БУРЯ / Ioannes Climacus - Pentecoste / 28.03 - 20.05

Дубовый стол в главном зале всегда был пуст. Даже когда на нем стояли обеденные блюда, лежали домовые книги со счетами или же были разложены доспехи — как сейчас. Этот стол был настолько огромен, что, как ни старались служанка-кухарка, да и сам Бартош, он оставался слишком пустым. Равно как и дом — большой и семейный, с несколькими спальнями, в которых рыцарь спал по очереди, пытаясь понять, какая больше ему по нраву. Так и не понимал. В одной было гулко, в другой — глухо, а в еще одной спальне скрипело и потрескивало. Нигде тишина не была уютной. Сегодня был редкий день, когда вместо молчания в главном зале звучал чужой голос. Юный Линхарт — отпрыск Парцифаля, которого он взял в оруженосцы по дружеской просьбе, — таращился на разложенную броню и весь потел, несмотря на холод в доме. Насколько отец был хладнокровен и собран, настолько его белобрысый сын витал в облаках. Но рыцарь верил, что не все безнадежно. Поучится года два-три, и можно будет отдавать кому познатнее, освободив место под того, кто ему лично пришелся бы по душе. — Кому ты должен отнести поддоспешник? — Бартош опирался ладонью о стол и постукивал кончиками пальцев о полированное дерево. — Пану Томашу, портному. — А кому — кольчугу? — Пану Яну, броннику. — Шлем? — Пану Бейдржиху, платнеру. Он вызубрил имена и род занятий, но все никак не мог связать, какой элемент доспеха кому нести. Слишком велик был список всего, что потрепали в недавнем бою. — Нет, Линхарт, Бейдржиху ты относишь, только если кого-то из тех, кто работает с железом, не будет. Так кому ты должен отдать шлем в первую очередь? — Пану… пану… — мальчик отчаянно морщил лоб. — Пану Августину? — Угадал, — Бартош оттолкнулся от стола, выпрямился. Потер ладони друг о друга — следовало бы кликнуть поденщика с огорода и попросить затопить очаг. — Что ж, не страшно. Если ты Томашу кольчугу выдашь, он тебе быстро объяснит, куда ее должно отнести. Но если не хочешь перед каждым ремесленником в Штернберке позориться, лучше запомни здесь. — Понимаю, пан Бартош. Но почему не отдать все в цех, мастеру Франтишеку? — мальчик смотрел с надеждой в бледно-зеленых глазах. — Я так делал, когда у отца пажом служил. У него поденщик сам разносит. Да потому, что поденщик за то гроши брал. А к чему платить больше, если можно сразу отнести деталь к тому, кто ей занимается? Но если б Бартош так ответил, Линхарт бы не понял. Гроши? Они у него имелись всегда, это легко читалось по ладно скроенной одежде из дорогой ткани. Скажи рыцарь так, его наставления бы влетели в одно ухо и вылетели, как деньги из пухлого кошелька на поясе. — Потому, Линхарт, — терпеливо ответил рыцарь, — что ты знать должен, кто чем занимается. И если в походе у тебя шлем сломают, ты его не кузнецу отнесешь, а шлемщику, который починит так, что шлем тебя еще не раз спасет. — Понимаю, — горестно вздохнул мальчик, — что там, почти юноша, у него голос ломаться скоро будет. — Ну, я вроде все запомнил. Могу в телегу относить? — Можешь. Отнесешь — вернись ко мне, не уезжай сразу. Глядя на то, как радостно снует Линхарт, перетаскивая броню по одной детали из зала во двор, Бартош ждал момента, когда придется сказать, что конные доспехи и сбрую тоже необходимо отвезти на починку.

***

Шли последние дни зимовки у замка Штернберка Сазавского перед отправлением в Бенешов. В оврагах еще лежал грязный снег, но непроходимое месиво дорог подсыхало, крепла зелень озимых. Позевывая, Бартош щурился на рассветное солнце, встававшее над молодой свежестью холмов, пока конь шел по луговой стежке. До замка ему было всего ничего. Он не один встал до рассвета. Спускаясь с холма в деревню, Бартош проезжал мимо людей, расходящихся в поля, и телег, расползавшихся за припасами, материалами и другими людьми. От Сазавы веяло снежной прохладой, на ее каменистых берегах до сих пор виднелись темные ледяные осколки. Рыцарь завернулся в плащ покрепче, вдыхая утреннюю сырость. Размышлял, куда б отправиться первым делом: на кухню, чтоб подкрепиться глотком горячего вина, или на ристалище? Решил, что на кухне разморит, и оттуда уж он выйдет с неохотой. А потому, когда пересек мост надо рвом, свернул налево — в просторный внешний двор. Все здесь было привычным и, откровенно говоря, более родным, чем дом в Дранёвицах. Казармы, арсенал, конюшня, ристалище… Он знал, как вести себя в каждом уголке двора, где стоять и что делать. В доме же чувствовал, будто пытается влезть в ботинки с чужой ноги, слишком просторные для него. Не знал, куда деться. Так что приехать в замок на рассвете было нисколь не в тягость. К тому же, на ристалище уже были люди, и ему не пришлось бы ожидать сборов в одиночестве. Несколько сгрудилось вдоль ограды, а на самом ристалище находились двое… нет, трое — третий сидел у ограды. Тех, кто стоял снаружи, Бартош знал постольку-поскольку — оруженосцы, рыцари Симон и Георг, что доехали спозаранок. Еще пара незнакомых бойцов. Но взгляд привлекли в первую очередь трое на ристалище. Приметный ваффенрок на одном из стоявших — желто-черный. Бартош знал, что пан Петр прошлым днем поехал в Ратае-над-Сазавой. Значит, оттуда все-таки пришла подмога. Теперь-то, после разгрома на Судомерже. И в каком же количестве и составе? Обозрев внешний двор, Бартош не мог дать точного ответа. Но предположил, что в малом — не так много чепраков в цветах Липы сушилось у конюшни. Второго человека Бартош опознал с легкостью — пан Бенеш из Тихонице. Произведенный из кастелянов в гетманы, он буквально раздувался от гордости и бурливших в нем сил. Он вставал раньше всех прочих воинов в замке, командовал как римский генерал, а уж его усердию в обучении войск мог позавидовать любой университетский наставник. Единственно только противники, судя по последней битве, срать хотели на все его старания, а оттого Бенеш назначил воинские учения на сегодняшний день для всех, кто не лежал в лихорадке. И новоприбывшие тоже на них бы попали. Бенеш с бойцом из Липы о чем-то переругивались, их голоса звучали во дворе, будто жужжание рассерженных шмелей — низко и неясно. Третий в их спор не вмешивался, равно как и прочие, кто стоял вдоль ограды. Подъезжая к конюшне, Бартош увидел, что пара стражников давно уже грела уши на крепостной стене, разглядывая спорщиков на ристалище — они переминались с ноги на ногу, пытаясь согреться, и перебрасывались короткими фразами, вслушиваясь в голоса: — Ну теперь-то он уж победит. — Не, заробеет, липского выставит! — Так он не хочет. — Перехочет. — Да ты глянь, там коса на камень… Приметив Бартоша, они зашушукались тише, но яростнее. Рыцарь завел коня в стойло, где оставил на попечение конюшего. Сам же пошел к ристалищу. Те, кто собрался вокруг, помалкивали, в отличие от болтливых стражников. Коротко здороваясь с наблюдателями, рыцарь привлек внимание Бенеша: — Бартош! — тот махнул рукой. — Давай сюда! Боец в цветах Липы оглянулся, и Бартош понял, что