ОДИНОЧЕСТВО / Protomartyres Romani - Decollatio Ioannis Baptistae / 30.06 - 29.08

Крестовый поход, объявленный весной, набирал силу. Под разоренную Прагу, ставшую гнездилищем еретиков, собрались войска императора. Со всех концов христианского мира прибыли верные католики. И продолжали прибывать, разбив лагерь в излучине Влтавы к северу от столицы — будто еще один город воздвигся в полях. Созвали и войска панов, верных королеве Софии. Пан Петр прибыл на призыв едва ли не поспешнее всех — войско, что он упустил из-под Поржичей-над-Сазавой, чуть позже вошло в Прагу и укрепило ее. Император, подоспевший пять дней спустя, мог лишь скрипнуть зубами, наблюдая, как город ощетинивается навстречу, а оставшиеся в нем оплоты верных сил, крепости Пражский Град и Вышеград, отбиваются из последних сил. И выбить еретиков из города сталось бы значительно сложнее, чем просто развеять их по полям, как дым — с чем пан Петр не справился. Император и шляхта, чужеземные дворяне с почетом разместились в Пражском Граде, под опекой бургграфа Ченека. Некоторые не захотели оставаться в стенах, которые еще недавно обстреливали из Малой страны — такие паны предпочли остаться снаружи. Но все войска, кроме самых приближенных и почетных рыцарей, жили в поле. Под пасмурным, прохладным небом Индржих взирал на разноцветные знамена, уходившие вдоль поля. Он вглядывался, ища знакомый желто-черный герб, но не находил его. Он не знал, остался ли Гинек Птачек в Ратае-над-Сазавой или жил сейчас в Пражском Граде — возможно даже, в тех покоях, где ночевал когда-то его отец. Не знал, могла ли дружина разместиться где-то дальше. Однако ближе к вечеру ноги сами подняли его и неторопливо понесли прочь, пока глаза смотрели на знамена. Индржих шел вдоль шатров и возов, подошвы увязали в грязи. Ветер обдавал то вонью навоза, то душком пролитого пива. Порой доносил запах Влтавы — тинистый и прохладный. Солнечный свет ложился на лагерь и город за рекой рыжими отблесками через низкие тучи. Чешская речь сначала обрела моравский и силезский говорок, потом изломалась в польский. Дальше Индржих перестал распознавать слова, лишь с трудом понимал — то французы или сербы, а может, итальянцы. Краем уха он слышал иноземные песни и хохот. В лагере царил приподнятый настрой. Некоторые выходили с оружием в руках на берег реки, к мельничным плотинам, и кричали, будто вороны граяли. Издевались над Яном Гусом и называли его язычником. Со стороны мельниц стояло грозное молчание. Он очнулся, когда столкнулся с компанией солдат. Они возникли перед ним, будто из ниоткуда, и угрожающе клокотали на немецком диалекте, который он едва понимал. Бывший гетман поднял взгляд от земли и увидел, как на него щерятся и тыкают пальцами в лицо, обдавая запахом хмеля. В сгустившихся сумерках он различил гербы на накидках, но они ему ничего не сказали. Один подступил вплотную и протянул руку к отросшей за зиму и весну бороде. Глухая боль оттянула подбородок. Индржих взялся за чужую кисть, сдавил, убирая от себя. Разобрал, что говорили обступившие его люди. Они говорили, что он волосатый, ровно как один из тех язычников, что подстрелили Ганса. Спрашивали, как давно он причащался чашей. Равняли с теми, кто убивал шляхтичей. Их было много. А он один. Будь их двое или хотя бы трое, да что там, четверо — вытянул бы. Но их было больше. Они были пьяны и бесстрашны. Они бы избили его и бросили подыхать там, у дороги, ровно подзаборного пса, обозвав напоследок гуситом. Не такой смерти он хотел. Индржих вывернул руку до крика тому, кто тянулся к лицу, толкнул навстречу товарищам, и бросился в сторону, в небольшой подлесок между лагерем и дорогой. Под ногами хлюпнула грязь ручья, в спину закричали. Как и ожидал, не стали продираться следом. Пробежав немного по подлеску, Индржих замер, прислушиваясь. Погони не было. С них сталось поорать вслед да пойти своей дорогой. Бывший гетман вышел обратно на дорогу и, принюхавшись, заскреб ботинками об траву. По темноте Индржих вернулся в лагерь под синим знаменем с золотой звездой. Нашел цирюльника, который, позевывая, перебирал и начищал инструменты. Попросил бритву. Отправился к шатрам купальни, где насухую заскреб по коже, избавляясь от спутанного, неухоженного комка волос, прилипшего к лицу. Он слишком хорошо помнил все разы, когда его волос касалась бритва. В памяти проступало, будто солнечным теплом через тучи, как проходили по коже пальцы Яна, намыливая лицо. Как осторожно выводил он лезвием контур бороды. Недовольничал, когда получалось неровно, и сновал вправо-влево, пытаясь выровнять, да в итоге сбривал лишнего. Но в конце голубые глаза всегда вспыхивали довольными искрами, и раздавалась похвала — вот теперь-то Индро выглядит как настоящий пан. Всякий раз, когда воспоминания застилали взор, Индржих оттягивал волосы сильнее. Обтерев лезвие об рукав, вернул его цирюльнику и ушел к темноте шатра, который делил с дружиной. Ветер стискивал горло холодными пальцами и лизал порезы на лице.

