ОТТЕПЕЛЬ / Honorine - Felicitas et Perpetua / 27.02 - 7.03

Стихал треск уставшего пламени в очаге. Булькнуло масло, которое девушка-служанка долила в лампу рядом со чтецом. То был седовласый, сгорбленный пан, один из беженцев, чей дом в Старом месте поглотили огонь и грабеж. Слушателей окружали стылое тепло и запах зерновой похлебки — их скудного ужина. На дне кружек холодели лужицы подкисшего вина. — Marchgrave Rüedeger, wer ieman der bekande minen scharphen sêr… Голос дряхлого чтеца звучал тихо, почти неслышно. Его пергаментно-бледные пальцы тряслись так сильно, что было удивительно, как старец мог хоть что-то прочесть на странице. — Маркграф Рюдигер, — куда громче вторил оруженосец, сидящий рядом, чей подбородок едва успел обрасти пушком. — Если б кто-то получил мое острое море… Бартош уперся пальцами в висок и поморщился, надеясь, что в тени от ладони лица не видно. Хоть и не зная немецкого, он осознавал ошибочность перевода. Но никто не смел прерывать молодого панича, указывать на ошибку. Даже сам чтец. — Des bate mich niht, trûten noch deheinen man… Когда-то, возможно, его голос звучал громко и чувственно. И немногочисленные слушатели, вероятно, остались в зале ради этой грезы или из вежливости. У Бартоша выходило наслаждаться шелестом, больше схожим с шуршанием страниц, иначе — он воображал, как фразы на немецком произносит совсем другой голос. Резкий до вызова, уверенный в произнесенном, а затем дающий перевод — столь же хлесткий и звучный как оригинал. Его звучание запало в память. — То не просил бы меня ни милый, ни мужчина. Если б только знатный юнец, столь уверенный в своих знаниях немецкого, мог помолчать… Интересно, не вызывал ли ужасный перевод у человека, которому известен язык, такого же желания отправить панича обратно к учителю? Взгляд скользнул вбок, сквозь ресницы и пальцы — к еще одной причине оставаться в обеденном зале за полночь. — Jâ verlôs ich einen, den vrouwe ie gewan. Индржих, игнорируя все правила приличий, предписывающие слушать чтения с прямой спиной и открытыми глазами, сидел боком к столу и сгорбился, уронил голову на согнутый локоть. Порой он шевелился, выдавая, что не спит, лишь дремлет под историю. С недавних пор он стал приходить на некоторые чтения, садясь дальше прочих, оставаясь в тени. И в конце каждых, без исключения, начинал сопеть. — Да, я потеряла одного, которого выиграла однажды. Пожалуй, при таком отвратном переводе единственной верной тактикой оставалось дремать, пропуская мимо смысл слов, слушая лишь голоса. Бартош малость жалел, что не может ей последовать, ведь сел, желая ознакомиться с легендарным сказанием о Нибелунгах, поближе, но не думал, что переводить вызовется такой глупец. Он бы с удовольствием послушал сказание в другом исполнении. Но тот, чей голос было интересно услышать, находился во мраке, дальше всех, а когда чтения кончались, то пробуждался сразу и исчезал из зала будто эхо. Впрочем, теперь он хотя бы находился где-то рядом, а не Бог знает где. Это внушало надежду, что однажды их разговор будет длиться дольше, чем пару минут. Когда чтения окончились, Бартош, как водилось, вежливо распрощался со всеми. Но перед уходом его остановил один из слушателей, коснувшись рукой предплечья: — Пан Бартош, позвольте с вами перемолвиться парой слов. Достопочтенный пан и рыцарь Ян Шваб, сын Хеннинга из Йиквы, отвечал перед бургграфом за их и еще один отряд — свой собственный. Но выходило так, что Бартош был предоставлен самому себе, и лишь несколько раз отчитывался за вылазки наружу. Всего раз — только прибыв в Пражский Град, — он получил указание сверху, и то провозглашало, что им предоставят лишь питье, а еду придется находить самим. Так что общались они редко. И в первый раз это происходило в обеденном зале, почти без свидетелей. — Конечно, пан Ян, — рыцарь остановился, воззрившись на Шваба. Тому приходилось малость задирать голову, чтобы общаться, но держался он с достоинством, а потому Бартош не чувствовал, будто взирает на собеседника свысока. — О чем же? — Задерживать надолго вас не буду, — дробно скатился звук его слов. Почти все разошлись из зала, но он говорил все равно тише, чем обычно. — Верно помню, вы из Драгениц? Окрестности знаете неплохо? Смогли бы туда в предвесенье добраться? — Да, пан Ян, — несмотря на усталость и сонливость, проклюнулось любопытство. Но, чтобы подстегнуть собеседника, Бартош прикрыл ладонью рот, делая вид, будто бы зевает. Не удержался и сорвался в настоящий зевок. — Я дорогу туда помню наизусть, в отрочестве ночами по окрестностям ездил. Весенняя распутица преградой не была. — Хорошо, — пробормотал Шваб, на миг опустил подбородок, сшивая острым взглядом нечто в своих мыслях. Продолжил без единой паузы, отрывисто и быстро: — Я еще с лета должен передать завещание пана Стаха из Дубки в Либомышль. Тогда побоялся, еретики лютовали… — Либомышль — деревенька у Гостомице? — не без усилия вспомнил рыцарь. Отрывистые реплики собеседника начали складываться воедино, как отдельные листья — в крону дерева. Становилось ясно, куда он вел. Может, то был лишь благовидный предлог, чтобы сбежать из Пражского Града, об обреченности которого ходили шепотки. Но Бартош подобное мог лишь приветствовать. — Вы знаете, где это! — не сдержал триумфального восклицания Шваб. — Вот я собираюсь туда добраться, пока все ждут сухой поры, а по дороге передам призыв о помощи в ближайший оплот королевских сил — замок Карлштейн. С паном Ченеком уж все обговорили, да провожатого все не мог найти. И потому вас думал попросить… Название огладило уши будто теплым ветерком. Место, где служил сейчас брат, где прошло детство. И Бартош с восторгом предугадал дальнейшие слова.

