ХОЛОД / Vesper Sanctorum - Deusdedit / 31.10 - 8.11

Холодно и зябко было в Кунратицком лесу в канун дня всех святых. Сырой ковер опавших листьев устилал землю под черными ветвями, промозглый ветер порывами теребил ткань шатров. Но Бартош улыбался, возвращаясь по сумеркам от моравского лагеря. Ноша в руках грела предвкушением лучше любого костра: запечатанный свиток, легкий, но объемный мешочек и тяжелый тканевый сверток. И пусть от долгого ожидания, пока припозднившееся моравское войско обустраивалось на ночлег, промерзли ноги и озябло тело, тепло в душе искупало телесные страдания целиком и полностью. Линхарт копошился в шатре — переливал вино из кувшинов в меха. От горшка с едой на столе исходил плотный столб пара. Услышав, как зашуршал полог, оруженосец подскочил, едва не расплескав вино. — Я подготовил вам постель, пан Бартош! — отчеканил мальчик, наблюдая, как рыцарь усаживается за стол. — Один камень в ноги, один — к телу, как вы просили. Горячие, прямо из костра, в суконной обмотке. На ужин добыл кашу со свининой. — Молодец, — но Бартош не спешил притрагиваться к чистым тарелкам, стоявшим рядом с горшком. Вместо того он осторожно уложил мешочек на стол — зашуршало, будто палыми листьями, — опустил рядом стукнувший сверток и взялся за печать Краваржей на свитке. — Это от вашего брата письмо? — догадался оруженосец. — Которому вы летом с мораванами послание передали? — От него самого, Линхарт, — Бартош сломал печать и бережно развернул свиток. «Дорогой Бартошек! Несказанно рад слышать, что Господь оберегал тебя в пути домой и одарил достойным жилищем. Буду молиться о том, чтобы его милость тебя не оставила. Как ты и предположил, мои ратные годы остались позади, и пана Индржиха из Плумова сопровождают наемные воины за мои щитовые деньги. Я пребываю в добром здравии и счастливом браке с моей прелестной госпожой Либеной. Наше имение год от года благословляют достойные урожаи, а пасека — отрада моего сердца. Помня о том, как ты всегда любил сладкие яства, отправляю тебе гостинец, что собрал и изготовил собственными руками. Также отправляю кувшин лучшего вина, чтоб вы с Петром и Маркетой распили его за упокой матушки. Надеюсь, оно сохранится в дороге лучше, чем это сделал бы я. Да хранят тебя Господь и все его ангелы в эти смутные времена. Пишу своей рукой, твой любящий брат, Ктибор из Драгониц» Улыбка не сходила с губ на протяжении всего письма, хоть печалью и тронуло сердце, когда брат упомянул жену. Только ее. Видимо, как и рассказывал много лет назад Доминик, никто из их детей так и не пережил отрочества. Но ровный, безмятежный тон письма и любовь, что звучала в округлых очертаниях букв, говорили, что брат счастлив. От этого на душе становилось благостно. Краем глаза Бартош заметил, как Линхарт вытянул шею, заглядывая в строки. — За чтение чужих писем можно и в колодках оказаться, — даже не пытался добавить строгости в голос. Все равно бы сейчас не вышло, неоткуда было ее взять. — Простите, пан Бартош, — втянул голову оруженосец. — Я все равно ничего не понял. Латыни не знаю. — Вот этот кувшин, — указал рыцарь на сверток, — спрячь ко мне в пожитки, да побережнее. Заверни еще во что-нибудь. Пока Линхарт убирал вино, Бартош отложил свиток в сторону и развязал горловину мешка, заглянул внутрь. Рассмеялся. — Что там у вас? — снова навострил уши оруженосец. Одна из немногих сластей, что была им доступна в небогатом детстве — дольки сушеных яблок. Брат отправил их целый мешок. Но, коснувшись, Бартош ощутил на пальцах липкость, и понял — вымочены в меду, засахарены, да так хорошо, что на первый взгляд и непонятно. Выудив одну дольку из мешка, Бартош положил ее в рот. Медовая сладость разошлась по рту, отдалась цветочным ароматом аж до самого носа. Когда стал медленно пережевывать, ощутил яблочную кислинку — ровно в той мере, чтобы сладость не была совсем приторной. Глаза сами собой закрылись от удовольствия. И, когда их открыл, первым, что увидел, был умоляющий взгляд Линхарта. Вздохнув, Бартош отдал оруженосцу дольку. Тот положил в рот и разжевал. — Вкусно! — бодро оценил мальчик. — А можно еще? Но не было в голосе того придыхания, с которым сам Бартош когда-то выпрашивал лакомство у бабушки, заведовавшей садом в Драгеницах. Все же для сына зажиточного рыцаря это были лишь чуть подслащенные яблоки — не сливы, не смоквы и тем более не заморские плоды. Лучше он оставит этот подарок с привкусом ностальгии для себя. Растянет надолго, вкушая, когда зима будет становиться совсем невыносимой. — Нет, — Бартош затянул горловину мешка обратно. — Наложи-ка нам обоим каши. Перед завтрашним сражением яблоки не насытят.