***

Пахло гарью. Гамбезон промок насквозь. Индржих рубил и колол, укрываясь щитом с одной стороны, и товарищеским плечом — с другой. Их отряд шел по серой от пепла Малой стране. Шел первым, рубя людей и цепи, веревки, что оплетали обугленные улицы, освобождая путь для всадников, идущих следом. В груди стыло ледяное спокойствие. От ударов, что не пробивали доспех, звенело в ушах. Глаза жгло пороховым дымом. Он чувствовал каждый ушиб, каждую царапину, и кровь кипела. В него целили из ручницы. Рванув вперед, Индржих сшиб щитом того, кто загораживал путь, и дернул ручницу на себя рукой, к которой был примотан щит. Вырвал и успел развернуть, уперев в качнувшееся тело, как раз вовремя, чтобы полыхнуло, громыхнуло. Отбросил ручницу и ударил сверху наискось, добивая. Шатнулся от удара по плечу. Повернулся и увидел, как оседает человек под краем окованного железом желто-черного щита. Его прикрыли. Индржих шел дальше. Он косил пражан, как траву. Лезвие меча легко находило прогалы в их жалком подобии брони — обломках металла, пришитых к стегани, шлемах из пеньковых веревок. Укол, рубящий, удар гардой, щитом, кулаком, предплечьем — бил, будто в кузне молотом. Мясо и кости сминались под ударами, текли кровь, мозги, дерьмо. Каждое движение, каждый удар отдавались дыханием под забралом. От духоты кружило перед глазами, от вони хмелела голова. Кололо треснувшие губы, глухо ныл сбитый под железом кулак. Укол, рубящий, толчок. Измерить расстояние до следующего противника, провисшая меж ними цепь — ударить, не зацепив ее, не запутав меч в веревке. Переступить тело, к следующему. Он дышал своим потом и принимал стрелу в щит, ломал ногой чужое колено и добивал гардой в висок. Короткие, эффективные движения, без изящества и милосердия. Болело, царапало, жгло. Достреливали из окон. Этих он оставлял — шедшие сзади бойцы дружины находили способ добраться. Уперся в завал из сундуков, дверей и скамей поперек улицы. Взялся за торчащую ножку стола и потащил на себя. Ему помогли. Болью клюнуло через кольчугу на руке. Взялся за доску и швырнул по ту сторону завала. Уперся плечом в сундук и сдвинул в сторону — загудело в горле. Шумело в ушах. Вместе с кем-то он раздвигал завал и отбивался от тянущихся навстречу копий, а потом протек на ту сторону, чтобы снова, шаг за шагом, колоть и рубить. Все мешалось перед глазами — железо, пепел, кровь. Ладонь онемела на рукояти. Щит трещал, как и кости под ним. Но щит оказался крепче. Впереди показался еще один завал, больше. Индржих увидел знакомые стены. Они рассекли Малую страну насквозь и вышли к дому герцога саксонского. Прошли от Пражского Града до Карлова Моста, вровень другим отрядам, что били еретиков, вышедших навстречу. Здесь условились встречаться с остальными. Из окон дома-крепости высунулись арбалеты. Индржих съежился за щитом. Ожгло ногу. Кто-то дернул его за кирасу назад, и, сделав шаг-другой, Индржих развернулся, занося меч. Но остановился — это был такой же, как и он, боец Липы. Глубоко дыша, Индржих привалился к стене, поднял забрало. Холодом овеяло лицо, воздух скатился в грудь. Сквозь дым и гарь пробуждался разум. Тот, кто дернул его в укрытие, покрывал арбалетчиков громкой и цветистой руганью, согнувшись над ногой. — Милош, ты? — Я! — гаркнул десятник, но не прервался, держа дрожащие даже в латных перчатках пальцы над ногой: — Ювелиры сучьи, чтоб их болтами нашпиговало, да кишки через рты выворотило, пальцы переломаю и