***

Солнце плавило грязную корку под ногами. Из мокрого льда у конюшен оттаивали лохмотья сена, текли пока что тихие, едва заметные ручьи и замерзали, когда облака заволакивали небо. Но весна уже шептала в воздухе. Бартош стоял у конюшни и подставлял лицо солнцу. Единственным, что несколько портило предвкушение, была стойкая, кисло-тошнотная вонь забродившего навоза. Он ждал, когда соберутся его десятники, которых по всему Пражскому Граду выкликал Линхарт. Не составило труда найти Йозефа и Индржиха — они находились на разных концах ристалища. Дремал в казарме Богуславко. Пытался согреться у печи купальни Вацлав. Все они понемногу сошлись у конюшни. И только Суровец запаздывал. — Где ж этого живодера носит, — добродушно проворчал Богуславко, колупая носком ботинка лед. Он уже освободил крохотный кусочек булыжной мостовой и разгребал льдинки дальше. — Всех нас задерживает. — Небось у монашек опять, — Йозеф наблюдал за высвобождением мостовой из-под ледяного плена. — Лечится. — Что с ним? — уставился Богуславко. — Он не говорил? Ой, ягненочек… — рассмеялся Йозеф. — Пару дней назад мы на ристалище стояли, да он на льду возьми да навернись. Треснулся об землю, аж гремело! Все гузно отшиб. Видать, до сих пор болит. Бартош искоса уставился на Йозефа. Ему десятник тоже ничего не говорил. Хотя стоило бы. — Могли бы место под бой расчистить, — недовольно произнес Индржих. Он стоял столбом, тоже у стены, вполоборота, прикрывая глаза от света. — Могли бы, — беззаботно отозвался Йозеф, — да не стали. Не мы первые там бьемся, пусть другие чистят, кто на бургграфском довольстве сидит. А я ему в поденщики не нанимался. — Бедное суровцево гузно, — хмыкнул Богуславко. — Не впервой ему достается. Ему однажды такой смачный поджопник шестопером отвесили, что он месяц на животе спал. — Да что там, — растирая руки, произнес Вацлав, — мне однажды на ногу дестриэ наступил, вот прям на самый мизинчик. Так что думаете, я теперь четырехпалый! — А ну покажи, — оживился Богуславко. — Уймись, я в такую холодину обувку не сниму… — А мне болтом зуб выбило, — с гордостью поведал Йозеф, — да ровно один, а болт застрял! Во, глядите… Богуславко и Вацлав подошли поближе, дивясь на прогал меж зубов. Взрослые мужики, а ровно дети. Бартош не удержался от вздоха, но не испытывал недовольства, наблюдая, как хвастаются нелепыми ранениями его подчиненные. — Мне пару лет назад руку переломало, — зловеще поведал Богуславко с веселой ухмылкой на лице. — Знаете, как? В бою зажало, да об одного латника и треснуло. Я ну орать, этот гад меня аж лупить прекратил. Тут-то я его и уделал! Йозеф расхохотался до икоты. Вацлав, криво ухмыляясь, передернулся. Под их смех, звеневший на залитом солнцем дворе, рыцарь вдруг осознал, что если они продолжат расспрашивать, и спросят его, то он ничего поведать не сможет. Вообще ничего. Да, перебивал пальцы в детстве, пока фехтовать учился. Вывихнул лодыжку, как с коня падал. А потом? Потом, что будучи телохранителем пана Отто, что будучи приближенным мессера Фоскари, он оставался в безопасности. Всегда в доспехе, и чаще всего вдали от сражений. Голову однажды пробили в Небакове, но заросло бесследно. Он был целее их всех вместе взятых. — А ты, Индро? — окликнул Вацлав, поворачиваясь. — С тобой какая нелепость случалась? Знаю, случалась, ты на свете пожил. Поведай нам! Как побаивались, сторонились они его осенью, когда только очутились в одном отряде. И как по-панибратски обращались теперь. Будто с прикормленным волком, которого уже не страшно иногда трепать за шкирку. — Случалась, — помедлив, откликнулся Индржих. — Ребра мне как-то поломали. — За что? — все еще утирая слезы с глаз, улыбался Йозеф. — В постель к чужой невесте влез? — Рыцарей на турнире победил, хотя сам в оруженосцах ходил, — Индржих едва смотрел на них, щурясь от яркого солнца. — Они мне бока и намяли, да награду себе забрали. Неприятным холодком пробежало по спине. Бартош догадывался, о каком турнире речь — том, который так не любил вспоминать Бенеш. Вот, значит, какова была цена той победы? Но десятники лишь весело загоготали: — И надо ж тебе было на турнир соваться, — покатился Вацлав. — Ты б еще к бургграфу королевскому на прием пошел! — Так я тоже делал, — на лице Индржиха расплылась косая ухмылка. Но что в ней, что в голосе не было веселья, она напоминала старый шрам. — За это мне болт под колено подарили. Они грохнули еще сильнее. Бартош промолчал, закрыл глаза и позволил лучам солнца проходить сквозь веки, напрямую в дрожащие от света глаза. Позволил обрывкам чужих воспоминаний ускользнуть, не зацепившись за вопросы — к чему ему было идти к бургграфу? Какого замка? И с чего было добиваться выступления в турнире, так стараться победить — неужто затем, чтобы ему выдали рыцарство, признали равным? Это его не касалось. В то время их жизни текли поодаль друг от друга, и Бартош не хотел знать, каково было служить Яну Птачеку. — Пан Бартош! — разнесся над двором мальчишечий голос. — Я его нашел! Суровец следовал за бегущим вприпрыжку Линхартом, держался так прямо, будто палку проглотил. Оруженосец же, не добежав нескольких шагов, поскользнулся и рухнул плашмя. — Парень, ты живой? — окликнул его Суровец. Он ускорил шаг и протянул руку, дойдя до мальчика. — Сильно ушибся? Линхарт поднял голову и сплюнул солому, прилипшую к губам. Поднялся на ноги, не обращая внимания на десятника. Отряхнул испачканную одежду и взглянул на Бартоша. — Простите, что задержались, — звонко отчеканил он, пока на бледном лбу наливалась пунцовая шишка, а в широко распахнутых зелено-голубых глазах назревали слезы унижения. — Ваш десятник лечился. — Молодец. Сходи умойся, — махнул рукой Бартош, и Линхарт резво отвернулся, зашагал прочь, больше не спеша. — Вы обещали радостные новости, пан Бартош… — нетерпеливо переминался с ноги на ногу Йозеф, и рыцарь не стал тянуть: — Намедни ко мне подошел пан Шваб и сказал, что хотел бы передать весточку в Карлштейн. А наш отряд он желает видеть в качестве провожатых, потому что я знаю дорогу. Целая россыпь чувств отразилась на их лицах, одни переходили в другие: воодушевление, недоумение, удивление. Даже Индржих, слушавший спокойно, переменился в лице. — Мы отправляемся завтра после третьих петухов. Предупредите об этом ваших людей, но сильно языками велите не трепать — не хватало еще, чтобы с нами горожане увязались. Мы не по мирным землям идти будем. Защитим себя, пана Шваба, его людей, но не больше. На этом все. Десятники нестройным хором попрощались и, гомоня между собой, потянулись прочь, к казармам. Но рядом с Бартошем остался Суровец, который то смотрел на командира, то поглядывал вслед товарищам. — Как далеко до Карлштейна, пан Бартош? — спросил он негромко. — По сухой дороге да без преград за день бы добрались, — рыцарь смерил десятника взглядом. — А что? — Да ничего, — уставился в землю Суровец. Но мялся, не уходил. Шевелил губами, решаясь что-то сказать. Наблюдая за его молчаливыми мучениями, Бартош смилостивился: — Долго еще в седло нельзя садиться? Суровец взглянул испуганно, по-совиному. Стыдился. Не благородный перелом, не вывих, не даже порез какой — а ушибленный, видимо, до перелома, зад. Но Бартош не менялся в лице. Эта травма была для него ничем не презреннее прочих, а в чем-то, откровенно говоря, вызывала даже больше сочувствия. — Месяц, — неслышно пробормотал десятник. — Может, два… — На телеге не поедешь? — Нет! Не буду я в телеге, как баба, ехать! — с неожиданным жаром перебил десятник. Он смотрел умоляюще: — Засмеют меня, пан Бартош, насмерть засмеют… Клянусь вам небесным престолом, доеду до Карлштейна, как только поправлюсь. Но сейчас оставьте меня в Граде, ради всего святого. Решение, которое предлагал Суровец, было спорным. Оставлять его одного, без людей в подчинении, было рискованно. Оставлять же с ним людей означало истощать силы и без того небольшого отряда. Но не отказывать же в сопровождении пану Швабу, не бросать шанс отправиться прочь из стен Пражского Града, где они жили впроголодь? Однако Бартош слишком хорошо понимал, что значила честь для десятника. Не только на умениях, но и на уважении строились отношения в отряде. Не выйдет командовать людьми, которые будут смеяться и припоминать, как он ехал в телеге с ушибленным гузном, будто девица на сносях. А если и выйдет, то друзьями им уж никогда не стать. В чем-то это было смерти подобно — так перед людьми опозориться. — Пройди по нашему отряду, — наконец вымолвил рыцарь, — и собери всех, кто с последней вылазки раненым ходит. У Индржиха пару человек стрелами проткнуло, у Вацлава один с головой отлеживается, может, еще кого найдешь. Все, кто недостаточно здоров для пути, останутся под твоим командованием в Пражском Граде. Еду вы как-нибудь наколядуете. Суровец, с облегчением внимавший его словам, бледно усмехнулся. — Но сами до Карлштейна не идите, — продолжил Бартош, — дождитесь войска покрупнее, которое туда отправится. К нему прибейтесь. Если раньше этого времени будет кто до Чески Штернберка или Конопишты выходить — отправляйтесь с ними, передайте весть, где наш отряд. Ты все понял, Суровец? — Да, пан Бартош, — десятник попытался поклониться, но весь искривился и лишь сгорбился, касаясь подбородком груди. В его голосе звучала сердечная благодарность. — Я все понял. Храни вас Господь!