***

Ветер пробирался под доспехи. Поддоспешник был тонковат, Бартош то и дело ежился, с тоской поглядывая на пехотинцев в плотных гамбезонах, идущих следом. Первые солнечные лучи едва выглянули из-за леса, когда войско императора и короля богемского Сигизмунда взошло на холмы напротив Вышеграда. Бартош не видел Праги с самого июля, как они оставили ее после неудачной попытки взять Виткову гору. И лучше городу не сделалось. Все так же чернели обгоревшие колокольни, а пятна обугленных кварталов в Малой Стране, казалось, только расползлись. Вышеградскую же крепость будто паутиной оплели укрепления войск пражан: рвы, насыпи, мотки цепей и веревок. Даже на Влтаве Бартош различил помост из плотов, уходивший на остров под крепостью, мерещились и какие-то срубы прямо на этом острове. Даже со стороны реки к крепости было не пробраться. Противники хорошо подготовились к их приходу. Знамена Гинека Крушины и Викторина из Подебрад, высокородных перебежчиков, вместе со знаменами со знаками чаши реяли над лагерем, раскинувшимся в Нусельской долине за рвами и валами. Они наблюдали, как король выехал на вершину холма и взмахнул мечом, блеснувшим в первых лучах солнца. Он обращался к Вышеграду, к дозорным, которые должны были видеть и слышать приближение многотысячного войска. Резкими взмахами меча он приказывал распахнуть ворота и выйти в атаку на еретиков. Теперь, спустя два полных месяца после первых призывов о помощи, после мольб о поставках провизии, от которых их отрезали бунтовщики, король наконец явился на помощь подданным и велел поддержать его атаку. Но сколько он ни размахивал мечом, как ни блистал в рассветном солнце, крепость осталась неподвижна и нема. Над ней реяло богемское знамя, она угрюмо взирала на потуги короля и не отвечала. Бросив попытки, император Сигизмунд вернулся к венгерским вельможам и чешским панам, съехавшимся со всего войска. Тревожные шепотки ползли по рядам. — Что это они не ответили? — вполголоса спросил Георг у Бартоша. — Может, крепость уже заняли? Но рыцарь не ответил. Он следил, как ведут себя паны. — От нее б тогда угольки остались, — столь же тихо отозвался заместо него Едржей. — Я думаю, они от голода окончательно ослабли и сделку заключили. Проиграем — они крепость сдадут и выйдут живые, выиграем — с нами будут миловаться, как со спасителями. Издалека Бартош не видел лиц. Но он видел, как паны спешились с коней. Они словно бы пытались что-то доказать императору. Вместе с ветром по телу поползло нехорошее предчувствие. — Не они первые так делают, — процедил Георг. — Я б не бросался так скоро осуждать их, друг мой, — пожал плечами Едржей. — С голодухи на что только не пойдешь, коня съесть недолго. Тихие перешептывания и обсуждения шли по войску, и они повторяли то же, что и соседи Бартоша по строю. Донеслось откуда-то, что Пражский Град тоже должен взять на себя часть врагов. От собрания панов прискакал Бенеш. Его лицо под поднятым забралом было мрачнее ноябрьского неба. — Идем со стороны Подоли! — объявил он. — Вместе с остальными богемскими панами. Войска его величества Сигизмунда пойдут в атаку по дороге. — Со стороны Подоли? — переспросили гетмана. — Это снизу, с речных болот? — Да, снизу. Спустимся в овраг, затем поднимемся по склону холма, к валам, и там прорвем оборону. Перешептывания обратились в возмущенный гул. Даже последний недоумок понимал, насколько глупо отправлять всадников в болота и пруды, а затем — взбираться на холм и перелезать валы. В то время как венгерские войска будут наступать по ровному, по утоптанной дороге. Никому не понравилось услышанное, в том числе и Бартошу. Но он понимал, что может с этим лишь смириться, пока остальные ахали и лязгали доспехами. — Так приказал сам император! — повысил голос гетман. — В доказательство нашей верности он отправил всех богемцев на самое опасное и почетное место боя. Когда мы прорвемся, то победим в ту же минуту и озарим себя непреходящей славой! — Пан Бенеш, — выступил из строя Милош, поглаживая прядающего ушами коня по шее. — Я хотел бы услышать этот приказ лично от пана Петра. — Я его гетман. Его слово — мое слово. — Я настаиваю. — Вы отказываетесь мне подчиняться? — Как десятник отряда пана Птачека, я настаиваю услышать приказ пойти на столь славную атаку от самого пана Петра, — Бартош был уверен, не ему одному в этой улыбке мерещился оскал. — Отправляйтесь в задний полк и наблюдайте оттуда вместе с ополчением, коль вам так страшно, — презрительно махнул рукой гетман. Милош коротко поклонился и отвернул лошадь. Смотря вслед, Бенеш язвительно бросил, так, чтобы его услышали только близстоящие: — Без бывшего гетмана шага лишнего сделать боится. Так пусть к нему идет. Бартош подавил вздох, растирая мерзнущие ладони. Как же это было в его духе — нашипеть в спину. Но почти сразу осознал иное. Когда гетман отъехал, раздавая указы всему рыцарскому клину и подавляя возмущение, Бартош склонился к Георгу: — С каких пор птачеков десятник сам за себя отвечает? — С тех пор, как мясника разжаловали, — коротко ответил товарищ. — Пятидесятником к пехтуре поставили. — Разжаловали? — вклинился Едржей. — Да ему там раздолье! — В грязи ковыряться да отступающих прикрывать? Ну-ка объясни, с какой стороны это раздолье! — Подожди, вина глотну, продрог страшно… — Друзья, — перебил их Бартош прежде, чем о его присутствии окончательно забыли, — значит, Индржих Скалицкий теперь пятидесятник в ополчении, а Милош — сам по себе, что хочет, то и делает? Верно я понял? — Как будто бы верно, — склонил голову Едржей. — Насчет десятника ты верно подметил, он больно много ерепенится. Но ничего, к ледоставу уйти обещался… Георг горячо поддержал товарища, и они засудачили меж собой, как же неудобно воевать бок о бок с отрядами