свиньям скормлю… Индржих опустил взгляд. И впрямь, с ювелирной точностью болт вошел четко сбоку в колено, меж защитных пластин поножа. — Пан гетман! — подскочил сбоку еще один боец. Судя по резвости движений, один из младших в отряде, Эрих. — Пан Бенеш послание передал — на мост идти! Бывший гетман бросил короткий взгляд на подходивших бойцов — все в крови, своей, чужой. Хлопнул рукавицей по плечу дружинника: — Спасибо, Эрих. Возьми Милоша и иди назад, найди лекаря. — Я в порядке! — заявил десятник, выпрямляясь и сверкая упрямым взглядом. — Готов идти! В непроницаемой ледяной тишине, что окутывала разум, ничего не шевельнулось. Но вспоминалось, что такое обычно выбешивало. Как он раньше поступал? Индржих протянул руку и сгреб раненого за наплечник, притянул к себе. Тот кое-как переступил с ноги на ногу, едва не завалившись. — Сказал, иди назад, значит, курва, идешь назад! — прорычал бывший гетман. — Тебя только на кулак натягивать и заместо щита выставлять, больше нет проку! Пшел! Оттолкнул точно в подставленные руки Эриха. Больше не споря, лишь продолжая рычать ругательства, Милош повис на товарище, и они заковыляли по расчищенной улице. Индржих взмахом руки показал остальным отступить в укрытие. Бойцы отошли под сень обгоревшей стены, что своим изгибом защищала от арбалетных прицелов. Припадая на ногу, из мяса которой торчал болт, Индржих обошел отряд, смотря им в глаза. У кого ошалевшие, у кого — веселые, у кого — тихие и спокойные. Но все они начинали замечать раны, полученные в бою. Не было ни одного, кого обошла бы стрела или особо меткий удар копьем. Некоторых не досчитался. В голове все еще шумело, но без труда заметил, как по заволоченной дымком улице подоспел следующий отряд. Те, кому они освобождали дорогу от веревок и цепей — рыцарский клин во главе с правой рукой гетмана, Парцифалем. — Пан Индржих, — окликнул он, подведя коня ближе. Весь чистый и сияющий, лишь конский чепрак немного запятнал. — Почему не отбиваете мост? — Арбалетчики в доме герцога саксонского, сначала его отбить надобно. Здесь павезы нужны или хотя бы ростовые щиты. Гетман нам их выделит? — Нет, — кратко отозвался рыцарь. — Пан Бенеш рассчитывает, что вы справитесь и так. Значит, ему не показалось в прошлый раз, под Бенешовым. Его и впрямь хотели отправить на смерть. Мысль, вялая и скучная, проскользнула меж прочих и залегла, будто камень на речное дно. Она его не взволновала. Куда более важным было то, что такая атака не дала бы результата. — Мои люди погибнут без снаряжения. Я отказываюсь вести их дальше. — Мне передать это пану Бенешу? — Да. Рыцарь повернулся, взмахом руки подзывая оруженосца, но в этот момент слабо, едва слышно донесся гул рога — Петр командовал отступать. На западе богемцы изничтожали богемцев в разоренной Малой стране, идя на Карлов Мост. С юга из вышеградской крепости королевские наемники штурмовали пражский Новый Город. Но все это было лишь пылью в глаза, пока крестоносные войска, сошедшиеся со всех концов христианского мира, штурмовали Виткову гору на другом конце Праги — высоту, завладев которой, они бы взяли город за глотку. Пара наспех возведенных деревянных укреплений отражала атаку императорского войска. Против семи тысяч оборонялись двадцать шесть мужчин, две женщины и одна девица во главе с Яном Жижкой. И, пока не пришло на помощь подкрепление из-за городских стен, они устояли. Так бесславно окончился первый крестовый поход на гуситскую ересь.