***

Ранним утром отряд отправился в путь из Пражского Града на юг, оставив за собой склоны Градчан с разоренными виноградниками. Немногочисленные люди пана Шваба шли позади, доверив Бартошу разведку и поиск дороги. Ветер приносил с собой запах освободившейся из-под зимнего бремени земли и густой, сочный аромат набухающих почек. Трещали и пели птицы. Стежки разбегались по остаткам ноздреватого снега. Ручьи пропороли тропы. Колеса телег едва проворачивались, кони тянули их почти что на манер саней. Как ни пытался рыцарь выбрать дорогу повыше, посуху, все равно приходилось опускаться в долы, где бойцы месили холодную грязь ногами и выталкивали телеги. Погода была пасмурная, но то и дело выглядывало солнце. Их путь пролегал вдоль пльзеньского тракта — через Мотолы, Стодулки и Тржебонице. Эта дорога, оживленная и многолюдная в сухое время, пустовала ранней весной. Виднелись следы первопроходцев, раскатавших глиняные колеи до неопознаваемости. Какая из них вела в ближайшее село, а какая — дальше, к холмам на горизонте? В этом мог разобраться лишь местный житель или бывалый путешественник. К счастью, Бартош когда-то изрядно помотался между Прагой и родными Драгеницами, а потому знал эти места. Мало что изменилось за двадцать с небольшим лет. Но дорога, к сожалению, была лишь одна — через низину, в которой лежали Мотолы, и выше, на Стодулки. Бартош хорошо осознавал, почему Шваб решил выдвигаться в такое время. Им едва ли доведется встретить крупное войско какого-нибудь мятежного пана. А если и встретится кто-то — то вряд ли будет морочить себя преследованием отряда, в котором едва ли набиралось больше сотни людей. Ведь не будет же? Не в Великий пост? Но точно так же для него не стало неожиданностью нападение, произошедшее близ Стодулок после обеденного привала. Верно, приметили их еще заранее, с холма чуть южнее тракта. Но место для атаки было столь очевидным — подъем вверх, по одной узкой, развезенной дороге, — и Бартош был почти уверен, что их там ждут. Стрелы, летевшие плотным потоком сверху, не стали бы для него преградой. Удержав обоз с людьми Шваба ниже, за деревьями, он велел десятникам сойти с дороги, гнать лошадей вверх через лес. Он знал, что этот подъем хоть и крут, но совсем невелик, а за ним начинается пологая, распаханная вершина холма. Стрелы зачахли среди стволов. Слышалось лишь злое ржание и храп лошадей, тяжело взбиравшихся наверх. Королевские люди вышли на холмы, чтобы обнаружить, как встречный отряд улепетывает прочь — в нем было едва ли пол-копы всадников и пеших. Бартош отдал команду, Линхарт отстучал в барабан резкую дробь — приказ нагонять. Они погнали лошадей вслед, рубя тех пеших, кто додумался убегать следом за конными, но без особого пристрастия. Бартош был почти уверен, что некоторые упали до того, как их коснулся меч. Он не стал разделять отряд, чтобы проверить и добить притворившихся — следовало разобраться с конными. Те скакали в сторону Стодулок, нещадно гоня лошадей, всех в мыле. В этом селении, достаточно зажиточном и крупном, имелся церковный приход с каменным костелом. И, к ужасу Бартоша, всадники прямо на конях въехали в костел, а за собой накрепко закрыли дубовые двери. Как и всякий крепкий, старинный дом Господень, костел отличался высоко расположенными окнами и толстыми стенами, становясь последней надеждой и оплотом селян, когда происходил грабительский набег. И потому его пришлось бы штурмовать. Но ни сил, ни времени на штурм не было. А просто оставлять атаковавших за своей спиной, с риском, что они приведут подкрепление и ударят в спину, было никак нельзя. Вацлав вернулся с обхода костела и доложил, что стены крепки, лазеек нет. Изнутри доносились яростные споры и мольбы — конные ворвались прямо во время мессы. Бойцы окружили здание, карауля и выжидая. Бартош не раз и не два воззвал к запершимся противникам в попытке начать переговоры, но не получил ответа — возможно, его просто не услышали. К моменту, как Ян Шваб вместе с обозом добрался до костела, рыцарь взирал на костел и гадал, как быть дальше. — Мы за вами прибрались, пан Бартош, — уведомил Шваб, подъезжая ближе. — Недобитков подрезали… Что, они внутри костела засели? Ничего святого для них нет, еретики поганые… — Воистину, — мрачно подтвердил Бартош. — И прихожан с собой заперли. Нельзя их там оставлять. Надо выуживать и в плен брать. — Вы уже вели переговоры? — Не отвечают. — Так начнем осаду, — вздохнул Шваб. — Мне тоже не по душе громить дом Господень, но что ж поделать. Осада… Как же странно это звучало в приложении к костелу. Бартош созвал десятников, пока пан тяжело вздыхал рядом и крестился, извиняясь перед Богом за покушение на его обитель. Краем уха слышалось, как шепчет молитву Линхарт, едущий рядом. — Сложим подступы к окнам, зайдем через них, люди пана Шваба будут ломать дверь, — изложил кратко рыцарь. Обвел взглядом подчиненных. — Что молчите? — Как в капкан полезем, — мрачно ответил Вацлав. — Зайти легко, а выход — через резню. Да всего восемь окон — нас по одному перебьют. — Я у них пики с арбалетами приметил, — прогудел под нос Богуславко. — Голову высунешь — и прям по маковке… Они говорили тихо, не решаясь спорить с приказом в открытую. Но Бартош слышал опаску и неуверенность в их голосах. Смотрели они встревоженно. Рыцарь переводил взгляд с одного лица на другое. Он прекрасно понимал, почему они не рвались исполнять приказ сию минуту. Но что еще было делать? Не разбирать же костел по камешку. — Может, нам дальше пойти, а, пан Бартош? — тихонько предложил Йозеф. — Ну их в пень, этих полудурков, они ж нас даже не поранили… — Бздюки! — громыхнул Шваб над ухом так резко, что Бартош вздрогнул, а кобыла Линхарта шарахнулась. — Где ваша воинская доблесть? Да их там не больше двадцати будет! Десятники не отозвались. Кто стыдливо отвел взгляд, кто так и стоял неподвижно. — За жизнь трясетесь, ссыкуны? — хлестал пан Ян, будто розгами. — А жалованье вам платят, чтоб жопы в тепле были? Я смотрю, пан Бартош онемел с вашей наглости, но я и не таких воспитывал! Давно вас прилюдно не пороли? Иль у кого язык второй завелся трепать поперек указа? Всех и каждого под суд отправил бы за такую трусость! Будто штормовой ветер прошел