других панов. Бартош выпрямился, задумавшись. Он помнил, как охотно Бенеш пустил отряд во главе с Индржихом вперед, будто бы на убой, по улицам Малой страны. Тогда стало ясно кому угодно: гетман не забыл нанесенной обиды, и раз уж друг в лице Бартоша не смог унизить Индржиха, то его можно было подставить иначе. Но произошедшее выглядело… странно. Словно бы кто-то лезвием ножа отсек Индржиха от дружины, оставив его целиком и полностью на милость гетмана. Или же оставив гетмана наедине с ним, будто в одной клетке. Ведь теперь за потери бы Бенеш отчитывался не молодому Птачеку, который власти над ним не имел, а пану Петру. И у того возникли бы вопросы, если бы его людей пускали в расход так же живо, как в Праге. Хотя, смотря что закончилось бы скорее — люди или их командующий. — …ему помог, Бартош? — Что? — очнулся рыцарь. — Как думаешь, кто помог в пятидесятники уйти? — переспросил Георг. Краем сознания Бартош отметил, что он больше не говорил о произошедшем как о «разжаловании» — видимо, Едржей сумел переубедить. — Неужто он здесь союзника нашел? В голосе звучала опаска и брезгливость. Словно бы якшаться с Индржихом было сродни общению с углежогом. С кем-то, кто исключительно полезен, но грязен и опасен. И Бартош понимал, почему так считали. Бывший гетман действительно был опасен. И неглуп, к тому же, как помнилось. Сложив первое и второе, рыцарь легко получил ответ. — Он бы сам с этим справился, — качнул головой Бартош. — Его умений достаточно, чтобы пойти на пост пятидесятника. Все-таки что-то живое еще тлело в этом человеке. Верность своим людям и желание их защитить, достаточные, чтобы переломить чужую злую волю. Это было достойно уважения. — Умений? — выразительно переспросил Георг. Он читал меж строк. Потребовались бы не только умения, но и недюжинная сила убеждения, достаточная, чтоб обратить себя из добычи в оружие. И то, и другое однажды падет ниц, но разница заключалась в том, как именно. — Думаешь, только лишь их достаточно? Не хотелось разъяснять и без того очевидное. То, что Индржих сам добился своего перевода. Ему не требовались для этого никакие союзники. Но раз Георг хотел ответа, то он бы его получил: — Думаю, пришлось еще показать хорошие манеры да знание чужеземных языков. Этого хватит, чтоб обаять нашего гетмана. Я бы так сделал. Едржей прыснул, Георг лениво отмахнулся и больше не приставал с вопросами.

***

Ничего. Ровным счетом ничего хорошего не было в этой атаке, как Бартош и предполагал с самого начала. Они спустились вниз, в заболоченную равнину Подолок, где их кони завязли в грязи, проваливаясь в лужи меж кочек. Им всем пришлось спешиться, выискивая путь меж мелких рыбных прудков и вялых ручьев, гваздая сапоги и поножи в вонючей топи. Но это было еще ничего — ведь пражские войска отвлеклись на венгров, что напали с главной дороги, вонзились в укрепления у церкви святого Панкраца. А вот потом, когда они подошли к склону холма, их заметили. И начали стрелять. Они пригибались и шли по увядшей траве, пропуская над головами каменные ядра из гауфниц и стрелы. Все это сыпалось дальше, на оставшихся в болоте коней и оруженосцев, что их держали — Бартош понадеялся, что им хватит ума уйти прочь. Благородные рыцари и паны пыхтели, забираясь по крутому склону, упираясь кулаками в землю и временами падая на колени в грязь, когда на них нацеливали гауфницы. Позорнее такой атаки для конного войска следовало еще придумать, но никто не размышлял об этом, карабкаясь все выше. Кто-то, не выдержав, откидывал забрало, рисковал получить стрелу в лицо — но дышал свободно. Обливаясь потом, Бартош забирался вслед за всеми и, к своей чести, поспевал не самым последним. Он не мог поверить, что склон холма закончился. Лучники, до которых они добрались, знали, что делать. Они убегали — верный поступок, когда на тебя движется человек в доспехах, с мечом и в край запыхавшийся. Так же поступили и люди у гауфниц — не берясь сражаться с рыцарями, они отступили, легко держа расстояние между собой и атакующими. Сеча с венграми шла у дороги, пока богемцы наступали с краю. И на миг показалось, что так все и обернется победой — они зайдут сбоку, перейдут за ров и вал, а там недалеко и до победы. Но лишь на миг. Из-за спин убегающих выступили цепники. Их было много, они дожидались своего часа. Свежие, полные сил, пражане врезались в рыцарей, что выползли на вершину холма. Из-за спин товарищей Бартош только и видел молотящие по доспехам била боевых цепов. По двое, по трое на одного они напирали, валя на спину и метя в сочленения доспеха. В шею под бармицей. В локти под кольчужными щитками. В подмышки. Кропач не пробивал кольчугу, но ломал кости и оставлял человека корчиться на земле от боли, неспособного сопротивляться, пока его не приканчивали идущие следом — поднимая забрало и замахиваясь над лицом. Люди кричали, клялись в верности чаше, пытаясь избежать гибели, но тщетно. Бартош все еще шел вперед, когда увидел, что идущий перед ним пятится. А потом на краю зрения, все еще пытаясь восстановить дыхание и избавиться от темных пятен перед глазами, заметил, как бегут назад люди с ваффенроками Кутна Горы. Бегут от тех, кто не брал их в плен — как положено при любой благородной рыцарской войне, — а убивал, молотя по голове, пока она не превращалась в неопознаваемое месиво. Если бы все они забрались на холм и построились, у них был бы шанс. Если бы у них остались кони — была бы возможность проскакать сквозь строй. Если бы наступали все вместе — обошлось бы малой кровью. Но их, измазанных в грязи и выдохшихся, разделенных поодиночке и напуганных, валили на землю втроем, впятером, разбирали на части, будто замысловатый механизм. И ломали. Крутанув головой в бацинете вправо-влево, Бартош понял, что совсем