это один из десятников ратайской дружины. Широколицый, темноволосый, с насупленными бровями и колючим взглядом. Не знал его имени. — Утро доброе, Бенеш. О чем спор? Зайдя на ристалище, Бартош наконец разглядел третьего, сидевшего в тени ограды и смотревшего в сторону замка. На нем был добротный, крепкий, хорошо начищенный и отшлифованный доспех. Но без гербового ваффенрока, с которым, сколько бы его Бартош ни видел, до того не расставался, ни на поле битвы, ни в конопиштском замке. Только на мизинце правой руки тускло поблескивал истертый перстень с гербом Липы. — Да нет здесь спора. Правда же, пан Милош? — осклабился Бенеш. По его лицу, белому от ярости, и голосу, нарочито вежливому, легко было сказать, как на самом деле он хотел бы обратиться к собеседнику. — Ваша правда, пан Бенеш, — зеркально ощерился мужчина. — О чем тут спорить? Вы и так знаете, на что наш бывший гетман способен. — Бывший? — повторил Бартош, не удержавшись. Да что тут вообще происходило? — Бенеш, удружи, давай-ка с самого начала объясни, что я пропустил за вчера. — Конечно, друг мой, — медовым голосом отозвался штернберкский гетман и отвернул лицо от звериного оскала. — На подмогу юный Птачек выдал нам отряд пана Милоша. А Индржих решил к нам перебежать, как наемный боец. Вот я и хочу понять, на что он способен. Куда ставить, в обозную охрану или в клин. Нужно его в бою увидеть со стороны перед учениями. А пан Милош упрямится, помогать не хочет. Индржих — отказался от поста гетмана? От одной из наивысочайших должностей, куда мог забраться человек из крестьян, без рыцарского пояса? Да еще ради того, чтобы сражаться как обычный наемник в дружине пана Петра? Почему? В голове гудело, одна нелепая догадка сменялась другой, еще более нелепой. Пока Бартош пытался понять услышанное, взгляд Бенеша изменился — из яростного в воодушевленный. — Я рад, что ты так рано приехал, Бартош, — шагнув ближе, он хлопнул рыцаря по плечу. — Ты всегда меня очень выручаешь. Выручишь и сейчас? — Чем же? Он легко бы догадался, если бы не пытался осознать, что чувствует, узнав, что они с Индржихом будут сражаться на одной стороне. В одном войске. Кажется, когда-то он об этом мечтал. Но сейчас? Что он чувствовал сейчас? — Сойдись с новым бойцом в бою. А чтоб всерьез, давайте до первой крови. Бартош уставился в ответ. Все мысли вылетели из головы. Теперь там звенела пустота. — Кто, я? — переспросил он. — Ты просишь об этом — меня? И вот сдалось сегодня приехать раньше. Мог бы встать не на третьих петухов, а позже. Объявиться, когда Бенеш бы уже переупрямил десятника или выцепил кого другого. Да хоть бы кого из стражников на стенах! Бенеш ничего не знал — лишь то, что Бартош сам озвучил перед пасхальной охотой, год назад. Не мог знать, что они оба не хотят сражаться всерьез. Об этом знали только они двое, а третий, кто мог бы еще раз расхохотаться над происходящим, спал вечным сном. Но, судя по тому, как помешкал мужчина, как проступило на лице недоумение, что-то все же проскользнуло в голосе Бартоша — что-то, чему он и сам легко мог дать название. Злость. — Да, тебя, — сдвинув брови, гетман убрал руку с чужого плеча. — Не в обиду тем, кто за оградой стоит, но ты один из лучших, если не лучший. И ты мне друг. Потому и прошу. «А мог бы приказать» — ясно звучало меж слов. Это ж насколько зудела прищемленная когда-то гордость? Боялся, что главенство поставят под сомнение? Что на его место предпочтут другого гетмана — того, чья дружина славилась результатами? Он должен был помнить, что Индржих не хотел сражаться с тем, кто ему помог. И все равно принуждал. Ему бы самому в бой пойти, чтоб оценить навыки бойца на своей шкуре. Но увиливал, имел право так сделать — не к чести было гетману с наемным мечом сходиться, у него для того было множество подчиненных. Ведь знал же, что не потянет сам, вот и удружить просил. — Che marciо, — шевельнул губами Бартош. — Меч? — ослышавшись, повторил гетман. Венецианский ему был неизвестен. — Без щитов будете биться? Отказаться бы не помогло — Бенешу ничего не стоило позвать кого-нибудь еще. Он только попусту бы испортил их налаженные отношения. Пусть лучше так. — Да, без щитов. Услышал звяканье и шорох — Индржих молча ухватился за ограду и поднялся на ноги. Среди людей, стоявших снаружи от ристалища, наконец поползли шепотки, будто морось по доспеху. — Ты прямо сейчас готов? — поднял брови Бенеш. — Не торопись, ты ж только приехал. Разомнись. Может, вина тебе с кухни попросить? Чем дольше затянет, тем больше людей здесь окажется. Свидетелей, которые увидят бой и разнесут весть о главенстве над человеком, который его когда-то победил. Ни о какой заботе речи не шло, лишь о репутации. — Милош, шлем и койф, — сухо распорядился бывший гетман, подбирая перчатки, лежавшие рядом, в грязи. Десятник, кивнув, ушел. Значит, до первой крови, легкого ранения. Или же до выбитого из рук оружия, что было бы равнозначно. Нелегкая, но осуществимая милость. — Да, сейчас, Бенеш, к чему тянуть, — рыцарь перевел взгляд на людей, наблюдавших из-за ограды. — Панове, может чей оруженосец мне подсобить? Георг, твой здесь? — Конечно, пан Бартош, — откликнулся тот. — Каджик, неси доспех! Чужой оруженосец убежал прочь. — Что ж, значит, сейчас, — пожал плечами Бенеш и отвернулся, выходя с ристалища. — Удачи, Бартош. Индржих встал посреди ристалища. Он проверял завязки доспехов. Самостоятельно, без оруженосца, которым, видимо, так и не обзавелся. Движения — неторопливые, деловитые, — не выдавали никаких душевных метаний. Лицо было спокойным. Индржих не поднимал глаз навстречу, не встречался взглядом. Его словно бы здесь не было. Странное ощущение коснулось мурашками. Слишком занятый собственными переживаниями, Бартош только теперь вдруг понял, насколько неестественным выглядело поведение Индржиха. Он не спорил, не упрямился, даже слова не сказал. Просто ждал, когда выберут соперника. Это шло вразрез с тем человеком, которого он знал. Да, Индржих мог измениться за много лет, но когда краем глаза Бартош замечал его в конопиштском замке или они столкнулись на переговорах — он не видел того, кто стоял сейчас перед ним. Он не видел того, кто стоял перед ним, потому что там никого не было. — Пан Бартош! — запыхавшийся оруженосец уронил мешок с доспехами рядом, и громкое звяканье вырвало Бартоша из замешательства. — Ваш плащ, позвольте… Отвлекшись, рыцарь позволил помочь облачиться в доспех. Не конный, а тот, что попроще, бригантину, да наручи и поножи попроще. Их он держал при замке Петра как запасные. Латанные столько раз, что, верно, не имели ни одной изначальной пластины или клепки, они служили верой и правдой много лет. Ими обзавелся еще до отъезда из Богемии. Да на бацинете уж не единожды менял поизносившееся забрало. Милош, неспешно вернувшийся на ристалище, протянул бывшему командиру койф и шлем. Индржих надел их и опустил забрало. Бартош столкнулся взглядом с десятником. Тот глядел на