порывом. Оставалось лишь дождаться, пока налившийся алым цветом пан закончит тираду. — Вы уж простите, пан Бартош, сорвался, — перевел дух Шваб. — Трусов на дух не переношу. Я б их первыми на штурм послал. Найдете еще десятников посмелее. — Спасибо за вмешательство, пан Шваб, — вежливо отозвался Бартош, удерживаясь от того, чтобы снять шлем и прочистить пищащее ухо. — Дальше я сам управлюсь. Грозно бурча что-то под нос, Шваб дернул за поводья и отъехал в сторону. Над десятниками стояло подавленное молчание. Никто не смотрел рыцарю в глаза. Они знали, что угрозы пана не пустые. Розги являлись одним из легчайших наказаний, которые предлагались по военным постановлениям пана Яна Гаека из Годетина, принятым восемь лет назад. — Готовьте все к осаде, — распорядился Бартош. — И не мешкайте. Три удара в барабан — начало атаки. Разошлись! Десятники разъехались по своим людям, отдавая приказы. Рыцарь наблюдал с тяжелым сердцем. Он понимал, что осада выйдет непростой. Изнутри им тоже никто лесенку не подставит, будут прыгать с высоты в полтора роста, да в доспехе — ногам придется тяжко, хорошо, если целы останутся. И даже если ввосьмером одновременно завалиться внутрь, врагов все равно больше. А ежели они деревенских мужиков на свою сторону склонят — так и вовсе шансов никаких… Зайдут они вот так по одному, да ни один не выйдет. Тащили бочки и переворачивали корыта, вырывали штакетины заборов — складывали самодельные лестницы к окнам. Наблюдал за действиями десятников, слышал пугливый, недовольный ропот среди солдат. Вполголоса они договаривались, кто первый пойдет, а кто прикрывать будет. Мало кто рвался идти вперед всех — сознавали, что им придется тяжелее всего, и ради чего? Какого-то мелкого отряда, где только у одного всадника полный доспех имелся… Внимание Бартоша привлекли люди Индржиха. Часть из них помогала собирать подступ, а часть — мотала тряпки на стрелы. Нахмурившись, Бартош подъехал к ним. — Что вы делаете? — Пан Индржих сказал зажигательные стрелы делать, — откликнулся один из солдат, поднимая лицо. — Чтоб, как полезем, это самое… отвлечение сделать. Бартош раскрыл уже рот, чтобы возразить — ведь внутри оставались миряне, непричастные к бою, и стрела могла попасть в любого из них… А потом его осенило страшное в своей крамоле, но такое изящное и искусительное в простоте решение. Рыцарь поднял глаза на костел, прищурился на крышу. Перевел глаза на крест, венчающий колокольню. — Miserere mei, Deus, secundum magnam misericordiam tuam, — прошептал он, не отрывая взгляда, перекрестился. Потом сделал глубокий вдох и рявкнул, перекрывая грохот от складываемой в горы рухляди: — Прекратить, всем остановиться! Десятники, ко мне! И снова они съехались. Подъехал и пан Ян. — Надумали что, пан Бартош? — осведомился он подозрительно. — Надумал, — Бартош смотрел на Индржиха, а тот глядел в ответ косо, исподлобья. — В окна лезть не станем, рисковать людьми не будем. Подожжем крышу, а там уж они долго внутри не просидят. Либо выйдут, либо сгорят. Он явственно услышал вздохи, полные облегчения, со стороны десятников, да и тех из солдат, кто стоял ближе всех. Индржих изменился в лице — на нем явственно проступил страх. Потом он потупился. Что это был за отклик такой? Разве скалицкий мясник не одобрил бы такое жесткое и действенное решение? Разве не сам подсказал эту мысль? — Жечь дом Господень? — с ужасом переспросил Шваб и подъехал так, чтобы встать ближе к командиру отряда. Заглядывал в лицо: — Пан Бартош, великий грех… — Возьму на себя, — отозвался рыцарь, переведя взгляд. — До Карлштейна еще два дня пути, нам несподручно ранеными обзаводиться. Лучше способа выкурить людей оттуда, да побыстрее, я не вижу. — Пан Бартош, но во сколько ж восстановление костела встанет, — продолжал гнуть свое пан Ян. — Нам вовек не расплатиться… — Сначала выживем, пан Шваб, — перебил Бартош. — А там и гроши считать будем. Своих людей я на штурм не пошлю, но коль желаете, можете воспользоваться тем, что мы успели нагрести, и сами все проделать, своими силами. А мы вас отсюда поддержим. Поджав губы, пан молча кивнул и отъехал. Рыцарь перевел взгляд на десятников. — Мотайте по две на человека, — указал он. — Должно хватить. Остался стоять, взирая на костел, пока солдаты готовили зажигательные стрелы. Продолжал про себя читать пятидесятый Псалом, едва шевеля губами. Поднимался ветер, пахнущий маслом — им окропляли тряпки, чтоб лучше горели. Жемчужно-серое небо молчало, наблюдая, как готовились к сожжению костела. Ни знаком, ни гласом с небес Господь не являл протеста. Молчал, как и тогда, когда еретики сжигали его монастыри и храмы. — Как так, — горестно произнес Линхарт, наблюдая за суетой вокруг. — Мы не должны костелов жечь, этим же еретики занимаются… — Они могли бы сразу выйти, — сухо ответил Бартош, но на душе у него кошки скребли. — Все готовы, — подъехал Богуславко и протянул изготовленный лук и стрелу с плотно обмотанным наконечником. — Вы первый, пан Бартош. Конечно. Как иначе. Рыцарь взял лук. Богуславко почиркал кресалом, тряпка занялась пламенем. Конь беспокойно фыркнул, переступил с ноги на ногу. Бартош оттянул тетиву, целясь. Отпустил, отправляя стрелу в полет. Та сверкнула, подобно падающей звезде, и со звоном пробила окно, исчезла внутри. Не туда пошла, куда целился, губы скривились сами собой. Следом за его стрелой взметнулись прочие — какие-то отскочили от стены, какие пропали в окнах, но большая часть улеглась на деревянной крыше. Медленно, неохотно та занялась огнем, изнутри послышались полные ужаса крики. — Окружаем вход! — окликнул Бартош, отъезжая. — Берем в плен тех, кто выходит с оружием в руках, да конных, прочих — пропускаем! Очень скоро люди повалили из открывшихся дверей, не разбирая дороги. Бойцы стояли с оружием наготове, оставив между собой небольшие прогалы — как раз, чтобы пройти человеку-двум. Вырвались и ускакали кони без всадников — за ними погнались конеберцы Шваба. В числе последних из-под обваливающейся крыши костела вышли люди в доспехах, с намалеванной чашей на щитах. Они заклинали сохранить им жизнь. Ценой шестнадцати пленным, которых отряд Бартоша взял в Стодулках, стал костел имени святого Иакова, который они осадили и сожгли.

