало остатки тепла. Склонился вперед, касаясь груди лбом, роняя с нее бокал. Съежился, подтягивая ноги, сворачиваясь поверх тела. До самого утра не смог издать ни звука, коченея рядом.

***

К полудню дружина и ополчение пана Птачека покинули замок, возвращаясь домой. Женщина, чье алое платье сменилось на черное, смотрела в глаза и спрашивала. Не о том, как умер ее господин. Не о том, что говорил. О соборовании — успели ли провести. Из груди сам собой истек смех, и женщина поежилась, отводя взгляд. Только потом спросила, как же умер. Больше не донимала, занялась поминками и похоронами. Прощание с телом не заняло много времени — к вечеру прибытия оно было омыто и готово к церемонии. Все вассалы были в сборе для прощания, так что уже через день прошло погребение. Поверх тела, столь же бледного, как и саван, в который его замотали, надвинули могильную плиту — еще без барельефа. Под сводами костела, вокруг него, по всем окрестностям разлетался плач колоколов. Звучал ангельский хор заупокойных молитв. В пятнадцать лет наследник принял должность господина над Пиркштейном и Ратае, владыки Польны. Раздались первые указы. Оставаться в замке. Охранять ближайшие окрестности. Поддерживать порядок. Они звучали голосом, так похожим на голос Яна, но тому не принадлежали. Они исходили от его жены, что была бледна от ужаса — новости, приходившие с округи, были одна страшнее другой. Прага продолжала гореть, все ярче с каждым днем. Королевские крепости при столице осадили со всех сторон. Под Некмиржем восставшие наголову разбили панское войско… Индржих плохо запомнил остаток того месяца. Белым-бело стало после смерти Яна, и зимний покой сковал землю в день, когда прошла последняя заупокойная месса. Индржих наблюдал, как замирает течение реки и укорачиваются дни. Порой он спал, но вместо снов виделась беззвучная тьма. Будто лежал на дне Сазавы и наблюдал, как нарастает лед, скрывая свет в холодной мгле. Спервоначала мнилось, что Ян никуда не делся. До сих пор стоял конь в стойле, покоился тренировочный меч на стойке, а одежда, забытая в сундуке оруженосца, источала его запах. Никуда не пропали тщательно начищенные доспехи и пузырьки с разнообразными маслами, которые пришлись пану по духу. Казалось, стоит завернуть за угол, и он будет там: стоять на крепостной стене, любоваться лесом и предвкушать рождественскую охоту. Ян чудился везде: в замке, где жил, в лесу, где охотился, в корчме, где пил. Куда ни оглянись, везде была его тень, непрошенные воспоминания, что дергали за сердце. Ратае был полон им. Но время шло, а он все не возвращался. Его не было в пиршественном зале, купальне или покоях. Он не приходил на ристалище. Самоуверенный голос не разносился по двору, смех не звучал по коридорам. О нем говорили люди, упоминали в разговорах. По миру разошлась достойная легенда о коварной и скоропостижной хвори, что скосила господина после битвы. Сама длань Божья покарала или, напротив, миловала, смотря как расценить хаос, воцарившийся вокруг. Индржих слышал, как жена Яна рассказывала о надгробье, которое заказала. Мастерски исполненный барельеф, достойный господина. Но не хотелось переступать порог костела, чтоб посмотреть. Там не было его хозяина. Там была лишь тишина. Ходил по земле и сын, похожий до дрожи. Индржих не мог смотреть ему в лицо. Едва мог слушать его голос. Будто фальшивый грош, более полновесный и звонкий, чем настоящий, что истерся от прикосновений. Было боязно перепутать. Яна больше не было нигде, но при этом он был всюду. Тепло возвращалось в мир, день становился длиннее, а снег убегал с распухшей от влаги земли. Подступала весна. В день святого Патрика император объявил крестовый поход против восставших, и новости облетели богемское королевство. Индржих слышал, как рыдает мать, прося сына беречь себя, ведь он у нее один, последний в их роду. Молит скорей