рыцаря с безразличием и словно бы некоторой жалостью. Дернул головой и молча вышел с ристалища, пока Каджик споро подвязывал наручи. Индржих стоял неподвижно, будто статуя, пока оруженосец заканчивал облачать рыцаря в доспех. Лишь едва заметно вздымались и опускались плечи от дыхания. В щели забрала было темно и пусто. Значит, случилось, как он и предположил, впервые услышав о произошедшем. Пан Птачек забрал его с собой, не оставив ничего. Брали тоска и жалость от этого зрелища — будто от мертвеца, выброшенного на берег ледоходом. Не хотелось смотреть дольше, чем нужно. А потому рыцарь решил, что не будет затягивать сражение, как бы когда-то ни хотел узнать, чему выучился Индржих. В подобном бое им обоим ни интереса, ни пользы. Дождавшись, когда шлем окажется на голове, Бартош опустил забрало. Напоследок вручив меч, оруженосец подхватил вещи и скрылся с поля. Зрители разошлись вдоль ограды, их голоса сливались между собой, будто речные струи. Бенеш, расположившийся там же, объявил условия и начало. Бартош поднял меч и двинулся навстречу. В каком состоянии ни находился бы противник, к нему следовало отнестись с уважением. Будь он ветераном, юнцом или даже забавляющейся девицей, что решила поиграться со сталью, всегда следовало провести разведку. Один-два удара, отступить, снова сойтись, наблюдать за стойкой и движениями. Лучше переоценить навыки соперника, чем недооценить. Тем более в отношении бывшего ратайского гетмана. Блоки, что поставил Индржих в ответ на пробные, почти что ученические удары, были чисты. Чисты от всего: ошибок, неловкости, мыслей. Движения — равномерны, в них не было ни спешки, ни медлительности. Пусть разумом соперник был не здесь, но его тело знало, что происходит, и даже во сне бы отбило эти легкие удары. Равно как и Бартош без усилий ушел от ответного касания меча — ровного, почти что ленивого. Он не стал затягивать с тем, к чему стремился изначально. Короткий ложный удар сверху, что перешел в горизонталь, с ударом по кистям, защищенным перчатками. Простая, легко читаемая попытка выбить меч из рук. Ее бы поняли все — и соперник, и зрители. В ответ сбоку обрушился удар — Бартош едва успел подставить меч. Конечно же, противник не сдался бы так легко, не с его опытом… Но он должен был понять, к чему вел рыцарь. А потому Бартош не стал отступаться. Он довернулся и перехватил свой меч за лезвие — таким образом, чтобы заблокировать чужое оружие меж латных перчаток. Усилил давление, чтобы выкрутить меч из рук. Лишь на миг почудилось, что соперник поддался, ослабил хватку, и секундой спустя все будет кончено спокойно и бескровно, бесславной, но безболезненной потерей оружия. Не было ведь ничего страшного в том, чтобы потерять меч в их бою — так или иначе, не настоящем. Он думал, что будет ломать трупное окоченение, но вместо того ощутил, будто пытается гнуть железо. Индржих не склонился навстречу, подчиняясь мягкой силе, что выворачивала меч из рук. Нет, он подшагнул вплотную и ударил в лицо гардой, да так, что, казалось, весь доспех зазвенел. Дернул лезвие из ослабевшей хватки, высвобождаясь. Им обоим следовало отступить, сделать паузу, вернуть расстояние, необходимое для чистого удара. Так и попытался сделать Бартош, но не успел. Пришел мощный удар по диагонали, снизу вверх. Не такой сильный из-за короткой дистанции, не такой точный, чтобы нанести ранение. Но достаточный, чтобы ощутить всем телом, ошеломить. Будто на драке в подворотне, грязной, без правил. Что происходило после этого первого удара, он осознал уже после боя, когда пытался понять, что пошло не так. Расстояния едва хватало, чтобы атаковать или защищаться, что Бартош и пытался сделать, более не понимая, что происходит — почему-то перестал видеть половину происходящего. Удары шли безостановочно, и лишь часть из них успевал остановить, но никак не успевал ответить. Меньше всего хотел ощущать то, что звенело в этих ударах. Оглушающая боль и ярость. Откуда они взялись, что их вызвало? Не знал. Он считал, что вышел навстречу пустоте, но попал на поединок с бурей. После короткого замешательства Бартош осознал, что забрало перекошено и полязгивает, пока он пытается защититься и отступить — вероятно, одно из креплений сломал тот удар гардой. Так он потерял половину обзора, а видеть происходящее было жизненно необходимо — чувствовал, что, уступив, может погибнуть, как в настоящем столкновении со стихией. Он обратился к столь же грязному приему — поймав один из сокрушительных нисходящих ударов в блок, пнул в пах. Пока Индржиха шатнуло прочь, схватился за перекошенное забрало и, дернув посильнее, отломал, бросил прочь. Затем Бартош направил меч от головы к сопернику, готовый встретить бурю с открытым лицом. Индржих стоял и смотрел. Все так же темно было под забралом, но рыцарь чувствовал взгляд — впервые за все это время на него по-настоящему смотрели в ответ, на единственный не покрытый броней участок тела. Соперник не шевелился, замерев в непонятной, неправильной стойке, с мечом у земли. Лишь тяжело дышал под шлемом. Будто зверь, что хотел наброситься, низко рыча и обнажив клыки. Бартош не отрывал взгляда, следя за движениями, готовый блокировать и нанести удар в ответ. Внутри не осталось места ни жалости, ни тоске, их сменила полная сосредоточенность на противнике. Исподволь клокотало предвкушение. Дыхание сушило губы. Тянулись молчание и неподвижность. Затем Индржих выпрямился — медленно, будто бы с усилием. Отвернулся в сторону и поднял забрало, открывая блестящее лицо. — Первая кровь, — произнес он, смотря на кого-то из зрителей. — Довольно. Было неожиданным снова услышать человеческий голос, да еще такой спокойный. Нет, не спокойный — тщательно контролируемый. Все еще на волоске от того, чтобы пустить оружие в дело. Бартош опустил меч, но был готов, если придется, снова вступить в бой, поймать взгляд. Теперь рыцарь слышал, как шелестят и гудят, обсуждая их бой, голоса вокруг ристалища. И как молчит Бенеш, не оспаривая слов бойца. Тело болело от ударов, что пришлись по доспеху. Бартош не чувствовал ни ран, ни переломов. Так почему же соперник считал, что кровь пролита? Ощутил, как щипнуло у глаза от капли, что сбежала со лба. Подняв латную перчатку, отер левую скулу — на металле остался мутный развод. Кровила царапина от забрала, которое он в спешке выломал и отбросил. Индржих вернул незапятнанный меч обратно в ножны и взялся за шлем, снимая его. Сунул под мышку. Дернул завязки койфа и снял следом — показались темные, слипшиеся от пота неухоженные лохмы. Пошел к выходу с ристалища. Кинжально-острый отсверк его глаз снова потух, будто бы его и не было. Можно было продолжить бой, сославшись на то, что это лишь царапина, к тому же, появившаяся случайно. Но Бартош не хотел. Ни снова сражаться с бездушным телом, ни сходиться в бою с болью во плоти. Все, чего ему сейчас хотелось — это выпить горячего вина с сушеными яблоками и умыть лицо от холодного пота и крови.