***

Индржих вернулся, и часовой, стоявший на границе богемского лагеря, пропустил его коня внутрь. Лагерь изменился за две недели, что прошли после позорного поражения. На пятый день по нему прошел пожар, что раздуло сильным ветром, и никто не знал, что стало причиной — происки еретиков или божественное знамение. А может, недовольные союзники, винившие друг друга в поражении. Теперь без часовых было никак. Уже издалека, подходя к шатру Липы, он слышал бурное обсуждение, возглавлял которое, конечно же, громкоголосый Милош: — Ничего святого для них нет, они это уже показали! Статьями своими еретическими пусть подотрутся! Этих выродков сжечь должно так же, как они пленных жгли… Взгляды обратились на вошедшего в шатер. Под пологом было душно, жарко и сумрачно. Но сразу же загудели голоса: — Пан гетман! Присаживайтесь, мы вам пиво приберегли! Не обращая внимания на приглашения, Индржих снял суму из-за спины. — Опять один по полям шляетесь? Зарубят, не ровен час, — отметил десятник, наблюдая, как бывший гетман достает перевязанные нитями пучки трав. — С каждым днем немцы все злее в нашу сторону орут. Сами два сруба на холме занять не смогли, а нас винят. Ну не остолопы, а? — Ногу вот этим промывай, — Индржих отдал ему пучок тысячелистника и вязку дубовых ветвей. Следом протянул полынь: — А это пей. — Опять горькое, — вздохнул Милош, принимая травы. — Хоть бы разок чего послаще было… — Не будешь пить — портки засрешь, — ровно ответил бывший гетман. Следом достал пучок тимьяна: — Эрих, это тебе. Заваривай и пей почаще. — И не уссысь в матрас, как давеча, — загоготали вокруг. Юноша, побурев, взял траву и выскочил прочь из шатра. Ромашка, шалфей, зверобой, календула, дубовые ветви — все, что смог найти, пришлось к делу. Вытягивало сырость из ран, останавливало кровь, успокаивало лихорадку и утишало душу. Не одними лишь перевязками да пивом следовало лечить раненых людей, а лекарей войсковых на всех не хватало. Не имелось алхимических приспособлений, чтоб сварить что покрепче, понадежнее, но Индржих уповал на то, что перетертые и отваренные травы тоже помогут от болезней. Все раздав, Индржих наконец принял кувшин с пивом и откинулся на сбитый в комок матрас, уходя вглубь себя, в тишину, давая отдых ноющей под перевязкой ноге, слушая голоса дружинников. Кто-то из них сразу отправился к котлам — изготовить отвар, употребить. Кто-то, все еще слабый после ранений, лег дремать. Тишина, что стыла внутри, становилась более сносной от знакомых голосов, толчков локтями и запаха пива. Под пологом медленно темнело, как темнело и снаружи. Наступал закат. Иногда бывший гетман забывал моргать и потом морщился, тер стиснутые веки. Он выплыл из себя на оклик десятника: — Эй, пан гетман, новости-то сегодняшние знаете? Новости? Какие новости могли быть в лагере, который с каждым днем обрастал нечистотами и мусором? — Императора Сигизмунда сегодня на богемское королевство короновали, — поделился Милош, ловя его взгляд. — Он в Пражском Граде воинов в рыцари посвящал. Я туда пробрался и краем глаза подсмотрел. — Не король нам это мурло венгерское, — буркнул еще один дружинник, Войтек, болтавший кружкой рядом. Ему Индржих принес ромашку с крапивой. — И не воинов он посвящал, а лизоблюдов, у всех имена чужеземные. — Вот и я говорю, нам — кровь, а немцам — акколада, — горячо поддержал десятник, поворачиваясь к товарищу. — Размалевки они последние, а не рыцари! Индржих закрыл глаза. Посвящение в рыцари… Когда-то он этого хотел. Тихой тоской плеснуло в душе. Хотя, чем бы ему это помогло? Имение, земли — приблизили бы к Яну, когда он того так хотел? Рыцарский пояс — отвратил врагов? Титул — спас от хвори? Нет, как ни посмотри, все то была юношеская блажь. Политика, которую так уважал отец, в которую заигрался насмерть возлюбленный, и которая продолжала портить жизнь самому Индржиху. Не хотел он больше быть рыцарем. Не желал ни перед кем ради этого выслуживаться и жизнь ложить. Убивать врагов мог и без титула, был бы меч под рукой. Погрузившись в мысли, он