немногие уже стремились идти дальше. Их наступление обращалось в отступление. И пока войско, не видя, что творится на вершине, лезло дальше, сверху уже напирали те, кто пытался спастись от цепников. Он мог упрямо идти вперед, но это бы обернулось только смертью. Никто не выстоял бы против нескольких противников в одиночку. И тогда Бартош сделал первый шаг назад. Второй. Рядом с ним отступили Георг с Едржеем, а потом на них натолкнулся и Бенеш, уходивший под взмахами цепов. Они заслонили его, подставляя щиты и пытаясь уязвить нападающих мечами. И отступали, плечом к плечу, нащупывая ногой вслепую землю позади себя, пытаясь не оступиться, пока по щитам молотило железо. Звенело, кричало, хрипело. Шаг за шагом они отступали, но в какой-то момент их ряд обратился в круг, что щерился мечами наружу — их обступили. Закричал Георг, падая под ударами цепов, особо меткий удар влетел под колено, и Бартош с отстраненным спокойствием понял, что и сам заваливается назад. Он бы удержался, отшагнув, но нога запуталась в чьих-то еще, и вдвоем они полетели кубарем по склону. Перед глазами мелькали то земля, то небо, то и дело он врезался в кого-то, вроде бы замедляясь, но недостаточно, чтобы остановиться. Щит слетел с руки почти сразу. Пытался впиться пальцами в землю, но лишь срывал комья пожухшей травы, и они летели следом. Пахло водой. В шлеме звенел крик, заглушая все остальное. Меч выворачивало из пальцев, но Бартош стиснул их до боли и не отпускал. Спустя несколько — десятков? дюжин? коп? — смен земли и неба перед глазами он рухнул поверх чего-то жесткого, но будто в жидкий лед. Побулькивая, вода пробралась в бацинет сквозь забрало, облепила все тело мокрой одеждой. Бартош содрогнулся, поднимаясь на локтях из мутной лужи. Под ним лежал кто-то еще, и рыцарь знал герб на его щите. Он рывком поднял человека из воды, ухватив за края кирасы. Помедлив, отпустил обратно. Голова Едржея мягко легла набок под водой, на бревно. Его подбородок касался груди в неестественном изгибе шеи. Переложив меч в левую руку, рыцарь перекрестил его и произнес, едва слыша свой голос за воем сечи: «Requiescat in pace. Amen». Бартош подобрал щит Едржея и поднялся на ноги, пытаясь понять — жив? Сломал что-нибудь? Люди вокруг уже бежали вспять, скользили со склона, крича и размахивая оружием. Почти сразу, поднявшись на ноги, рыцарь упал обратно. Не мог понять, что именно не так, но что-то не то было с ногой. И разобраться не было возможности — он должен был отступить, если не хотел лечь здесь под цепами тех, кто спускался по склону. Он слышал яростное гудение рога пана Петра. И кто-то замедлился, но тут же сверху бахнули гауфницы, укладывая каменные снаряды среди замешкавшихся. Бартош похромал прочь что было сил. Он видел, как спешат навстречу оруженосцы с конями, выискивая господ и помогая им взвалиться в седло. Искал взглядом Линхарта и своего коня. К цепу, ударившему по затылку, он не был готов. Завалился на колено, но махнул щитом и отбил следующий замах. Сквозь головокружение прицелился и пронзил напавшего мечом — одним точным ударом в подмышку. Цепник отшатнулся, хватаясь за бок, но на его лице разлился ужас — он знал, что ранение смертельно. Не тратя времени, Бартош поднялся и поспешил прочь. В ряды отступающих уже вклинивались цепники, и теперь рыцарь уже не поспевал догонять. Он слышал, как трубит, захлебываясь, рог где-то рядом, зовя на помощь. Но Бартош пытался спастись сам, и лишь задвигался быстрее. Он заметил Линхарта — тот скакал прочь, увозя на коне господина чье-то неподвижное тело. Озноб, сотрясавший все тело, просочился и в душу, укрыл ее трепет и страх, будто тяжелым, плотным покрывалом. Надежды больше не было. Он шел, потому что должен был идти. Не мог остановиться. Он шел, и шел, и шел: из Чехии в Венецию, из Венеции — обратно в Чехию, из болот — к мнимой безопасности. Продолжал упрямо идти, хотя осознавал — не успеет. Не сбежит. Следующий цепник поступил хитро — ударил сзади по колену. Бартош повалился набок, выставляя щит. Он снова ощутил ледяное объятье, и над забралом сомкнулась муть. Попытался привстать на локтях, но следующий удар пришелся в щит. Он защищался вслепую, задыхаясь, барахтаясь на мелководье, не в силах подняться над поверхностью, пока его молотили по щиту и доспехам. Холод одолевал тело кусок за куском, пока темнота откусывала от сознания мысль за мыслью, оставив лишь одну: «Как холодно» Перед глазами смерклось, когда удары прекратились, и вместо них кто-то с силой потянул за щит на себя. Вода омыла лицо волной, воздух коснулся рта, и Бартош незамедлительно сделал вдох, раскашлявшись. Он повалился на колени, рефлекторно отмахиваясь мечом — его не выпустил даже на грани смерти. Но меч звякнул о пустоту. Она была почти потусторонней, и Бартош ее знал. Она не удостоила и взглядом, обрушиваясь на преследующих. Человек, который его вытащил, уже схлестнулся со следующим цепником — блокировал удар, пока бойцы рядом с ним кололи пражанина копьями. В голове все мерцало и кружилось, тело колотило, но Бартош понимал — ему нужно следовать за ними, если он хочет жить. И он последовал. Подоспевшее ополчение схватилось с сошедшими со склона цепниками и прикрыло отступление, уведя за собой тех, кого успело спасти. Над прочими же сомкнулись мутные воды, и кровь благородных рыцарей и панов смешалась со Влтавой. По указу пражских священников тела погибших не нашли христианского погребения. Обобранные мародерами и объеденные животными, они лежали под тусклым осенним небом, пока редкие сочувствующие не спустились и не захоронили сотни мертвецов, таясь в ночи подобно ворам. Рвы, окружавшие Вышеград, обратились в братские могилы. Наступление императора провалилось. Королевская крепость сдалась еретикам.