***

Сегодня ее духи на ландыше были особенно сладки. Почти что похотливы, учитывая Вербное воскресение. Слушая проповедь священника, что призывал паству, собравшуюся в костеле Чески-Штернберка, к мужеству и надежде, Бартош старался дышать не слишком глубоко. Его мутило от того, как свивались вместе запахи ладана, пота и духов, будто в крепкую паклю, что забивала нос. Он не знал ее имени, но знал, кем она может быть. Вдова кого-то из ремесленников в одном из цехов города. Верно, портного — очень уж изящен был крой ее одежд, которые она меняла каждое воскресенье, ни разу не повторившись, с самого Сочельника. В противовес тому шли заношенные туфельки, носки которых выглядывали из-под нарочито длинного подола, и скромные украшения. Она точно знала его имя и статус. Как и многие другие женщины, искавшие себе женихов самостоятельно или при помощи других. Матушка верно говорила — обзаведшись землей, Бартош неизбежно привлек к себе внимание многих. Часть из них, узнав о нем получше, отвернулась. Немолодой возраст, младшинство в наследовании небогатого и незнатного рода, не самый тугой кошель — почти все средства уходили на обслуживание земли и снаряжение, он этого не скрывал. Но кто-то все еще посматривал в его сторону. Мимолетная мысль о матушке отозвалась тяжелой грустью. Она преставилась в канун Сретения, когда все дороги были занесены снегом, и он не смог с ней попрощаться. Даже письмо от брата с печальной новостью, как ни иронично, дошло к нему лишь на праздник поминовения усопших, Радоницу. Речи же о том, чтобы доехать до костела в Скржипеле, где ее похоронили, не шло — не позволяли ни раскисшие дороги, ни пан Петр, державший всех вассалов в боевой готовности. Но Бартош надеялся, что, когда окончатся все эти волнения, он сможет помолиться на ее могиле. Наступила тишина и ударил колокол — освящали дары. Женщина рядом пошевелилась, крепче сжимая перевязанные пруты вербы в руках. Когда же объявили о начале причащения, она легко поднялась на ноги, а из ее рукава выскользнул платок. Простой, невзрачный — выбеленное льняное полотно с вышитыми на нем цветами календулы и именем: Оршила. Ткань источала неестественно сильный, до мерзости яркий ландышевый аромат. Поднимаясь следом вместе со всеми прихожанами, Бартош подобрал его. Ему нравились ее изящные и осторожные заигрывания. В отличие от духов. Но право, он не мог получить все сразу. Он мог лишь насладиться процессом. Пересечься взглядами и тут же отвести на молитвенном шествии. Предложить руку при выходе из костела, на спуске по высоким ступеням. Подать милостыню, словно случайно останавливаясь рядом. И она не оставалась в долгу, одаривая столь же мимолетными и эфемерными жестами, танцуя вокруг незримой границы приличий и не пересекая ее. Они вели безмолвную беседу из призрачных знаков, понятных всем, кто их замечал, но благопристойных. Вот и на этот раз Бартош подобрал платок. Окончилось причастие, прихожане стали расходиться из костела по площади и улицам. Она ждала снаружи, ведя беседу, тихую и наполненную благостью, с пожилой женщиной-компаньонкой. Он набрал побольше воздуха в грудь, прежде чем подойти. — Прошу прощенья, пани, — окликнул Бартош, и прижатая ко рту в притворном изумлении ладонь поведала о радости ожидания. — Вы обронили на мессе. Он не собирался ни забирать платка, ни подменять его своим, давая знак углубить знакомство. Их неуловимые ухаживания были именно тем, что защищало его репутацию. Было лишь досадно думать, что, когда ей надоест, придется искать новый щит от подозрений. В любом случае, он бы не смог дышать с ней одним воздухом. — Простите, что озаботила его вернуть, пан итальянский рыцарь, — улыбаясь, она приняла протянутый платок, едва коснувшись пальцев под тканью. Прозвучал еще раз по-птичьему тонкий голос: — Быть может, вы присоединитесь к нашему обсуждению? — О чудесном Воскрешении Христа, — скрипнула ее морщинистая спутница. Ее глаза были тусклы — она и так знала, что будет дальше. Его ответ был неизменен. — Я еще должен исповедоваться, — отступил Бартош и наконец-то смог сделать вдох. — Да пребудет с вами Господь, пани. Рыцарь не был ярым приверженцем таинства исповеди. Но в редкое из воскресений молодой клирик с вечно убегающим прочь взглядом сдавался чужеземным грехам, которые ему нашептывали.

***

Конопиштский замок возвышался над городком как угрюмая глыба. У вымершего рода Бенешовых, что его возвели, по мнению Бартоша, не было ни капли вкуса, одно лишь желание надежно огородиться от всего мира. Семь башен на четыре стены говорили об этом яснее любых слов. За что еще Бартош недолюбливал замок — так за его размеры. Здесь приходилось держаться поближе к товарищам, чтоб не пропустить ничего важного. Будто муравьи, бунтовщики ползли по владениям пана Петра, с юга на север, от сожженного Градиште к Праге, и нельзя было даже на охоту или в соседнюю деревню выехать, не наткнувшись на группку людей, отдыхающих с дороги. Хоть все они клялись и божились, с ужасом глядя на вооруженных панских людей, что едут к родственникам или бегут от пожарищ, рыцарь никогда не мог знать, не вонзятся ли в спину вилы. В день после святого Исидора они столкнулись с теми, кто был не столь мирным. Сопровождая войско «железных лордов» из Кутна Горы до Вожиц, панские люди не ожидали, что утром большую часть из тех перебьют, а меньшую — возьмут в плен. Отряду пана Петра просто повезло ночевать не в полевом лагере, а замке. К моменту, когда они прибыли на побоище, им осталось лишь обозревать дым с пожарища. В Штернберке было тише и уютнее. Здесь же на дороге, ведшей на самый юг Богемии, помимо людей текли и новости. Волей-неволей, но на ужине в общем зале или на утреннем причастии перед уходом в патруль по панским землям, Бартош ловил краем уха вести, одни других чуднее. Когда они только приехали в Конопиште, весь замок гудел — пражане организовали дружины с капитанами и десятниками, прямо как паны, а правит ими самопровозглашенный бургграф Желиевский, затмив собой Ченека из Вартенберка, что спрятался в Пражском Граде, будто мышь дрожащая. Стоило усилий разобраться в этом слухе: не бургграф, а всего лишь голосистый проповедник, и не дружина с десятниками, а лишь капитаны и их подручные — та же форма самообороны, что бытовала в Праге со времен короля Карла. Впрочем, насчет Ченека слухи едва ль привирали. Чуть позже прошла другая жуткая молва: из города Табор, что вырос на руинах Градиште, вышла толпа и взяла штурмом замок у города Седлец, где предала ужасной смерти владельца замка, пана Ульриха, и всех защитников. Совсем уж кошмарная байка ведала, как еретики выбрали шестерых знатнейших горожан и велели перебить друг друга, а последнего, кто выжил, миловали. Что самое жуткое, Бартош подозревал, что все услышанное было правдой — несмотря на иные мерзкие моменты, которые пересказывали друг другу беженцы и охочие до страстей невежи, ключевые детали оставались неизменными. Подобные истории портили аппетит, да и порой он перед сном долго ворочался, наслушавшись. А уж со сном у него никогда проблем не было. И это при том, что рыцарь делил все байки раза в три, и предпочитал верить в скучнейшую версию произошедшего — так повелось еще с Венеции, когда слышал про архимагические деяния мессера, в то время как видел их бытовую простоту собственными глазами. Переубеждать иных впечатлительных товарищей в том, что у страха глаза велики, тоже подустал. Так Бартош выбрал приходить на ужин позже прочих и потому просыпать утреннее причастие, тайком примешиваясь к нему под самый конец. Ввиду расположения, которое оказывал ему гетман даже после поражения на ристалище, это сходило с рук. Но от пира, что закатил пан Петр на день святого Матфея в честь приезда людей императора Сигизмунда из Кутна Горы, Бартош отказаться никак не мог. Услышать обо