выплыл из них, поглаживая перстень на мизинце, когда снова окликнул десятник: — …пусть друг другу жопы лижут, ни на что они без нас, обычных вояк, не способны. Верно, пан гетман? Надо было бы что-то ответить, но он мог лишь шевельнуть губами и качнуть головой. — Да хоть конопиштского гетмана взять, — поддержал Войтек. — Тоже рыцарь, а как вы его вздрючили — до сих пор подойти боится, за другими прячется. Конопиштский гетман… Точно. Он и впрямь прятался. С ним стоило бы поговорить уже в Чески-Штернберке или Конопиште, наедине. — Все одним миром мазаны, — фыркнул Милош. — Парцифаль этот вон на смерть нас послать пытался. Небось, и герб получил под стать натуре крысиной. — За что ему рыцарство дали — не знаю, а вот тому, который по-нашенски говорить разучился — слышал. — Итальянцу-то? — неприязненно повел плечом десятник. — Ну, за что? — Турниры выигрывал. Велика честь, а? — Все лучше, чем пояс получить за то, что продул паре дюжин еретиков, — вклинился в разговор третий. Осклабившись друг другу, мужчины стукнулись кружками. Угли злых слов тлели под пологом шатра. Их раздувало унижение от поражения, помноженное на горечь от бесплодно пролитой крови. Бесполезно было их сдерживать или тушить рассуждениями — пусть бы прогорели. Но не было сил слушать яд, сочившийся в уши. Индржих оперся о левое колено, поднимаясь. Кольнуло болью в ране, но лучше так, чем нагрузить правое, когда-то пробитое болтом — не столь точно, как у десятника, но все же. Встав, Индржих захромал наружу, в вечернюю тишину, прочь от бередящих душу разговоров и слухов.

***

По этой лестнице они с Яном когда-то спускались в конопиштские погреба. За вином и просто скрыться с глаз долой. Он помнил каждую из ступеней, что вели на второй этаж донжона, и помнил сладость поцелуев, урванных тайком на трех из них — третьей, десятой и последней, пятнадцатой. Ему бы стоило увеличить это число, пока он мог. Теперь же Индржих поднимался. Помедлил на втором этаже — нога сама по привычке ступила по направлению к их комнате, словно поддавшись течению реки. Но ни к чему было туда идти, его там никто не ждал. Так что Индржих пошел выше, на третий этаж. Остановился перед одной из дверей и, посмотрев вправо-влево, опустился перед ней, достал из мешочка на поясе пару отмычек. Все, кому могли бы не понравиться его действия, были на ужине, где отъедались за все время стояния под Прагой, а потому он сосредоточился на том, что делал. Давно не занимался этим грязным, но порой таким необходимым делом. Прошло порядком времени, и ему повезло. Не скрипнули ступени, не зашуршала одежда. Не пришлось отходить в ближайший темный угол и притворяться, будто ждет встречи. Замок щелкнул. Индржих поднялся на ноги, тяжело опершись о здоровое колено, и зашел внутрь. Тихо затворил за собой дверь. Эти покои напоминали те, где жил он с Яном в этом замке. Но кровать была одна, да и Ян бы не стал так хорошо ее прибирать, равно как и так чисто убирать все со стола. Хотя, как знать, может то была рука опрятной служанки? Ночи в мае выдались холодными, и в покоях было до неуютного мерзло. Помедлив, Индржих подошел к очагу и уложил туда деревяшку из поленницы. Взялся за кресало. Разведя огонь, он подвинул стул от писчего стола и уселся, наблюдая за языками пламени, более не рассматривая убранство чужих покоев и души. Теперь оставалось ждать. Приятная пустота плыла в голове, пока он наблюдал за пламенем, уперевшись локтями в колени. Подушечки пальцев левой руки пробегали, не задерживаясь, на гравировке перстня, поглаживая его. Дерево чуть шипело и потрескивало — сыровато было. Очнулся, когда ключ заворочался в замке. Из-за двери послышался краткий возглас, и хозяин комнаты вошел внутрь. Застыл на пороге, глядя на нежданного гостя. — Объяснись, немедленно, — краем глаза Индржих увидел, с какой угрозой надвинулись на него от двери, впрочем, захлопнув оную за собой. — Мне поговорить с вами надобно, пан Бенеш, — поднялся со стула. — Поговорить ты со мной можешь на ристалище, хоть каждый день. А сейчас — пошел вон, пока