***

Бартош укутался в плотный шерстяной плащ, которым поделился возница, но до сих пор колотило от холода. Мокрое исподнее липло к телу и все никак не желало высыхать. И все же, позаботившись о себе, Бартош как мог позаботился о тех, кто ехал вместе с ним — их ранило сильнее. Как оказалось, сам он лишь подвернул и ушиб ногу — прошло бы за неделю. Но люди, что лежали рядом с ними навзничь, бредили и просили тепла — им было куда хуже. Их догнали цепы, пронзили стрелы, смяло из гауфниц. Пока колонна отступающего войска ехала на восток, в сторону Чески Брода, раненые умирали один за другим. Бартош мог лишь закрывать им глаза и зачитывать короткую молитву, надеясь, что вчерашнего причастия хватит для отпущения грехов. Возница, кутаясь в гамбезон с чужого плеча, то и дело задремывал, едва не падая. У него была перевязана голова. — Бартош! — прохрипел кто-то за бортом телеги и влажно кашлянул. — Милостивая Богоматерь, ты жив. Повернувшись, рыцарь увидел товарища — Парцифаль подъехал на коне, что принадлежал Бартошу. На изнуренном лице товарища виделось облегчение. — Хвала Иисусу и всем святым, ты тоже, — Бартош привстал, уцепившись за край. — Сильно тебя помяли? — На этом свете еще задержусь, — товарищ утер губы рукой. Тыльная сторона кожаной перчатки была черной от крови. Гаркнул громко: — Линхарт! Из бредущей рядом колонны всадников к ним подъехала кобыла, и на ней Бартош увидел оруженосца. Его губы были бледны, а светлые глаза не отрывались от земли. В руках он держал поводья еще одного коня, принадлежащего Парцифалю. — Заберешь моего скакуна, — произнес друг, смеряя сына мрачным взглядом. — Раз уж я покинул бой на твоем. В онемении, что сковывало мысли, Бартош с трудом понял, о чем говорил товарищ. Линхарт вывез раненого отца на коне, что принадлежал господину, бросив того в бою. И так товарищ извинялся за то, что оруженосец оставил его — отдавал дестриэ. — Хорошо, — не было сил отчитывать Линхарта, не было сил принять извинение по-нормальному. Хотелось согреться. — Сколько нам еще ехать? — Миновали Ростоклаты. До заката прибудем. — Что с паном Петром? — Бартош закутался в плащ плотнее. Телегу трясло, зуб на зуб не попадал. — Ранен, — пасмурно ответил Парцифаль. — Плох. Будет чудом, если переживет ночь, да смилуется над ним Богоматерь. — Да смилуется… — шевельнул губами Бартош. — Я обошел по его приказу уже почти все войско и нигде не найду гетмана. Я видел, когда отступал, что вы с ним, Георгом и Едржеем стояли на краю холма, одни из последних. Что с ними сталось? Он обошел почти всех выживших и раненых, и видел немногих. Тяжело переживал позор отступления. «Одни из последних» — прозвучало с болью, какой Бартош еще никогда не слышал в его голосе. — Едржей пал, — коротко ответил рыцарь. — Что сталось с остальными — мне неведомо. Оставалась ускользающая надежда, что их взяли в плен. Но ей претило то, что они видели своими глазами — с какой яростью пражане добивали упавших. Если Георга с Бенешем здесь не было, значит, они остались там навсегда. Еще не верилось, что товарищи, с которыми утром он вместе седлал коней, остались лежать на речной низине. Но Бартош знал — как и все, он уделит время скорби по ним на заупокойной службе. А ее час еще не наступил. И потому печаль лежала в сердце подобно первому льду — тонким, прозрачным полотном, не затмевая рассудка. Парцифаль испустил тяжелый вздох и потянул за поводья, замедляя коня, пропуская телегу вперед. — Позаботься о своем господине, Линхарт. Когда лошадь приблизилась, Бартош ощутил вонь нечистот. Оруженосец не поднимал глаз, сжимаясь в седле, будто это могло бы скрыть его позор. Хотелось злиться, но не выходило. Мальчишка был слишком жалок, чтобы принять справедливый укор, и наверняка уже получил все, что причиталось, от Парцифаля. Судя по опущенным в землю глазам, он раскаивался о своем проступке — что в порыве ужаса спас отца вместо господина. Следовало злиться, но не выходило. Слишком уж он озяб. — Скоро уж доедем, Линхарт, — пробормотал рыцарь, опускаясь обратно на сиденье телеги и пряча замерзшие ступни под остывающими спинами мертвецов, растирая руки под плащом. — Скоро доедем.