всем из первых уст, да и просто развеяться, хоть немного — этого ему хотелось. Равно как и ему, хотелось этого и всем прочим обитателям и гостям замка Конопишты. В зале было не протолкнуться, распахнутые окна под потолком не облегчали сгустившуюся духоту. За голосами едва слышалась музыка менестрелей, коих хозяин отправил в самый дальний угол — их он пригласил лишь для порядка, искусство не ценил. Несмотря на строгий наказ пана Петра пировать в главном зале лишь панам и рыцарям, мелькали лица оруженосцев и десятников. Те собрались, вместе со слугами, во дворе, куда вынесли столы и лавки, но временами просачивались в высокое общество. — Как пообщался с паном Вацлавом? — спросил Парцифаль, расположившийся поближе к музыкантам, куда пробрался Бартош после того, как вдоволь наговорился в кругу знатных гостей. — Великолепно. Хоть кто-то, кто из Праги приехал, ужасы не рассказывает, — уместившись рядом за столом, рыцарь налил в кубок вина. — Да и сам пан впечатление производит достойное. — Точно, тебя ж здесь не было в то время, — хмыкнул друг, вертя в пальцах засахаренную вишенку. — Впечатление-то достойное, спору нет. А ты знаешь, что пан Вацлав вместе с Яном Гусом в Констанцу ездил? — Что-что? — А в одиннадцатом году, когда император с покойным королем, царство ему Небесное, владения делили, за Сигизмунда выступил, — Парцифаль съел вишню и сплюнул косточку на блюдо перед собой. Там скопилась уже приличная порция косточек. — Он из тех панов Дубы, кто за него выступал. Так что не обманывайся его видом, он изворотлив, точно змей. — Кто из нас без греха, Парцифаль, — Бартош подтянул к себе чашу с вишнями поближе. — Кто прошлое помянет, тому глаз вон, в самом деле. Ты послушай лучше, какие вести из Кутна Горы он передал, где император с силезцами стоит. Пан Ченек Пражский Град обратно воротил, да войска богемские туда впустил. Мы в Праге закрепились еще сильнее! — Ченеку доверия мало, — раздался пасмурный ответ. — Он, вроде как, в один из дней Великого поста оттуда же изгонял верных слуг короны, вместе с женами и детьми, кто убежища от еретиков искал. И все их добро себе оставил. — Ты хочешь сказать, отправил подальше из опасного места, которое в любой миг могут осадить, — уточнил рыцарь. — И на сохранность все их вещи взял. Я так это вижу. — Твоя вера в лучшее мне по душе, — улыбнулся Парцифаль. Склонился чуть ближе, понизив голос: — Но я собственными ушами слышал, как пан Петр с пани Перхтой ругались в те дни над письмом из Праги. Под печатью Ольдржиха Рожмберкского пан Ченек призывал не признавать власть императора над Богемией. — Потому что ей правит королева София, — прохладно отозвался Бартош и попробовал вишню, раскусил плотную кожуру. Кислая сладость наполнила рот и связала его. — В чем противоречие? — Он не на то в письме упирал, — качнул головой друг. — Скорее уж, что нужен новый король, посмелее Софии, и им не Сигизмунда стоит выбрать. Вертится, как угорь. Не сегодня-завтра снова Град пражанам отдаст. — Парцифаль, мы с тобой сейчас поругаемся, прямо как Петр с Перхтой, — рыцарь положил косточку в блюдо перед соседом. — Как отдаст, так и будем про него говорить. А пока стоит порадоваться и хорошему, что происходит. Например, что пражане к императору посольство отправили на поклон. Об этом ты еще не слышал, зуб даю. — После того, как пол-Праги пожгли. Монастырь Крестоносцев и в Страгове, кельи монастыря святого Фомы, николаевский костел… Ты б себе свое блюдо взял для косточек, раз за вишню взялся. — Да нет, что-то она мне не по вкусу пришлась, — Бартош поднялся из-за стола. Запил вяжущий привкус вином. — Слышал я, что Пипа Гальский, с которым пан Вацлав приехал, родом из Италии. Я обязан выяснить, правда ли это. — Сомневаюсь, что он уж итальянский помнит. Я вот услышал, что он в Венгрии служил, считай, со времен, когда мы с тобой мальчишками бегали, — пожал плечами Парцифаль. — Но ты выясни, вреда не будет. Умный и проницательный, этот рыцарь порой был чрезмерно меланхоличен. Как ни увещевал его Бартош, как ни пытался подбодрить — к примеру, вестью с австрийской границы, где Богуслав из Швамберка разбил отряд еретиков, на подобные рассказы Парцифаль ответствовал тремя помрачнее. Сожженный замок Раби. Разграбленный монастырь Непомук. Гинек Крушина, который переметнулся на сторону пражан и даже избран капитаном. Общение с Парцифалем походило на ту самую засахаренную вишню — вроде и приятное, но оставляло за собой кислый привкус. Оно было хорошо в меру, и на сегодня эта мера была исчерпана. Пробираясь через толпу, Бартош выспрашивал Пипу Гальского. Его видели то там, то здесь, и направляли в разные углы зала, а потому рыцарь просто позволил толпе и общению увлечь себя в странствие в надежде, что в какой-то миг он сам столкнется с военачальником императора. Но столкнулся он с кое-кем другим. А точнее, этот другой сам в него шатнулся, выбив кубок из рук и окатив остатками вина шелковый камзол. — Прощения прошу, пан Бартош, — тут же завинился широколицый десятник из ратайской дружины. Милош. — Вас не заметил, крадетесь аки кот. Давайте слугу кликну, он вас оботрет… Надеюсь, не попортил я вам одежду, экая она у вас роскошная… Мужчина чуть заметно покачивался, от него разило хмелем. Причитая, он то пытался обтереть рукавом, то оглядывался в поиске слуги. — Не первый и, вестимо, не последний раз этот камзол вином облили, не переживайте, пан Милош, — откликнулся рыцарь. — А вы присесть где-нибудь не хотели бы? — Хотел! — кивнул мужчина. — Вот как раз под окна шел, духота страшенная. А и вы со мной идемте! И, не дожидаясь ответа, уложил тяжелую руку на плечи рыцарю и повел — почти что потащил, — с собой, к лавкам у стены. Вывернуться из его хватки повежливее у Бартоша никак не вышло, Милош продолжал вещать: — Я вам и кубок наполню, и чем утереться подыщу, все будет… — Право, ничего страшного… И все же отвертеться не вышло. Продолжая бормотать, Милош дернул проходившего мимо слугу и кивнул на пустой бокал в руке рыцаря, а пока слуга заполнял бокал — сдернул у того с пояса льняную салфетку и протянул. Бартошу не оставалось ничего иного, кроме как ее принять и промокнуть край камзола, хотя бы для виду. Мерещилось, что иначе десятник бы не угомонился. — Благодарю, — он с облегчением ощутил, как тяжесть уходит с плеч. — Я Пипу Гальского искал, может, вы видели, где он? — Проблеваться вышел, — брякнул десятник, усаживаясь на лавку. От таких откровений Бартош потерялся. Он уставился на десятника, а тот расхохотался: — Шучу я! Понятия не имею, где этот Пипка. Все о нем говорят, а я его в глаза не видел, ну ровно папку моего. — Не знаю, как при пане Птачеке было, — нахмурился Бартош, — а при дворе пана Петра вы розог за такие шутки схлопотать можете. Поостереглись бы. — Розог! — притворно ахнул Милош. — Сколько, пять? Двадцать? — Говорите так, будто вам их каждый день выдавали. — Нет, не каждый. Но как-то мне их столько выдали, что до самой смерти хватило, чуть не сдох, — он ухмылялся, будто говорил о лучшем дне в своей жизни. — Больше не боюсь. — И за что же? — поинтересовался Бартош, скорее из желания вежливо скруглить разговор и отойти, нежели из действительного интереса. — Гетмана нового допек. Того самого, который вас на ристалище поколотил, — Милош поймал ответный взгляд, и кивнул: — Вы, к слову, отлично держались, пан Бартош. Даже меня он так усердно не драл. — Даже? — повторил рыцарь. Сам не заметил, как снова повернулся к десятнику. Испытал легкую досаду — что стоило вежливо попрощаться и отойти? Не вестись на поводу у болезненного любопытства, делая вид, будто бы ему совершенно безразлично, каково это — сходиться в бою с человеком, которым был Индржих. — Я у него в любимчиках ходил, как настроение дурное — так первым меня на бой вызывал, — отчетливая гордость звучала в этих словах. Милош