***

Главным среди пленных оказался некий пан Альберт из Бешковиц, который обменял жизнь, свою и слуг, на запасы провизии, которые хранились при селах. Строго говоря, королевские люди и так могли бы их забрать, но суть заключалась в том, чтобы все произошло по договоренности с теми, кто над землями надзирал, а не самовольно. И совесть Бартоша осталась чиста. После с пленными условились, что разойдутся в разные стороны, и преследовать не будут до конца Великого поста, а чтоб в спину не ударили, отобрали мечи и шлема. Местом для ночлега избрали еще один костел в местечке Кртень под Тржебонице. Он оказался заброшен, начисто вычищен от всего — не осталось даже скамей. Внутри стояла холодная затхлость. Но стены были крепки и надежны, а затворенная на ночь дверь обещала спокойный сон. В местечке тоже едва тлела жизнь — лишь в паре домов затаились семьи, не решаясь показаться наружу, когда вооруженные люди заняли костел. Дикие псы подвывали за оградой кладбища. Люди обустраивались на ночлег, чистили сталь от грязи и меняли вымокшие насквозь соломенные стельки в ботинках на новые. Вынимали стрелы из конских попон, носили воду из ручья. Развели костер снаружи, чуть поодаль кладбища — тот чадил и трещал. Радовались сытному ужину. К наступлению темноты Бартош разобрался со всем, с чем должен был: назначил часовых, направил оруженосца чистить оружие, доспех и дестриэ, подвел счет легкораненым — хвала Господу, тот охранил их от тяжелых ранений и смертей. Пообщался с паном Яном, обозначил, куда пойдут дальше. Тот отдыхал в шатре, который повелел разбить у костела. Бартош поведал ему за миской горячей похлебки куда идти, каких ориентиров держаться — на случай, если они разминутся. Шваб, которому пустая похлебка без мяса пришлась не по душе, поделился полосками вяленого мяса, и оттого Бартош рассказывал особенно подробно. — И еще, — добавил рыцарь под конец, — вам будто бы не пришлось по душе, как я порешал в Стодулках. — Что вы, пан Бартош, — успокаивающе застрекотал Шваб, — вам, верно, почудилось. Вы образцово справились. Покаетесь, епитимью исполните, и душа ваша чиста останется. Я все нарадоваться не могу, что выбрал вас в провожатые. Но давайте уже почивать будем, а то выходить по первому свету. Сложно было сказать, врал ли. Скорее, недоговаривал, да не хотел время тратить. Говорил так стремительно, что Бартош не успевал вслушаться, слова пролетали мимо, будто стая стрел. И потому рыцарю оставалось лишь вежливо раскланяться и выйти наружу. Он ступил на жухлый ковер прошлогодней травы и зябко повел плечами — ветер дул совсем зимний, дневной оттепели как не бывало. Замерзли все дневные ручейки, стояла промозглая тишь, и под ногами хрустело, пока Бартош шел к костелу. Свербело внутри. Видел же, что не лучшим образом себя показал, мог поступить иначе. Да, не сразу сообразил поджечь крышу, но что еще? Что пропустил, забыл или просто не подумал? И сегодня обошлось без тяжелых ранений, ну а как иной раз будет? Сейчас как никогда ясно Бартош ощутил недостаточность своего образования. Рыцарь поблагороднее и поученее знал бы, как поступить. Но он как был, так и оставался едва ли не самоучкой в области военного ремесла. Бой один на один имел мало общего с войсковой тактикой, управлением отрядом. Катастрофически не хватало опыта, и было делом времени, когда об этом поползли бы сначала недовольные говорки, а потом смешки. Раз Парцифаль не торопился возвращаться и забирать командование, Бартош нуждался в человеке, который мог бы его научить. Но, что важнее, поведать честно обо всех ошибках, не прикрываясь вежливостью. Он остановился у приоткрытой двери костела. Там сидя кемарил, укутавшись во все, что можно, один из солдат, опираясь лбом о копье. Лампа у его ног едва тлела. Поднял сонный взгляд на командира. — Вам что нужно, пан Бартош? Тот открыл уже рот, чтобы спросить, но понял, что бессмысленно. Как всегда, никто не мог знать ответа на его вопрос. Придется доискаться самому. — У тебя свечи не найдется? Приняв огарок от удивленного постового, зажег от лампы и отправился дальше. Отыскал дверной проем, ведший на колокольню, и начал подниматься, избегая проломленных ступеней. Целые скрипели. Бартош рассуждал просто: Индржих не стал бы спать на кладбище, и он держался поближе к своим людям. Не станет отдыхать и совсем близко, в зале костела, но и не уйдет совсем далеко. Займет место, откуда видно всех, но где его бы никто не заметил. Как обычно. И впрямь — когда он ступил на последние ступени, а холодный ветер овеял щеки, то, подняв глаза, увидел расстеленный плащ. Индржих приподнялся на локте и щурился на огонек свечи. Он обосновался на самом верху звонарни, давно уж утерявшей голос вместе с колоколами. — Вот ты где, — удовлетворенно качнул головой Бартош. Десятник сел и убрал руку от кинжала на поясе. Укутался в наброшенную стеганку поплотнее, взметнув пыль. — Я извиняюсь, — послышалось от него, пока Бартош преодолевал последние ступени. — Не должен был за тебя додумывать, как с проблемой разбираться, лишнего делать. Виноват. Бартош как стоял одной ногой на последней ступени, так и замер, пытаясь понять, о чем толкуют, и почему в голосе десятника слышится вина. С некоторым трудом осознал: Индржих извинялся, что без его указания решил использовать зажигательные стрелы. Не понял, что, когда Бартош рассказывал о смене плана и смотрел в лицо, это была попытка отблагодарить, а не «вот наглец, я должен был такое предложить, а не ты». Думал, к нему явились за извинением. — За то могу лишь поблагодарить, — отмер рыцарь и преодолел последнюю ступень, остановился напротив. Опустился на колени в нескольких шагах от собеседника на холодный деревянный пол. Здесь пахло будто в осеннем лесу — подмокшими листьями, которые ветром нанесло по углам. — Не в первый раз меня советами выручаешь. — Это был не совет, а самоуправство с моей стороны, — тихо отозвался Индржих. В слабом, болезненно-желтом свете он выглядел уставшим. Глубокие тени залегали в морщинах, что успели за годы изрезать лицо. Небрежно стриженная, неровная борода и столь же небрежно откромсанные лохмы волос выдавали полное пренебрежение к себе. — И когда я тебя выручить успел? — Когда для Пражского Града провизию собирали, помнишь? — Бартош склонился, чтобы воткнуть свечу меж досок. — Ты посоветовал предупредить рихтаржа. — Я? — А кто же, — вздохнул рыцарь. Удостоверился, что источник света никуда не денется и выпрямился, оперся