***

Чески Брод едва ли изменился. Местами обветшал чуть сильнее, а местами светился свежей штукатуркой. Подросли деревьица у входа в крепость, стерлись глубже каменные пороги. И хотя Бартош совсем уж забыл это место, при одном лишь взгляде оживали воспоминания. Как делил комнату с заносчивым соседом, ходил при пане Бергове, чистил доспехи в кузне. Столько времени утекло, а все здесь было как тогда. Даже толкучка во дворе и в выросшем вокруг палаточном городке была такая же. Не изменилась крепость, но изменились люди. Вместо пана Отто занял покои епископа император Сигизмунд. Самого же рыцаря кликали теперь «итальянцем» вместо «Черного Бартоша» — ведь виски серебрило сединой. Тело больше не окрыляли юношеская легкость и свобода, вместо них ломило от простудной лихорадки и ушибов. А Индржих из Скалицы не сидел в заточении. Впрочем, последнему изменению Бартош был рад. Теперь им не было нужды сражаться друг против друга, они стояли на одной стороне. Уже успелось возблагодарить за это небо. Наутро нога, да и все тело еще побаливали, но не так сильно. Беспокоили заведшаяся в горле хрипота да кашель. Знобило, и Бартош завернулся в два плаща, но не выходило согреться. Однако не мог позволить себе отдыхать — нашлись для него и дела, и вести. И раз отложить не получилось, начал с тех, что волновали более прочих. Ранним утром он нашел Индржиха у шатров ополчения — он сидел, уставившись в потухшие под вялым дождем угли костра. Капли блестели в спутанных темных волосах. Пальцы левой руки сомкнулись поверх правой, скрывая блеск перстня. Милош, сидевший рядом, обгладывал кость, и бормотал, ровно урчащий медведь: — …если здесь не дозволят, в Ратае перековывать будем. Но вы будьте спокойны — орудий, чтоб сражаться, у нас предостаточно… Бормотание замерло, когда Бартош приблизился на расстояние нескольких шагов, чуть прихрамывая. Милош глянул из-под капюшона, в упор. Индржих же едва отвернул голову от кострища, впрочем, не отрывая взгляда от углей. — Благодарю, — удостоверившись, что его слышат, произнес Бартош. — Без твоей помощи я был бы мертв. И эта смерть была бы не из тех, о каких повествуют в поэмах. — Не ты один, — отозвался вместо Индржиха Милош. — Люди пана гетмана много кого вытащили. Пятидесятник не ответил. Впрочем, для Бартоша это не стало чем-то неподобающим — он ожидал, что собеседник будет молчалив. Подступив на шаг, протянул навстречу мешочек. Индржих принял его и неспешно расшнуровал завязки. Милош склонился, заглядывая внутрь. — Яблоки, — закатил глаза, однако ж потянулся к мешку. Но бывший гетман сразу сжал горловину, не давая добраться до угощения. — Понял, не трогаю… Бартош долго размышлял, что мог бы передать в качестве благодарности. Деньги? Оружие? Дестриэ, которого отдал Парцифаль? Но ничто из этого не сгодилось бы воину, который лично следил за снаряжением, интересы которого лежали в стороне от грешного серебра. Лучшим, что Бартош мог предложить, являлось то, чем дорожил он сам. Однако следовало обозначить, что это не попытка принизить. — Я не пожалел бы более весомого дара, чтобы тебя отблагодарить. Это все, чем я могу сейчас поделиться… Собирался добавить: «так что считай меня своим должником», однако вобранный в грудь воздух вырвался кашлем, и слова, которые он намеревался сказать, заглохли в ладони. Оказалось, и к лучшему. Пока он утирал губы, лицо Индржиха переменилось. Косо растянулись губы, а рука, что держала мешок, сжала его, шурша яблочными дольками. Слабая усмешка прорезалась в бесплотном голосе: — Опять ты мне еду приносишь. Не досада, а скорее… словно мелькнуло алое в глубине потухшего костра. Неуловимое тепло. Бартош уставился, не веря ушам и глазам. Выходит, не он один помнил то, что происходило здесь семнадцать лет назад. Не одному ему воспоминания шептали ностальгией. Приметил, как настороженно глянул Милош на бывшего гетмана. Его такой отклик тоже удивил, хоть, наверное, и по другим причинам: вряд ли у Индржиха имелись в последнее время причины усмехаться, хоть и так криво. Замешкавшись, упустил момент, чтоб подобрать слова для ответа. — Этого более, чем достаточно, — пятидесятник зашнуровал мешочек, продолжая неосознанно перебирать его содержимое пальцами. Кто-то мог счесть подобные слова за оскорбление — будто бы ценой за рыцарскую жизнь назначили мешок сушеных яблок. Но здесь крылся иной смысл. Бывший гетман не видел в помощи ничего примечательного. Скорее всего, он даже не помнил всех, кому помог, и не опознал рыцаря, которого вытащил из воды — ведь у того даже щит был иной. Будь на месте Бартоша пан Петр, Парцифаль или даже Бенеш — он бы поступил точно так же. К слову, он ведь и поступил так, вытащив пана Петра из окружения цепников. Вот только, к сожалению, это лишь немногим отсрочило неизбежное. — Я пришел сообщить вам обоим, — в первый раз Бартош обратился и к Милошу, который все смотрел на пятидесятника, — пан Петр отдал Богу душу этой ночью. Он завещал императору заботу о своих войсках и семействе. Гетманом назначен Парцифаль. Он уведет раненых обратно в Бенешов и Чески-Штернберк. Те же, кто способен сражаться, остаются здесь, под моим надзором. Не так уж и много людей осталось целыми и невредимыми. И среди них нашлись те, кто наотрез отказался сражаться за нового богемского короля, желая служить лишь роду Штернберков. Спасибо и на том, что просто отказались, а не попытались