поднял руку, подзывая слугу. — Парень, принеси-ка шнапсу, в горле пересохло. А вы, пан Бартош, присаживайтесь, в ногах правды нет. — Постою. — Ну и хрен с ва… ладно, — в последний момент спохватился десятник. Теперь Бартош примерно понимал, за что его велели выпороть. — В любом случае, уважение вам выразить хотел, да вот оказии никак не представлялось. — За что же? — Что не зассали с гетманом на бой выйти, простите уж мой крестьянский говор. Да еще и когда он вам забрало снес, решили продолжить, хотя, видит Бог, он бы промеж глаз и уработал колющим, — десятник принял бокал из рук у сноровистого слуги. — Спасибо, парень. — Он достойный противник и не стал бы доводить бой до смерти. Милош, успевший приложиться к шнапсу, фыркнул, да так сильно, что едко пахнущая жидкость плеснула из бокала. Утер бороду и лицо лоснящимся рукавом. — Год назад я б с вами согласился, — мужчина качнул головой, глотнул шнапса. — Но вы первый, кто с ним на бой вышел, почитай, с ноября. С того времени с ним только гусовские разбойники в бою сходились, и от них одни кишки по полям лежат. Я б не удивился, если б вас с ристалища отпевать унесли. Вот почему десятник упорно сопротивлялся приказу Бенеша вступить в бой с бывшим гетманом. Неприятный холодок побежал по спине от осознания, что не почудилось тогда, будто он на волоске от смерти. — Как предупредительно вы об этом умолчали, — съязвил Бартош, не сдержавшись. — А что я должен был сказать? — ощерился Милош. — Не машите хером, откусят? Это вы и сами поняли. Или что понятия не имею, где наш гетман витает? Если так подумать, слова бы и впрямь не помогли. Никакое предупреждение не подготовило бы к произошедшему. И никакие уговоры не остановили бы Бенеша от попытки утвердить власть над тем, кому он когда-то проиграл. Признавая это, Бартош склонил голову. — Вот зачем ему уходить-то было? — продолжил кипятиться десятник, но уже тише, и вместо раздражения в голосе звенела обида. — От нас, из Ратае? Да еще к этому придурку под командование? Я так и не понял… Он и впрямь хорошо набрался, раз так смело говорил в непосредственной близости от того, кто считался другом гетмана. Но рыцарь мог это лишь ценить. Куда противнее было бы смотреть на ложь, лицемерие и попытку притвориться, будто бы Бенеш ему мил. А потому, отпив вина, Бартош ответил: — Здесь все просто, пан Милош. Он хочет мести, а раз наследник ратайский не выходит на поле боя, то ваш гетман отправится к кому угодно, кто туда его выпустит. Пан Петр оказался ближе всех. Как пес, потерявший цепь, и нашедший первую попавшуюся. — Думаете? — косо уставился десятник. — Думаю, — подтвердил рыцарь. Еще он понимал стремление сбежать так далеко, чтобы больше не видеть никаких напоминаний. Но этого озвучивать не стал. Слишком личным было подобное откровение для случайного столкновения на пире. — А я вот не думаю, — хлебнув шнапса, вдруг поведал Милош. — Тут еще что-то. Он после смерти пана сам не свой. И раньше особо с нами не общался, сейчас вообще слова не выцепишь. Мы и так, и сяк растаращивали, ни в какую, — лицо его исказила презрительная гримаса, не вязавшаяся с заботой, что исподтишка проступала в голосе до того: — Ну ровно девка. Смотреть тошно. Вот это было уже интересно. Нет, не то, что Индржиху было плохо — это он и сам видел. И не то, что Милош чуял причину, не озвученную Бартошем. Нет, было нечто знакомое в противоречии, которое проступало в отношении к бывшему гетману. Такое лицемерие он уже видел. Бартош пригубил вина. Словно невзначай огляделся, проверяя, что рядом есть кто-то из товарищей по дружине — увидел Симона, да и слышались неподалеку колокольчики на поясе Бенеша, по немецкой моде. Уверившись, спросил: — Что ж тошного в том, чтобы по господину скорбеть? — Да если б я так по первой жене скорбел, как он по пану, — от слов так и веяло отвращением. — Ладно неделю, две, ну месяц, но скоро уж полгода, как его от одного только имени перекашивает. Вы как-нибудь сами проверьте. У вас в Штернберке бронника Яном кличут. Попросите гетмана кольчугу к нему занести, имя упомяните и полюбуйтесь. Бартош не хотел слышать, каким приятным мучением отзывалось это любование. Но теперь был уверен в догадке. Едва заметная приязнь, которая до того тлела по отношению к собеседнику, стухла в презрение. — А я понял, за что вас гетман выпороть велел, — улыбнулся он. — Чего? — хлопнул глазами Милош. Раз уж Пипа Гальский все равно не сыскался, было бы здорово приоткрыть этому человеку глаза. Бартош осознавал риск, но что угодно было веселее, чем слоняться по залу кругами и слушать вгоняющие в уныние разговоры о происходящем в Праге. — Ворона к вороне садится. Он испытал искреннее удовольствие, наблюдая, как проступает понимание в колючем взгляде, а красное лицо становится пунцовым. Никогда не любил таких — кто щерился и плевался, не понимая или отказываясь понимать суть нарочитого отвращения. Пусть хоть на себя разок посмотрит, в конце-то концов. Может, заметит, что и сам способен так скорбеть. — Да ты… ты, курва, охренел, — зарычал Милош, поднимаясь на ноги и отшвыривая глухо стукнувший бокал. — С кем меня равняешь?! Все-то он верно понял. Но лучше было отступить и притвориться, будто речь шла об ином. — С одним из лучших мечников Богемии, если верить молве, — легко ответил рыцарь, впрочем, делая шаг назад. — Я вас чем обидел, пан Милош? Было сложно сдержать смех при виде того, как пыхтит, покрывается пятнами, сжимает и разжимает кулаки десятник. И вместе с тем грустно. Он мог бы быть тем человеком, который поддержал гетмана в те, несомненно, тяжелые месяцы. Но вместо того выбрал лезть в свежую рану пальцем и морщить при этом нос. Неудивительно, что Индржих охотно вымещал на нем злость. Но, похоже, десятнику это было только по душе — получить внимание подобным, дозволенным способом. — Улыбаешься, сукин ты сын? — взревел Милош, делая широкий шаг вперед. Бартош не замедлил сделать еще один шаг назад, столкнувшись с кем-то локтем. — Смешно тебе?! На вопль обернулись стоящие рядом люди, и в гуле толпы пошла рябь тишины — впрочем, растворившаяся в общем гомоне. Звякнули колокольчики на поясе, когда Бенеш поспешил встать между ними. — Что за крики, панове? — приглаженная бородка грозно встопорщилась. — Бартош, ты чем гостя нашего разозлил? — Я его похвалить хотел, — рыцарь не отрывал взгляда от десятника. — Пан Милош, вам, верно, лучше больше не наливать, раз в похвале издевательства мерещатся. Христовой кровью клянусь, задеть не хотел. Прошу прощения. И это было чистой правдой. Разве должно задевать человека признание того, кто он есть? — Вам принесли извинения, пан Милош, — повернулся гетман. — Вы их принимаете? Или желаете разрешить разногласия в бою? Милош сделал глубокий вдох, задержал дыхание и медленно выдохнул. К удивлению Бартоша, он овладел собой, в глаза возвращался разум. А жаль, мог бы получить второй лучший день в жизни, если б решился на бой. — Принимаю извинения, — процедил Милош. — Я и впрямь лишнего выпил. Покачиваясь, он ринулся к дверям. Бартош уставился в бокал и допил остаток вина. Вокруг снова зародился гул бесед. Накатила волна скуки. — Ты почто довел это мясницкое отродье? — вполголоса обратился гетман. — Подраться хочешь? Так на ристалище иди. — Пожалуй, так и сделаю, — Бартош отдал свой бокал слуге, что подбирал отброшенный десятником. — А там есть кто? — Такие же охочие до драк буяны как и ты, что с паном Вацлавом приехали. Наши все объедаются как в последний раз. — Все, значит? — Никого из наших там не видел. Но если попросишь, могу кого с тобой отправить. Себялюбивый и хитрый, он был снисходителен к тем, кого считал союзником. Однако снисхождение рыцарю не требовалось, равно как и соперник, что вступил в бой не по доброй воле. — Спасибо за предложение, Бенеш. Я сам справлюсь кого-нибудь зазвать.