ладонями о ноги. — Или ты впрямь тогда решил, что мои мысли прочитал? — Я думал, ты выжидал, — Индржих озадаченно смотрел на огонек свечи. — А Суровец больно дерзко лез, ну я и… Его голос затих в невнятном бормотании. В глазах, бесцветных от блеклого огонька свечи, мерцала жизнь — будто у зверя, наблюдающего из глубокой чащи. С опаской, настороженно. — Я, в отличие от тебя, людьми в жизни не командовал, и вот так сразу бы не додумался, — признался Бартош. — Что тогда, что сегодня. А вот ты командир опытный. Поэтому поведай как на духу, что я сегодня не так сделал? И что следует делать иначе, когда отрядом руковожу. Он наблюдал, как медленно округляются сощуренные глаза. Индржих смотрел, будто на некое диво — вроде расцветшей посреди зимы яблони. Потом шевельнулся. Потянулся чуть вперед, оторвался от стены. — Ты и правда услышать хочешь? — прозвучало неуверенно, почти робко. — Правда, — терпеливо подтвердил Бартош. — Иначе б я сюда не забирался. Десятник слабо выдохнул носом. Но то был последний признак удивления, который он выказал. Выпрямился. Выражение лица снова стало жестким, взгляд — пронизывающим. — Тогда слушай внимательно. Это чудо, что сегодня никто не погиб, хотя мог бы. Ошибок ты совершил предостаточно, а мог бы избежать… — запнулся, нахмурился. — Что смешного? — Ничего, — рыцарь потер лицо ладонью, стирая невольно расплывшуюся ухмылку. Он постарался принять серьезный вид. Неужто с ним откровенно говорили? — Не обращай внимания. — Зря ты сказал выпускать всех, кто в костеле схоронился. Их, кроме женщин и детей, задержать стоило, в плен взять, — Индржих говорил коротко и сухо, будто отдавал приказ подчиненному. — Пока мы там валандались, они все одеждами обменяться могли, мечи под плащами попрятать. Или сговориться. Бартош словно видел призрака, ожившую тень того, кем когда-то был Индржих — решительного, безжалостного гетмана. Скалицкого мясника. И зрелище это внушало уважение. — У пленных только мечи и шлема сказал отобрать. Мы доспехи в телеги могли погрузить, коней — запрячь. Не жалей ни своих, ни чужих. Свои размякнут и на шею сядут. Чужие — в спину ударят, не погнушаются. Ты себя как рыцарь ведешь, а война со смердами. И вести они себя благородно не будут, перебьют, как тогда, у Подоли… — запнулся, сам себя перебил, продолжив с прежним напором: — Рисковать не бойся, промедлить хуже, чем решить неверно. Чем дольше медлишь, тем больше стрел в тебя прилетит. Прервался перевести дыхание. Разжать сжавшиеся кулаки. Добавил, с легкой хрипотцой в стихшем голосе: — Не доверяй никому. Перепроверяй. Одного разведчика отправил — за ним еще двух пошли. Селяне в верности клянутся — дверь запри покрепче. Знамя панское видишь — за оружие берись. Оруженосца твоего тоже выпороть бы не помешало. Бартош, до того внимавший каждому слову, рассмеялся, вовремя заткнув рот тыльной стороной ладони. Отсмеявшись, поднял взгляд, чтобы увидеть, как на него взирают в свете тускнеющей, догорающей свечи. — Над чем смеешься? — мрачно осведомился десятник. — Хоть кто-то со мной честно говорит, — вздохнул рыцарь. — Но Линхарта ты к чему приплел? — Он не рассказал, как послание от твоего брата мне озвучил? — взгляд Индржиха сместился. Он смотрел не прямо, а немного вбок, в область уха, избегая смотреть в глаза. А слова звучали хоть и с прежним давлением, но будто бы смущенно: — Что, если б он еще кому зачитал? — Te amo, etsi longe? — опознал Бартош. Невольно улыбнулся, вспоминая. Ктибор был как всегда сентиментален. — И что? — Слухи бы пошли, — тяжело упавшими словами можно было дробить камни. — Пусть, я б завсегда нашел, кому любовную записку приписать, — отмахнулся рыцарь. — Но ты прав. Нос он в переписку сует без меры, ну прирожденный писарь… Индржих прикрыл веки и снова отодвинулся, обмякая у стены. — Бартош, время уж позднее, — ровно сказал он. — Я все сказал, что мог. А теперь что тебе, что мне отоспаться следует. Снова закрылся. И, хоть держался спокойно, в голосе слышалась печаль. Тоска. Угасающее пламя свечи едва освещало последний этаж колокольни, и снова наползал зимний холод, покрывающий напоследок холмы по ночам. Что-то в сказанном его задело, а что именно — Бартош понять не мог. Но ему дело говорили — третий сон пора было смотреть. — Спасибо за советы, Индржих, — поднялся рыцарь с колен. Огарок забирать не стал — пусть бы там и потух, все равно в руках не унести. — Я их запомню. Десятник не издал ни звука, мерно дыша, будто уже спал. Бартош повернулся спиной и отошел к темному лестничному проему. Представил, как будет спускаться в темноте, проверяя каждую ступень ногой, но не успел и покривиться, как окликнули со спины: — Погоди, — и зашуршало. Рыцарь обернулся. Индржих копался в суме у изголовья. Выудил оттуда лучину, поджег кончик от догорающей свечи. — Возьми, шею же сломаешь. Не свеча, не лампа, не факел, но лучше, чем ничего. Бартош принял лучину. Он спустился в слабом свете, тлеющем на конце щепы. Она горела медленно и освещала путь до самого костела. Только там сломалась угольком меж пальцев, отдав последнее тепло.

***

Дорога шла посуху — по вершине холма, здесь солнце рано растопило и высушило накатанные колеи. С первым светом они миновали Тржебонице, а как солнце взошло над черными ветвями — прошли Душники без малейшей заминки. И все было тихо на пути, лишь на полях мелькали селяне, скрывавшиеся из виду, когда отряд следовал по тракту. Обеденный привал сделали, миновав Хоржелице. Дальше, как помнил Бартош, дорога спускалась вниз, к ручью, который, пробежав пару деревень, заканчивался у Бероуна, впадал в Мже. Разведчики вернулись оттуда, доложив: видели пятьдесят всадников, что опрометью, не жалея коней, скачут от развилки на Хрустенице. И на щитах у них чаша. Заслышав такое, Бартош поднял едва рассевшихся пообедать, передохнуть людей на ноги. Слышал, как ворчат, бурчат, но негромко. Понимали — от такого не отмахнешься. — Коль вам людей терять не хочется, можем в сторону отойти, — предложил пан Ян, оглядываясь. — Чуть правее от дороги встанем, за деревья — нас и не заметят. Раз они скачут во весь опор, так разыскивать не станут. — Не станут. И все же, пан Шваб… — Не жалеть никого, значит, и не бояться рискнуть? — Устроим засаду. — Будь по вашему, — охотно согласился пан. — Мы на подъеме их тепленькими возьмем, прямо тут копьями истыкаем. Люди поднимались, надевали шлемы на потные койфы, запрягали коней обратно в телеги. За них зацепился взгляд