жениться, обзавестись наследником. Женщина то пряталась за спину сына, то закрывала его грудью от всего. Все повторялось. Юноша со светлыми волосами и голубыми глазами сопротивлялся скорому браку и утверждал, что у него хватает и других забот. Беззаконие, залившее окрестные земли. Беженцы, стекающиеся в Ратае. Казалось, еще чуть-чуть, и выглянет навстречу тот, к кому вели эти повторы. Но с каждым днем надежда отступала. Индржих видел, как медленно, но верно тень прежнего господина растворялась в свете солнца. На коне восседал сын. Доспех тоже подогнали под него. Тренировочный меч убрали с ристалища. Скляночки с маслами разобрал лекарь. Запах выветривался с одежды. Не вышло бы измерить, что больнее: чувствовать незримое присутствие рядом или ощущать, как оно истаивает бесследно. В замок явился друг Яна — громогласный и напористый. Он просил о помощи. Его крепко побили при Судомерже, а волнения лишь набирали силу, противники учились и становились грознее, обзаводились сторонниками. Индржих наблюдал, как женщина в алом шипела на мужчину, гнала прочь от сына, но тот лишь смерил ее грозным взглядом. И назвал юношу сыном своего отца. Спросил, не хочет ли тот отомстить. Забрезжило в мыслях, будто первым лучом после долгой ночи. Но не утренним — грозовым. Было еще, что он мог сделать. Было, куда мог идти. И путь лежал прямо перед ним, следовало лишь ступить. Сын Птачека помедлил, остановив мать взмахом руки. И сказал, что у него есть долг перед своими людьми. Ему важно быть рядом с ними, а не в разъездах по чужим краям. И что дружина ему нужна здесь. Но из уважения к крестному, памяти об их крепкой дружбе с отцом, он выделит в помощь один опытный отряд. Друг Яна недовольно фыркнул — он чуял навязанную сделку. Но отказываться не стал. Коротко кивнул и вышел из зала. Юноша с лицом Яна обернулся к матери, что обратилась с немой мольбой. Он сказал ей что-то доброе и успокаивающее. Ее лицо смягчилось, и она тоже ушла. Сын Птачека обратился к гетману и попросил выбрать, кого отправить на подмогу крестному. Индржих назвал первое имя, что пришло на ум. Кого-то из десятников. Они все были смелы и опытны, все могли сражаться бок о бок с другом Яна, как и тогда. — Я поеду с ними, — добавил он. — Никак нельзя, — незамедлительно откликнулся юноша, будто бы и ждал этих слов. — Гетмана своего я от двора не отпущу. Звание, которое дало возможность защищать Яна, быть рядом с ним везде. Сейчас оно тянуло на дно, будто железные оковы, притягивало к месту, где душили воспоминания. Вся ценность должности ушла вместе с господином, что ее даровал. — Тогда я больше не собираюсь быть гетманом. Простые и честные слова. Пустые, неразъясненные. Сын Яна смотрел в ответ. Индржих не видел, как именно — он все еще не поднимал лица. Однако заметил, как напряжен юноша, как немой вопрос разлит по всему телу, что вытянулось в оторопи. Чувствовал, что придется объясниться, хоть как-то. — Я должен уехать. Мне… невыносимо оставаться. Перехватывало горло. Он выразил боль, и та ожгла гортань. Объяснить не вышло бы. Оставалось надеяться, что поймут и так. — Вижу, — едва слышно произнес сын Яна. Совсем как отец, прочитал все взглядом, по лицу. Что уйдет, неважно, как. — Тогда я… Я принимаю твою отставку, гетман. Слова отзвучали под потолком зала. Тело наполнилось легкостью. Словно порвалась нить, что сцепляла с речным дном. Здесь, в Ратае-над-Сазавой и ее окрестностях, осталось все, что он когда-либо любил — и все это было мертво. Юноша, помедлив, сделал нерешительный шаг, протянул руки навстречу. Жест был знаком, но раньше, чем разум, его распознало тело. Задеревенело в ожидании чужого объятья. Сжались кулаки. Индржих зажмурился, склонив голову. Было страшно, что руки сами потянутся обнять в ответ. Его не коснулись. В наступившей тишине раздался шаг прочь. — Ты свободен, Индржих, — прозвучало напоследок.