***

Половина Бенешова горела. А еще половина должна была сгореть в скором времени — не было никаких препятствий у огня, что танцевал с одной соломенной крыши на другую под руку с буйным майским ветром. Рыжий от дыма свет заливал поля вокруг города, и чудилось, будто они тоже горели — вместе с многотысячной толпой… Нет, уже не толпой. Войском: были у него и знамена, золотая чаша на алом флаге, сверкали доспехи и оружие, грохотали копыта коней. Четыре сотни воинов под командованием Гануша из Поленска держали главную дорогу, но малочисленный отряд с легкостью обошли. Но сами же себе удружили пожаром, который начали — черная тень толклась у огненной стены, что отгородила панских людей. Те же отступали к замку Конопиште, откуда за происходящим наблюдали остальные войска пана Петра. Ожидание было утомительным. С самого обеда они были в боевой готовности — в поле у замка, при полном доспехе, рядом со взнузданными конями. Бартош прихлебывал вино из меха, вполуха слушая товарищей по строю. Те от скуки успели тайком сыграть партию в кости, пока на них не сорвал голос гетман. Солнце уж клонилось к закату, они успели пожевать хлеба из седельных сумок и отсидеть и отлежать все, что могли, в ожидании. А крестьянское войско не шло вверх, к замку, оно толклось у выгорающего города. — Монастырь брать хотели, — уверенно заявил Георг, вертя в пальцах кость. — Миноритов. Только в том у них интерес был. — Я думал, они в Прагу шли, — задумчиво говорил Едржей, играясь с кинжалом — подбрасывая и ловя за ручку. — Как всегда. — Ну да, но чтоб с пустыми руками туда не являться — награбить по пути решили… — Думаю, вы оба правы, — коротко произнес Бартош, не отрывая взгляда от домов. — Не вышло у них. Теперь уходить собрались. — Курва, и впрямь, — процедил Георг, переведя взгляд на город. — Вон, строятся, отходят. — Псы позорные. Я что, зря в доспех влезал? — вздохнул Едржей. — Весь чешусь теперь. — Ты блох из гамбезона так и не вытравил? — отодвинулся Георг. — Свят-свят, я новый надел. Да из него набивка торчит, колется, ну прям власяница… Подобные разговоры тихо гудели над ждущим приказа войском. Линхарту, обретавшемуся рядом, все не сиделось спокойно. Он то, забывшись, тянул пальцы в рот, чтоб обгрызть ногти, и стукался зубами о латные рукавицы. То подсовывал коням пригоршню овса и миску с водой. То и дело вскакивал на ноги. Ходил кругами и снова усаживался рядом, готовый в любой момент подскочить и сесть в седло. Поглядывал в сторону отца, кто расположился ближе к острию клина. — Чего мы ждем, пан Бартош? — в который раз заныл он тихонько. — Почему не выступаем? — Да ты надоел, Линхарт! — шикнул Георг, сжав кость в кулаке. — Три раза уже отвечали! Еще раз спросишь, посажу кольчугу в бочке катать! — Пан Георг, — окликнул Бартош. — Позвольте я со своим оруженосцем сам разберусь. — Разбирайтесь, пан Бартош, — мужчина поднялся на ноги. — Терпения больше нет его слушать, будто муха нудящая, да простит меня Господь… Бурча, он удалился к соседнему кругу рыцарей. Едржей, хмыкнув, остался сидеть, подбрасывать кинжал. Оруженосец уязвленно смотрел вслед исподлобья, покусывая губу. — Ждем подкрепления, Линхарт. Пока его не видно, — в четвертый раз ответил Бартош. — Не выступаем, потому что тяжело будет разбить войско, что в два раза больше нашего. Мы не справимся. — Вот коль они на нас пойдут, осилим с холмов обороняться, — дождавшись, когда смолкнет голос рыцаря, продолжил Едржей. В отличие от Георга, он растил пару неугомонных мальчишек, а потому остался невозмутим. — А наступать начнем — увязнем в окружении, нас там и разобьют. Не волнуйся ты так, юнец, все хорошо будет. Наш гетман — не дурак, он нас в расход не пустит. В отличие от гарнизона Бенешова и тех, кого гетман выслал ему на помощь. Линхарт притих, успокоенный надежным голосом бойца. Ненадолго — скоро бы снова завозился, забеспокоился, — но Бартош получил передышку и снова смог всмотреться без отвлечений в отступающий от горящего Бенешова отряд, что полз вверх по дороге. Становились видны пятна копоти и крови на броне. Наглядно видно было, кто из бойцов сражался впереди, а кто трусил или же просто не смог вступить в бой. Понять было очень просто, чем чернее был доспех, тем больше досталось. Грязнее всех были желто-черные ваффенроки бойцов Липы. В их главе был один в черном — точнее, лазурном с золотом, цветах Штернберков, но настолько заляпанный кровью и сажей, будто его окунули в чернила. Конечно. Он бы не погиб так легко. Бартош опустил взгляд на мех и попытался отпить, но упала лишь капля. — Линхарт, — окликнул он. — А долей-ка мне вина. Едржей, тебе не надо? — У меня еще есть, спасибо. — Да, пан Бартош, — поднялся на ноги оруженосец и принял мех. Но едва Линхарт сделал шаг в сторону, как раздался звук рога — пан Петр дал сигнал готовиться к выступлению. Войско, разлегшееся на траве, закопошилось. — Подкрепление! — воспрял оруженосец. Спохватился: — Пан Бартош, так мне за вином-то идти? — Оставь, своим поделишься, — рыцарь неторопливо оседлал коня. Повел плечами под доспехом, потягиваясь, насколько позволяли пластины. — Садись на кобылу. Конечно же, они не выехали сию минуту. Пока все вернулись на свои места, кликнули оруженосцев, затерявшихся по войску, нужду напоследок справили, горло смочили, доспех поправили, а то и вовсе заново надели… Времени опять прошло порядком. Успел вернуться отряд пана Гануша. Пешие ушли к замку, часть всадников — тоже. Но отряд Липы остался с войском, равно как и их предводитель — формально, он был лишь послом воли пана Петра, кем-то вроде связного между Бенешем и Милошем, но в действительности вышло, что бывший гетман занял привычное место командира. Штернберкский гетман руководил им напрямую. И, насколько мог видеть Бартош издалека, без малейшего снисхождения. Как и сегодня, их посылали туда, где требовалось замарать руки по локоть в крови тех, кто не был достоен плена или снисхождения. — Пан Бартош, — заскулил Линхарт, — ну сейчас-то мы чего ждем? Уж солнце садится… Георг, чей конь переминался рядом, выдохнул с присвистом. — Как все соберутся, Линхарт, так и поедем, — терпеливо ответил рыцарь. — Жди. Он наблюдал, как темный поток уходит от Бенешова, и как горит вторая половина города, пока первая чадит и дымит напоследок. Все настолько пропиталось