Бартоша. Вспомнилось, как шли по Малой стране. И как кружили под Поржичами вдоль крепости из телег. Что мешало воспользоваться той же тактикой? — Пан Шваб, а вы с собой, случайно, в обозе веревок не прихватили? Объяснить план, сложившийся слету, оказалось легко — пан ухватил с полуслова. Дальше осталось только выжидать. Процессия, поднявшаяся на всхолмье, увидела телеги, выстроенные полукругом. И накрепко связанные между собой. Наподобие стены они перегородили дорогу, оставив путь лишь через рыхлые сугробы по краям — а оттуда уже летели стрелы, надвигались всадники. Позади вставали из-за кустов, где тихо схоронились, пешие с копьями, готовые нанизать тех, кто устремится вспять. Первые ряды остановились, задние налетели на них, и началась сутолока. Бартош ожидал, что противники будут сопротивляться. Пойдут на прорыв — на этот случай он уменьшил количество людей на флангах, чтобы всадники выбрали путь туда, вверх, а их кони бы не выдержали усталости. Или же прыснут врассыпную — и тогда их добьют по одному. Но люди, на которых не было кольчуг, лишь шапели и не первой свежести поддоспешники, не стали даже пытаться. Им не хватило порядка и даже умения верховой езды. Они смешались и голосили друг на друга, кто-то даже свалился с седел под копыта. Пытались прикрыться от падающих стрел да удержаться на конях, которые, все в мыле, грызлись меж собой в толкотне. Когда же круг сжался, они сдались. Такой блестящей и одновременно бесславной победы Бартош не ожидал, но не стал от нее отказываться. Ссадили всадников, разоружили, развели с конями по разные стороны. Дали напиться людям из бурного ручья, а коням — подогретой воды, чтоб не захворали после бега. И в тот момент к командиру подошел Йозеф. — Пан Бартош, — окликнул десятник, ведя какого-то юнца за шиворот. — Мальчишка говорит, что панич. Из, как его, Липштенка? — Либштейна, — ясно и громко поправил мальчик. Каштановые, с отчетливой рыжинцой волосы были всклокочены подобно языкам пламени, а ядовито-изумрудная зелень глаз сверкала из-за ресниц. Из-под запахнутой наглухо, большой ему стеганки выглядывал ворот парчового пурпуэна. Лицо блестело от пота. — Пан Бейдржих Коловрат из Либштейна. Говорил, будто подкованный конь по камням чеканил. Еще голос ломаться не начал, а уже звучал как настоящий шляхтич. Бартош спешился. Вести такой разговор сверху было бы неуважением. — Коловрат? — переспросил он. — Вы, часом, не родственник пану Ганушу Коловрату? Его они, помнится, сопровождали около года назад. Лагерь его людей, вместе с «железными лордами» кутнагорцев спалили близ Млады Вожиц, а люди Штернберков поспели только на пожар полюбоваться. Бартош видел пана Гануша лишь издалека, а потому не мог сказать, походил ли мальчишка на того. — То брат мой, — с достоинством, несмотря на крепко сжатые пальцы на шивороте, подтвердил мальчишка. — С кем имею честь вести беседу? — Бартош из Драгониц, слуга пана Петра Конопиштского, да упокоит Господь его душу, подданный императора Сигизмунда, короля богемского. А что вы в отряде еретиков делали, пан? Йозеф, следивший за обменом репликами, все более нерешительно посматривал на руку, которой придерживал пленного. И все-таки ее убрал, отстранился. Бейдржих даже ухом не повел — лишь оправил заломившуюся стеганку, да начал ее расстегивать. Из-под воротника повалил пар. — Помоги пану, Линхарт, — распорядился Бартош. Линхарт, тихо обретавшийся рядом, спрыгнул с кобылы и подскочил к мальчишке — тот был даже немного пониже ростом. — Меня этим утром в плен взяли под стенами Бероуна, — объяснился Бейдржих, позволив сноровистым пальцам оруженосца заняться пряжками. — Коварно и бессовестно. Я на стрельбище отправился, а следующее, что помню — еретики меня с собой несут, да меж собой ругаются. Одни хотели прирезать, другие их уговорили до Праги довезти, а там выкуп за меня просить… Дикари, не люди. Дождавшись, пока Линхарт покончит с пряжками, мальчик нетерпеливо сбросил поддоспешник в грязь и потянулся. Извалянный в грязи, но богатый парчовый пурпуэн — синий и красный, прошитый серебром, с золотыми пуговицами, — говорил о происхождении юнца не менее явно, чем его речь. Столь яркие цвета одежд были под стать самому королю. Линхарт, не медля, отступил. Йозеф же попятился на пару шагов, а потом тихо и незаметно растворился среди прочих солдат, вязавших руки пленным. — Значит, Бероун в руках еретиков? — уточнил Бартош. — Нет, они все в лесах, да по окрестным деревням, а города под королевской властью… А что вы, пан Бартош? — мальчишка устремил на рыцаря пронзительный взгляд. — Куда путь держите? Могу ли я попросить сопроводить меня до Кралув-Двура, где мой брат гостит? И в голосе его слышалась отнюдь не просьба. Так и тянуло склонить в поклоне голову, но Бартош сдержался. — Я связан обещанием отвести пана Яна Шваба до Карлштейна, — спокойно ответил он. — Но для меня будет честью сопроводить вас до Бероуна или Карлштейна. Мальчишка надулся, но почти сразу совладал с собой. — Пусть так, — чинно ответил он. — Я принимаю ваше сопровождение. Найдется ли слуга, чтобы помочь в моих нуждах? Бартош перевел взгляд на оруженосца. Тот смотрел на юного пана, не отрывая взгляда — будто мышь, взирающая на кошку. Что ж, ему бы пошло на пользу временно оказаться под властью кого-то, кто шпынял бы его побольше рыцаря. Глядишь, и ценить бы начал доброе обращение. — Пан Бейдржих, мой оруженосец — Линхарт из Брушперка. Вверяю вас его заботе. — Это как? — испуганно оглянулся оруженосец. — Следи, чтоб пан ни в чем не нуждался, — терпеливо объяснил Бартош. — Воды подай, накорми, коня найди. — Линхарт, — окликнул Бедржих и поманил к себе ладонью. — Скажи-ка мне… Вопрос прозвучал совсем тихо, вполголоса, но Линхарт, внимательно склонивший голову, протянул руку и громко ответил: — А, по нужде вон в те кусты! И Бейдржих, побурев, моментально отвесил юноше оплеуху. Оруженосец только глазами захлопал и ухватился за щеку, глядя в ответ непонимающе. Рыцарь же, подавив вздох, уселся в седло. — Пан Бартош! — оглянулся Линхарт. Его глаза блестели, будто капли на ветках. — Он меня ударил! — Поделом, хоть правила приличия вспомнишь, — потянул за поводья. — Линхарт в вашем распоряжении, пан Бейдржих, пока вы нас не покинете или не найдете более прилежного слугу. Бейдржих, судя по острому взгляду, имел, что сказать насчет качества воспитания оруженосца, но смолчал. И широким, размашистым шагом отправился туда, куда чуть ранее ему указали.