затеять бунт, как некоторые паны, взбешенные исходом боя, и едва не сорвавшие недовольство на самом императоре по дороге в Чески Брод — того пришлось выручать венгерским подданным. Такие люди, сказавшись озябшими и больными, тоже уходили с Парцифалем. Тот мог доверить управление оставшимися лишь Бартошу. — Значит, пора моим людям и честь знать, — поднялся на ноги Милош и бросил обглоданную кость в кострище. — Договоренность о службе заключали с паном Петром, да и ледостав уж скоро. Нечего мне тут сидеть и ждать. Бартош лишь коротко кивнул — с десятником-то все было понятно. Больше интересовало, как ответит наемный солдат конопиштского войска. Как и Милоша. Они оба уставились на Индржиха, который все так же безмятежно созерцал угли, к которым теперь примешалась кость. Едва слышно шуршал мешок в его руках. Он мог вернуться. К знакомым стенам, к сыну почившего господина, вместе со своими людьми. Не было ведь разницы, где воевать против одного врага. Они все так же остались бы на одной стороне, хоть и порознь. И пусть разницы не было, отчего-то хотелось все же узнать решение. — А что вы, пан гетман? — не выдержал первым десятник. — Что делать будете? В ответ по нему скользнул блеклый взгляд — пятидесятник не понимал, к чему спрашивать. Не считал, что у него есть выбор. Так звучало в глухом голосе: — Я не ранен. Буду тут сидеть и ждать приказов. Храни тебя Бог, Милош. — Вас тоже, пан гетман, — помедлив, промолвил Милош с явным разочарованием и печалью в голосе. Он коротко поклонился и глянул на Бартоша. Едко бросил напоследок, отворачиваясь: — Бывай, ворона. Невольная ухмылка сорвалась в приступ кашля. Бартош отправился дальше — собирать имена тех, кто остался у него в подчинении. И вычеркивать из памяти имена тех, кто обрел вечный покой.

***

Сверху, из седла, Бартош наблюдал, как за воротами рихтаржева двора люди сходятся к телеге, оставляют там мешки. По чуть-чуть, неторопливо, и слишком мало, чтобы ее заполнить. Прочистив горло, рыцарь снял платок с пояса и промокнул им веки. Снял мех с вином с седла и отпил малость в попытке согреться. Спустя несколько дней в груди все еще похрипывало на выдохе, но не было уже той мерзкой хватки болезни на горле как в начале. Только когда долго пребывал на промозглом ветре — как сейчас, — поднималась изнутри та муть, которой нахлебался в болотах. Она будто пропитала все тело. Откашливал каждое утро, обтирал глаза от пелены гноя. Болезнь отступала медленно и неторопливо. Она выходила вместе с вечерними кровопусканиями, вытеснялась горячим вином и раствором уксуса, от которого горели промываемые глаза. Десятники собрались во дворе рядом с ним. Богуславко поил своего ненаглядного гнедого коня. Йозеф отдыхал от дороги на завалинке, играясь с кинжалом. Молодой Вацлав стоял у ворот, отдавая короткие распоряжения солдатам, рядом с ним сновал и Линхарт — помогал укладывать мешки в телеге половчее. Индржих наблюдал, тоже из седла, сонно моргая, за сбором фуража. Поскольку никаким способом в их отощавшем отряде не набиралось пятидесяти человек, бывший гетман стал бывшим пятидесятником. Но условное понижение в должности он принял безропотно. А Бартош являлся теперь помощником гетмана — но коль гетмана при них не обреталось, занял должность пятидесятника. От ворот подошел последний десятник — Суровец, один из немолодых оруженосцев, кто потерял господина при Вышеграде. — Там едва дно телеги покрывает, — тихо доложил он. — Больше не донесут. Ожидаемо. Сначала долю взяли Подебрады, владельцы этих земель, а теперь нагрянули королевские войска, забирая остатки. Бартошу претил этот неприкрытый грабеж, показательное наказание панов, которые перешли на сторону еретиков. И он был не единственным, кто противился. Но их отряд некому было защитить от королевского гетмана, пригрозившего, что те, кто откажется собирать фураж, питаться в Пражском Граде будут подножным кормом: что добудут в набегах на Прагу, то и будут есть. В его силах было такое подстроить. А меньше всего Бартош хотел бы оказаться в крепости, куда их намеревались отправить на зимовку, без еды. — Сжигаем? — добавил Суровец. Вина, досада, горечь, которые снедали Бартоша всю дорогу от Чески Брода, всколыхнулись и выплеснулись едким вопросом прежде, чем успел прикусить язык: — А тебе неймется? Одним из приказов, которые отдали отрядам фуражиров, было не оказывать жалости селянам. И если те не желали делиться нажитым — дозволялось жечь, не дожидаясь венгерских войск, которые до сих пор пировали в разоренных Нимбурке и Подебрадах. Но Бартош догадывался, как и остальные, что городами захватчики не удовольствуются. Они уже расползались по деревням в округе, получив королевское дозволение изничтожать мятежников дотла. Но то было дозволение, а не приказ. У них имелся выбор. — Не к тому я, пан Бартош, — стушевался Суровец. — Но… чего ждать-то? Больше не принесут, а чем дольше тянем, тем сложнее будет… — Тебе так охота стариков и женщин кошмарить? — заворчал Богуславко. — Так иди к половцам да развлекайся, они вон как кучеряво в Костомлате попировали! — Изувера из меня не делай! — огрызнулся Суровец. — Самому тошно! — Так оставил бы бедолаг в покое. Вдруг их минует эта казнь египетская. — Минует, как же… Пан Бартош, — махнув рукой на товарища, обратился десятник к командиру, — так что, жжем их или уходим? Да, они могли просто уйти. Удовольствоваться