запахом дыма, что Бартош больше не различал иных запахов: ни едкого конского пота, ни вони людского. Когда войско выдвинулось, в оврагах залегли тени, а свет истлевал по верхушкам холмов. Небыстро, но уверенно шло войско пана Петра по следам крестьянского, миновав окраину сожженного города. Синь вечера шептала в лесу по краям большой дороги, изрытой ногами и копытами. Звон доспехов и оружия разносился по округе. Они добрались до деревеньки Поржичи-над-Сазавой, где от широкого речного брода вдоль русла уходила влажная тропа — туда отправилось краснознаменное войско. И это войско углядело их, услышало. Издалека было видно, как мелькали бледные полотнища шатров, как люди набирали воду ведрами из реки. Крестьяне намеревались заночевать в излучине Сазавы, чуть в стороне от деревни и пары других маленьких сел, которым Бартош не знал названия, но теперь стало ясно, что никого здесь не ждала мирная ночь. Свернулись, будто бутоны на ночь, шатры, люди ушли из реки, и войско поползло дальше — в сторону северо-востока. Неужто думали вырваться, скрыться многотысячной толпой под покровом темноты? Хотя, нет. Они пытались все влезть на вершину небольшого холма. Привычное и понятное зрелище. К моменту, как войско Петра перешло Сазаву вброд, сгустилась темнота. Оруженосцы зажгли факелы. Крестьяне спешно кучковались на небольшом холме, даже издали различалась всеобщая толкотня. Они что-то громоздили вокруг себя. Пан Петр не стал медлить. Подкрепления, верно, были уже на подходе, а потому прозвучал рог, командуя нападать. Бартош опустил забрало и взял копье, протянутое из-за спины оруженосцем. Их строй ощетинился. В наступающей ночи, за спинами товарищей, в центре клина, рыцарь весь обратился в слух. Он слышал, как волновалась толпа, к которой они приближались. Видел свет пламени впереди. Посвистывало над головами. Взвизгивали лошади, когда арбалетные болты пронзали их броню и царапали тело. А потом раздался гром. Без дождя, без следа облаков на небе, он прогремел, раскатившись над холмами. И еще раз, еще и еще. Стукнуло по шлему, раздались вопли боли, человеческие и конские. Строй, лишь немного замедлившись, обтек повалившихся всадников, Бартош не успел заметить, что с ними стряслось. Он смотрел вперед. Близились крики и металлический звон — резкий, высокий, будто грохотали цепями. Когда шум стал невыносимым, раздался треск копий о дерево. И всадники замедлились, рассыпались вбок, по сторонам, не в силах пробиться дальше. За спиной рыцаря, что ушел вправо, Бартош увидел телегу, стоявшую поперек пути. В ее высокой стене имелась щель, наподобие бойницы, и за ней кто-то копошился. Из дерева торчали сломанные копья. Конь зафырчал от рывка удилами вбок. Прицелившись, Бартош вонзил копье точно в бойницу и услышал сдавленный крик. Конь поскакал вправо. И тут Бартош понял все коварство крестьян. Они не только забрались на возвышенность, но и окружили себя телегами наподобие крепостной стены. Никакой всадник не снес бы телегу, оставалось лишь ехать вдоль строя, ища прогал, в который можно было бы ворваться, рубя мечом. А прогалов он не наблюдал. Но тут снова раздался гром, оглушил до звона в ушах. Бартош увидел вспышку, и как коня перед ним шатнуло вбок. Перед глазами отпечаталось невиданное дотоле зрелище: как металл, плоть и кровь брызнули коротким черным фонтаном, будто вино из лопнувшего меха. Факел чужого оруженосца, скакавшего по правую сторону от всадника, зачадил, а оруженосец согнулся в три погибели, держась за бок. Всадник и конь рухнули оземь. Чьи-то дестриэ рванули поперек строя, обтекавшего тележную стену. Из щелей между телегами щерились копья. Всадники пытались отступить и перестроиться. Бартош не слышал ни одной команды, даже криков — уши плотно обложило глухотой. Обернувшись, приметил, что Линхарт все еще держится рядом, держа факел, приникнув к шее кобылы, словно бы слившись с ней, закрывшись от происходящего ее телом. От него помощи можно было не ждать. Бартош мог лишь вертеть головой, дыша духотой под забралом, пытаясь понять в темноте и хаосе, что они делают дальше. Отступают? Ищут прогал меж телег? Снова наскакивают? Он увидел, как из-за телег выглянули люди, орудуя дубинами, цепами, вилами, ударяя всадников, что проезжали мимо. Попытался рубануть по непокрытой голове, но люди сноровисто прятались за телеги, выставляя копья. Кажется, кого-то все же успел поранить — с лезвия срывались блестящие капли. Сбоку влетел, колошматя мечом во все стороны, другой всадник. На нем был ваффенрок с гербом Кутна Горы. Бартош закрылся щитом от ударов. Он не слышал своего голоса, был уверен, что кричит остановиться. Но почти сразу взбесившийся конь унес кутнагорца дальше. Ощутил телом еще один раскат грома, прокатившийся над холмом. Но не успел перевести дух, как сам наехал на другого всадника — с красно-белым гербом Дубы на чепраке. Лишь столкнулся в суматохе, но едва не выбил из седла. Они разъехались. В неверном свете факелов и суматохе, в абсолютной тишине Бартош не мог разобрать, что делает войско. Не заметил, в какой момент потерял Линхарта. Конь дергался из стороны в сторону, топтался на месте, нерешительность всадника передалась ему. Тянуло открыть забрало, чтобы понять, что происходит, но рыцарь удержал себя от этого. Пахло кровью и дымом. Видел рыцаря, что ехал с оруженосцем поперек седла, видел и коня, который волочил неподвижное тело. Еще раз содрогнулась земля. Он был полностью потерян и не знал, что делать дальше, равно как и прочие. Все кружили вдоль ощетинившихся стен, сталкивались друг с другом и не различали гербов, полуслепые от темноты и оглушенные громом гауфниц. Это столкновение, бесплодное и почти бескровное для обеих сторон, не привело бы ни к чему. В какой-то момент Бартош увидел, как всадники тянут поводья и устремляются прочь, в одну сторону. Понял, что все едут на сигнал рога, который он не слышал. Отвернул коня, направляясь следом за всеми. Он был одним из тех, кто замкнул строй, уходящий спиной к врагу. Поредевшие огни факелов расступились от холма, на котором пламенели алые знамена. В ту ночь три войска — пана Петра Конопиштского, пана Вацлава из Дубы и кутнагорского воеводы Вацлава Донинского, — столкнулось вокруг крепости из телег, что возвели крестьяне под командованием Яна Жижки. И все три отступили.