я не велел тебя в темницу бросить. — На ристалище мы с вами не ровня, да и свидетелей там многовато, — мужчина повернулся к Бенешу и посмотрел тому в лицо. — Но если здесь не хотите, давайте частный прием у вас дома устроим. Вы из Тихонице, верно? — Ты мне угрожаешь? — расплылся в оскале гетман. Но слишком уж неровным он был. Он и впрямь боялся остаться с ним один на один, без людей, которыми мог прикрыться. Спокойно и тепло было Индржиху на сердце. Он ощущал себя в полной безопасности. Бенеш, несмотря на заносчивый гонор в голосе, держался на расстоянии. Был ближе к двери, нежели к незваному гостю. — Вы знаете, что я могу, и скажу прямо — я сражаться пришел, а не вас подсиживать. Так что можете меня отправлять куда хотите, хоть в одиночку на чужое войско бросайте — я слова поперек не скажу. Нужно вам, чтоб я в крестьянский лагерь прокрался да глотку кому перерезал — имя назовите, сделаю. Хотите выкрасть что или яда в котлы подсыпать — у меня найдется способ. Подозрение росло во взгляде гетмана с каждым его словом, хотя все они были искренни. — Но те, кто со мной пришел, — Индржих услышал, как тяжелеет его голос. — Десятник мой и его отряд. Они должны домой вернуться, в Ратае, к своему пану. Я вам говорю их впредь беречь и со мной рядом не ставить, как давеча, когда вы нас Малую страну зачищать отправили. Или в Бенешов спустили, к гарнизону. Они бойцы хорошие, но на смерть их отправлять — растрата. Вы меня поняли, пан гетман? Тот пошевелил челюстью вправо-влево, словно пережевывая его слова. — И не боишься ты мне так указывать? — А что вы мне сделаете? — пожал плечами Индржих. Гетман нахмурился. Открыл рот, закрыл. Скосил глаза на пламя в очаге. Мужчина воспользовался его молчанием: — Я в полном вашем распоряжении и подчинении, пан Бенеш. Цель у нас одна — чтоб все, кто о причащении чашей просит с оружием в руках, в аду горели. Верно? — Я б не так кровожадно выразился, но верно, — медленно проговорил гетман. Взглянул в ответ и криво усмехнулся: — Будь, как ты просишь, скалицкий мясник. Поставлю тебя пятидесятником к ополчению, будешь в крови мараться, как и желаешь. А твоих людей поберегу. Но язык бы твоему десятнику укоротить, уж больно дерзкий. — Вы ему мной пригрозите, вмиг заткнется, — откликнулся Индржих и коротко поклонился: — Прошу прощения, что потревожил, пан гетман. Спасибо за назначение. Мирных вам снов. Он прошел мимо посторонившегося Бенеша и вышел вон.

***

На ристалище конопиштского замка было тихо. Сражались без особого жара несколько ополченцев, да где-то в стороне звенела рыцарская сталь. Индржих не участвовал в боях. Он приходил, чтобы смотреть, не мигая. Не на бойцов — в себя, в молчание, что заполняли чужие голоса. Сидел на бревне у стены в мирном одиночестве. Дышал пылью, мерцавшей в лучах солнца. Существовал рядом с другими, а не один. Пришел в себя, когда его стукнули в наплечник. — Письмо из Ратае, пан гетман, — Милош протягивал свиток. Шевельнул губами, забирая из пальцев. Сломал сургучную печать — до боли знакомую, ее он несколько лет почти каждодневно видел у Яна на пальце. Раскрошил меж пальцев и бросил под ноги. Развернул. «Дорогой Индржих!» Ян не писал ему писем, ни одного. Даже записок не передавал, всегда вызывал общаться лицом к лицу. Индржих никогда не спрашивал, почему. Теперь мог лишь догадываться. Жалел, что не осталось ни одного слова, обращенного к нему лично, запечатленного на бумаге. «Приглашаю вернуться в Ратае-над-Сазавой, чтобы умения твои снова нашли службу на посту гетмана. Ты можешь поселиться в покоях Пиркштейна, как прежде, но если тебе в тягость жизнь при замке, я поручу найти землю с имением неподалеку. Срок сему приглашению — Рождество Христово. Но знай, ты всегда будешь желанным гостем в моих землях. Да пребудет с тобой Господне благословение. Гинек Птачек» Чей это был почерк? Сына Яна или писца? Палец лежал на имени, и можно было, забывшись, представить на миг, что там написано иное. Искушение, от которого становилось тошно. Притвориться, что читает ровные, тонкие строки