скудной добычей, рискнуть будущим пропитанием в Пражском Граде, оставить селян в покое, с призрачной надеждой избежать сожжения венграми. Неготовыми к гибели. Хорошего решения не было, как ни ищи. — Пан Бартош? Рыцарь медлил, наблюдая, как Вацлав у ворот переговаривается с седым рихтаржем. Потирал ладони в перчатках в бессильной попытке разогнать кровь и согреть озябшие пальцы. Пытался найти в себе решимость, чтобы выбрать одно из двух зол. — Вы меня слышите? — Коль не отвечают, — раздалось со стороны, — значит, не твоего ума дело. Бартош уставился на молчавшего до той поры Индржиха. Сперва и не понял, что это он говорил, едва признал уверенный и твердый голос, что до сей поры звучал глухо. Суровец отстранился, глянув на товарища: — Ну-ка расскажи, что тут не моего ума дело. Он был достаточно умен, чтобы не разжигать ссору. Бартош решил не вмешиваться и выслушать ответ. — Если всем, что в голове, с подчиненными делиться, язык отсохнет, — поведал Индржих. — Но коль любопытно, могу поделиться мыслью, как бывший командир. К чему он вел упоминанием прежнего статуса? Чего добивался? Рыцарь смотрел, стараясь сохранить беспристрастное выражение лица, напрягшись и ожидая последующих слов. — Делись, я послушаю, — повернулся всем телом Суровец. — Полагаю, пан Бартош тянет, чтобы предупредить о венгерском войске, и нам еще добра донесли, которого с собой не уволокут, — спокойно пояснил бывший гетман. — Как скотину отгонят да сами в лес направятся, мы деревню и пожжем, чтоб венгры ее миновали и людей не искали. Верно мыслю? Этого он не ожидал. Ненавязчивая, осторожная подсказка, как следовало поступить — и выполнив задачу сбора фуража, и не запачкав руки в крови. С риском, что селяне взбунтуются и пойдут на них с вилами, но им можно было пренебречь. Они всегда могли отступить, оставив дело венграм. Да, люди останутся без крыши над головой, с риском погибнуть в зиму. Но хотя бы с возможностью выжить, уйти от верной смерти в огне. — Все так, Индржих, — кивнул Бартош. Получив подтверждение, что его услышали, Индржих снова перевел взгляд за пределы двора. Снова, как и тогда, на поле битвы, он протянул руку помощи будто между делом, по долгу службы и привычке, не ожидая благодарности в ответ. И скрылся обратно в молчание. Как же далек он был от мира, в котором правили выверенные толики услуги и тенета слов, а взаимность обуславливалась планами и репутацией. — Умно, — качнул головой Суровец и снова обратился к пятидесятнику. — Так мне что тогда, рихтаржа позвать? — Зови, — согласился рыцарь. — А потом готовь факела. Хотелось поблагодарить за избавление от тяжести, что лежала камнем на душе с самого утра. Но не вышло бы без свидетелей, не показав, что прибегнул к чужой помощи. Проглотив невысказанное, Бартош остался ждать, следя, как к ним подходит рихтарж. — Панове, все, чем можем поделиться с его величеством, все вам отдали, — коротко склонилась седая голова. Голос звучал будто ржавая пила — визгливо, умоляюще, едва ли не ломаясь, и притом упрямо: — От всех запасов отщипнули, кабы самим до весны продержаться… — Пан рихтарж, — понизил голос, перебивая причитания старика. — По округе ходит венгерское войско. Все, что вы нам не отдадите или в лес с собой не унесете, они дотла пожгут не сегодня-завтра. Так что, красного петуха кормить будете или королевских людей в Пражском Граде? В глазах, подернутых бледной пеленой, мелькнуло озарение. — Не сегодня-завтра? — повторил рихтарж. — Как знать, может, и сегодня, — кашлянул рыцарь. — Как фураж соберем. Вы закончили? — Погодите чуток, панове, — отвесив еще один быстрый поклон, старик заторопился обратно. И впрямь, весьма скоро селяне снова сошлись к их телеге от домов, неся больше скарба. Мешки с зерном, вязанки колбасы соседствовали со свертками тонкого сукна и мотками пряжи. Им несли все, что имело хоть какую-то ценность, но не могло лечь в землю в попытке сберечь от набега. Бартош мог поклясться, что углядел в одном из свертков бердышки и тряпичных кукол. Смотреть на это было тяжело, и не только потому что слезились глаза. Люди доверяли им самое дорогое в слепой надежде получить обратно, как минует лихо. А потом все разошлись. Слышались над домами плач и усталые голоса, отдалявшиеся прочь. Вместе с ними затихли звуки скотины, доносившиеся из хлевов. Рихтарж все понял верно. Смесь облегчения и вины билась в груди, громко отдаваясь в наступившей тишине. — Собираемся, выходим, — дал указание Бартош. — Суровец, теперь поджигай. Отряд двинулся прочь из деревни. Десятник раздал короткие команды, и по округе разошлись солдаты, забрасывая факела на соломенные крыши. Очень быстро деревня занялась пламенем, дымным и вонючим, что неохотно жрало сырые доски, но с каждым мигом разгоралось все сильнее. Бартош остановился у края селения, пропуская своих людей. В серых ноябрьских сумерках они отбрасывали поперед себя длинные, смутные тени. Пламя разгоралось, треща и гудя, изрыгая снопы искр. Лошадь вздрагивала и переминалась с ноги на ногу, страшась пожара, встала боком к огню, готовая тотчас двинуться прочь. Его окликнул оруженосец, останавливаясь чуть впереди и медля. Сняв перчатки, рыцарь протянул руки навстречу ярящемуся из провалов окон огню. Щурился от сухого зноя, что выжигал силуэты во взоре и очищал глаза от грязи одним лишь светом. В первый раз за неделю Бартош наконец смог согреться.