из прошлого, от человека, которого рядом больше не было. — Пан гетман? — окликнул десятник, нетерпеливо переминавшийся рядом. — Что тебе, Милош? — очнулся Индржих. — Если вы дочитали, извольте мое письмо тоже зачитать вслух, — ему протянули второй свиток, уже со сломанной печатью, развернутый. — Я читать-то обучен, но об завитушки глаза ломать больно. Вы явно быстрее моего справитесь. Индржих принял второй свиток и расправил его поверх того, что уже держал в руках. Почерк здесь был другим — как и сказал Милош, с завитушками, витиеватыми узорами. Этот текст вышел из-под руки мастеровитого писца, его не получилось бы одолеть с первого взгляда. — Пан Милош, — начал он читать вслух, тихо и неторопливо, — наказываю вам вернуться в Ратае до ледостава, чтобы не истощать на моих людей милость пана Петра в зимнее время. — Ну будто ему услугу оказывают, а не пану Конопиштскому, — хмыкнул десятник. — Ох и любезничает он, молод, зелен… Простите, пан гетман. Не перебиваю. — Помимо того, — продолжил Индржих, — наказываю вам быть осторожными в боях. А особую осторожность соблюдать с людьми Гинека Крушины из Лихтенбурка, Викторина из Кунштатов… Список вышел немаленьким. И, зачитывая имена дальше, Индржих забыл моргать. В горле пересохло, когда он прочел последнее имя: — …и Яна из Троцнова, известного как Жижка. Не вступайте с ними в бой, ежели не будет на то прямого приказа от самого пана Петра, который вы должны услышать от него собственными ушами, а не принять из уст его слуг, или если на вас не нападут первыми. Милош ошарашенно молчал, лишь сжимал и разжимал кулаки, подняв плечи, склонив голову набок. Индржих и сам замер на несколько мгновений, заново перечитывая про себя эти строки. Сглотнув ком в горле, дочитал последние слова: — О моем втором наказе никто знать не должен, в том числе Индржих из Скалицы. После прочтения послание надлежит предать огню. Да хранит вас Бог. Индржих Птачек из Пиркштейна, владыка земель Ратае-над-Сазавой и Польны. Дальше ничего не было. Бывший гетман молча свернул оба свитка поверх друг друга и протянул обратно Милошу, лицо которого замерло в непонятном выражении. — Я… — запнулся десятник, забирая бумаги. — Уверен, пан гетман, это… недоразумение какое-то. Они, наверное, переговоры ведут, вот и не хотят… масла в огонь подливать. Они. Гинек и его матушка, Житка из Кунштатов. А вместе с ней — и прочая родня. Викторин, двоюродный брат Гинека — стоило догадаться, что они не захотят затевать распри внутри семьи. И года не прошло с мига, как Ян испустил последний вздох, а они уже хотят ручкаться с теми, кто хотел его убить. Скорее склонят шеи, чем будут биться с оружием в руках, защищая свою честь. Индржих отвернул голову и снова уставился на ристалище. Он сделал медленный вдох и сомкнул веки, позволяя отдохнуть пересохшим глазам. Вслушался в смех парнишек, что колотили друг друга деревянными мечами. Но больше не находил внутри того покоя, который был до того. Он столько лет защищал Яна от всех этих людей — крестьян и от тех, кто их возглавил, — но не справился. Да, не они его убили. Но могли. И теперь жгли Прагу, монастыри, людей заживо, рубили его дружину, разрушали замки, разоряли города и земли. С ними-то Гинек наказывал в бой не вступать? Их-то велел не трогать, а ему, предлагая пост гетмана, говорил о том не сообщать? А ведь он, Индржих, мог убить их всех. Шаг за шагом, удар за ударом, мог убить, изничтожить — всех и каждого. Но сын Яна сделал иной выбор, гори его приглашение синим пламенем. Словно удары копьем сквозь кольчугу, так отдавались в голове строки обоих писем. Сколько ни пытался Индржих замедлять дыхание, как ни прислушивался к голосу десятника, о чем-то говорившего, не выходило. Будто что-то треснуло и залило все в мыслях колким шепотом. Отвернувшись от замолчавшего Милоша, Индржих направился к стойке с затупленными мечами. Людей он бить не собирался — понимал, сорвется. Но вот врытые в землю бревна, на которых отрабатывали удары ополченцы, выглядели в самый раз, чтобы излить поднявшуюся злобу.

***

Ладонь, что он сжимал в руке, была нежна и мягка. Огонь потрескивал на прогорающих поленцах. Свежий ветерок веял из окна. Индржих упирался спиной в стену, над накрытыми одеялом ногами, и рассказывал о битве: — Первыми нас послали, все шишки собрали. Но живы остались, слава Богу. Подранило порядком, за Милоша ребята переживали, думали, ходить не сможет. Но обошлось. Нога вроде сгибается. Он чувствовал на себе внимательный взгляд голубых глаз. По нему так соскучились, что даже звуком не перебивали, и потому Индржих продолжал говорить: — Я к Бенешу зашел и наказал ему так больше с твоими людьми не делать. Не для того я их мучил, чтоб они по его дурости сгинули. Послужат они тебе еще, и немало. Я их в обиду чужому гетману не дам. Рука пошевелилась, и в этом жесте Индржих считал словно бы удивление. — О, ты ж не знаешь, — спохватился он, поворачиваясь. — Бенеш гетманом у пана Петра заделался, представляешь? Из кастелянов возвысился! Увидел, как дернулись брови и зажглась искра насмешки во взгляде, собрались морщинки вокруг глаз. Ян смеялся этой новости, беззвучно и тепло. — Вот и я так думаю, — хмыкнул Индржих, снова отворачиваясь к очагу. — Чтоб этого обидчивого говнюка да гетманом делать — я даже не знаю, что пришлось вытворить. Под ноги стелиться, разве что. Столько всего нужно было рассказать, стольким поделиться. Они наконец-то встретились в Конопиште после долгой разлуки, отъезда, который он зачем-то предпринял в одиночку. Ян ждал его возвращения в тишине и покое, вдали от битв и неурядиц, теплый и дышащий. Наверное, затем он уехал — чтобы не подвергать господина всяческим опасностям. Чтобы Ян его дождался. — Злопамятная он тварь. На меня настолько разобиделся, что в первый же день, как я приехал, прищучить хотел. Взял, натравил на меня Бартоша. А я ему и… Нахмурился. Не помнил толком, что произошло. Погрузившись в воспоминания, выудил немногое. Ускользающий из ладоней меч, приступ злости. Взгляд, с которым столкнулся, ровно со стеной. И пролитая красным черта на щеке. Неуютное чувство — вина, стыд? — скреблось внутри, но Яну о нем было знать не обязательно. Он должен был знать только одно — его гетман со всем справился. — В общем, навалял я ему, — подытожил, сжав чужую ладонь. — И больше ни он, ни Бенеш со мной не связываются. Еще Гинек написал. Говорил, что всегда рад видеть меня будет… И это было странно слышать. Будто прощание. Или зов о помощи, на который он почему-то не откликнулся. Почему? От одного вопроса в груди будто собирался тяжелый ком. Холодок из окна заполнял комнату, и мерещился отчего-то запах крови. — Как думаешь, Ян, с ним все в порядке? — спросил Индржих. В ответ стыла тишина. Тогда огладил ладонь пальцами и спросил еще раз, повернувшись: — Ян? Вдруг понял, что на лице Птачека — та же самая кривая ухмылка, которая была минуту назад. Но замершая, окостеневшая. И что его глаза больше не блестят. Как тогда… Как тогда, когда он умер. Обдало холодом, будто от ледяной воды. Задохнулся и распахнул веки, чувствуя, как колотится сердце. Ловил тающий образ перед глазами и вместе с тем впивался в лицо пальцами, силясь от него избавиться. В груди будто ворочали кинжалом. Со свистом втянул воздух через стиснутые зубы и вцепился руками в шею до боли, изгоняя остатки кошмара. В общей казарме конопиштского замка, где он ночевал вместе с остальными солдатами, было тихо, на дворе стояла глухая, беззвездная ночь. Глубоко дыша, Индржих долго лежал с широко распахнутыми глазами, боясь прикрыть их хотя бы на миг. Боясь издать хоть звук, который бы поведал остальным, что спустя месяцы беспамятства он снова видел сны.