***

Разросшийся благодаря сорока пленным воинам и сорока двум взятым от них коням отряд пополз дальше, оставив за собой пару наспех выкопанных могил. Пан Бейдржих ехал рядом с Швабом и Бартошем, и держался, несмотря на испачканную одежду, с гордостью. Линхарт тенью следовал за ним и выполнял все указы: подать вина, выдать теплый плащ, угостить сухим мясом, убрать плащ обратно… Панич явно отводил душу за позорный плен. А меж указов общался со спутниками, с жадностью голодной рыси испрашивая новости о делах в Праге. Мальчишка походил на любого другого молодого, избалованного судьбой панича — такой же гордый, с изящными движениями и белой кожей. Но в его фразах, будто нарочито взрослых, читалось что-то еще. Он будто стремился кому-то подражать своей речью. Солнце мелькало в облачной пелене, журчали ручьи, текущие со склонов холмов. Тот, что был по правую руку, уж весь истаял, оголился чернотой. А по левую руку, на северных склонах, до сих пор синел снег. И ветер гулял по ущелью, принося с собой дымок из деревенских труб. Миновали Лоденице, а потом и Враж. И без того тихие весенние улицы становились совсем молчаливыми, пока по ним шли королевские люди, ведя за собой пленных. Ни одного пана, ни одного рыцаря среди них не было, одни лишь невысокородные крестьяне да пара ремесленников с округи. Будь воля Бартоша, он бы оставил их еще в Лоденице на милость рихтаржу, но Шваб настаивал предать правосудию в Бероуне, где темница побольше. И потому они продолжали месить чернозем дороги дальше, щурясь на солнце, светившее в глаза. Уже на подходе к Бероуну разведчики доложили, что навстречу едет сотня всадников в железе, с тремя знаменами: королевским, Коловратов и неизвестным, с вертикальными бело-голубыми полосами. — Это герб графа Эркингера, при его дворе мы с братом живем, — воспрял Бейдржих, внимательно слушавший доклад. Он говорил аж с придыханием: — Он за мной явился! От этой новости Линхарт тоже немало посветлел лицом. Паны выехали вперед колонны и, когда всадники завиделись на дороге, остановили отряд. Всадники же, приблизившись, тоже замедлились, остановились, поперед них выехал крупный мужчина с пышными усами и бородой — такими же каштаново-рыжими, как и волосы Бейдржиха. Глаза его были темны, будто мокрая кора. Без следов опаски он подъехал совсем близко — неспешно. Полный латный доспех на нем блестел, носил следы ударов. Ощущение силы, власти расходилось вокруг него, будто тишина вокруг грозовой тучи. — Брат Гануш! — просиял Бейдржих навстречу. — Дозволь обрадовать — достопочтенный Бартош из Драгониц меня из плена вызволил! А еретики, которые меня взяли — вон они все… — Бейдржих, — раздался низкий, густой голос. Мужчина говорил негромко, но Бартошу казалось, что его слышно по всему ущелью. — Ты не пострадал? — Ничуть. — Тогда отъедь к Янушу. Мы побеседуем позже. Прозвучало ровно, но плечи Бейдржиха опали. Не опуская головы, он коснулся пятками боков лошади и проехал мимо брата. Бартош услышал, как Линхарт испустил облегченный вздох. Шваб помалкивал, наблюдая. — Бартош из Драгониц? — спросил Гануш, переведя взгляд с проехавшего мимо мальчика на панов перед собой. — «Пан итальянец»? — Он самый, — невольно улыбнулся рыцарь. Похоже, пан Петр успел похвалиться им ровно перед всеми, кого знал. И сейчас это было на руку. — Много ли хлопот вам мой брат доставил? — Ни одной. Я был счастлив оказать помощь союзнику. Услышал, как булькнул горлом, но смолчал оруженосец рядом. — Я у вас в долгу, пан Бартош, — едва заметно склонил голову пан Коловрат. Его голос малость потеплел. — Заезжайте к нам в Жебрак и Точник, встречу как дорогого гостя. — Почту за честь. Еще бы, не был бы он дорогим гостем. Один пир обойдется дешевле, чем выкупать брата из рук еретиков. Но Бартош тоже склонил голову в ответ — куда ниже, чем сам Гануш. Скромность тут была к лицу. — Куда путь держите? Ах, вот кому подражал Бейдржих… Точно той же фразой он спросил рыцаря несколько часов назад. Смотрел на своего брата и желал его признания. Думается, все было так. — В Карлштейн. Сопровождаю пана Яна Шваба из Йикве. — Тогда вам стоит заночевать в Бероуне, — прогудел Коловрат задумчиво. — Езжайте с нами, воротимся вместе. Не дожидаясь ответа, он сжал поводья, и конь, стоявший под ним совершенно неподвижно, послушно заперебирал копытами.

***

Бероун — богатый город меж холмов, — встретил их гостеприимно. Отдав пленных на милость рихтаржу, они встали внутри крепостной стены, невысокой, но крепкой, обходившей несколько кварталов. Отряд разместился во дворах при костеле святого Иакова. Пан же Гануш, невзирая на сгущающиеся сумерки, продолжил путь до Кралув-Двура, коротко попрощавшись и одарив небольшой суммой серебра — впрочем, достаточной, чтобы расплатиться за ночь простоя при городе, да еще сверху бы хватило на погулять в корчме всем отрядом. Равно как и младший брат, по дороге он выспрашивал про обстановку в Праге — с такой же жадностью, только тщательно контролируемой. Что изменилось за осень и зиму? Каковы настроения в Пражском Граде? Что с Нови Градом у Кунратице, правда ли тот пал и был сожжен? Бартош уступил право говорить Швабу — тот знал больше его. Грело осознание, что сегодняшний бой он выиграл. Не так честно, как хотелось бы, зато так чисто, как давно не бывало. Еще вчера Бартош бы послушал совета Яна Шваба, велел бы отойти людям в сторону, притаиться за склоном холма, дождаться, пока всадники промчатся мимо. Или же встретил бы их так открыто, как диктовали правила рыцарской войны — в поле, с копьями наизготовку. Но крестьянский отряд, едва ли месяц как выучившийся верховой езде, попался на свои же уловки. Не он один тому радовался. Шваб тоже раздувался от гордости — не каждый день выпадает, пусть и опосредованно, поучаствовать в помощи богатому и могущественному роду. Солдат же порадовать было несложно — Бартош разделил сумму, полученную от Гануша, на десятников, с велением спустить все вместе с солдатами. Те с превеликим счастьем последовали совету, сообща избрали купальню у места, где Литавка впадала в Мже. После тягостной, промозглой службы при Пражском Граде, где берегли каждое поленце, да грязного перехода по тракту, не было ничего приятнее омовения в горячей воде под кружку доброго пива. Бартош и сам позволил себе размякнуть в обществе Шваба — тот все выспрашивал, далеко ли отсюда до Либомышля. Вместе с солдатами их вынесло в купальню, и там они счастливо напивались. — Вниз, к Кралов-Двуру, — объяснял рыцарь, сидя на скамье у корыта и обливаясь из ковша, — до Здице. А оттуда влево, вдоль холмов, и вот он — ваш Либомышль. — До Здице, вдоль холмов, — заплетающимся после скольких? двух? кувшинов пива повторял Шваб. Весь красный, он сидел в корыте и намывал плешь на голове одним и тем же ровным движением. — И справа будет Любо… Либо… — Нет, слева же… Ох, с самого начала… Линхарт, повеселевший после избавления от молодого пана, был только счастлив подливать пива. Украдкой он бросал взгляды на сновавших мимо банщиц, да целомудренно не рисковал раздеваться до нижней одежды и порой поправлял рубаху, прикрывавшую пах. Он лишь быстро обмылся в самом начале, а потом снова оделся. Солдаты так не стеснялись — кто оглаживал вертящуюся рядом девушку по бедру, а кто брал под руку и уводил наверх. Но всем было легко, и купальня звенела от голосов и песен. Когда-то было бы сложно находиться в окружении молодых, крепких мужских тел и не прятать себя под одеждой, подобно Линхарту. Но Бартош давно знал, как избежать проблем. Взгляд в лицо. Не задерживать. Если смотреть, то коротко, чтоб запечатлеть зрелище в памяти, не более. Смешило и раздражало одновременно, что они с оруженосцем были на равных правах — обоими руководила скромность. Но того хоть не осудили бы, коль заметили. И постепенно становилось все сложнее — сказывался хмель. Забывшись, он прикипел взглядом из-под приложенной к лицу ладони. Сложно было удержаться: чья-то рука, высунутая из корыта, и по ней, по влажным волосам, жгутам вен бежали капли горячей воды. Следил бы за каждой. — …что не от слова «брать»… ик… а от итальянского города… ик… что скажете, пан Бартош? А, пан Бартош? — звал Шваб. — Все верно, — с усилием отвел глаза рыцарь и уставился на одутловатое, красное лицо. — Этот город назвали в честь Вероны. Вы простите, пан Ян, но мне сегодня хватит. — Рано вы, рано! — трагично вздохнул Шваб. — Ну хоть оруженосца оставьте, чтоб он мне подливал! Бартош воззрился на Линхарта. Тот несмело улыбнулся уголком рта. Зелено-голубые глаза блестели безбрежным счастьем и отражали округлые женские формы, которыми бесстыже полнилась купальня. — Пей в меру, — напутствовал Бартош и поднялся со скамьи, ухватился за край корыта, чтоб не упасть. — Пану Яну не дерзи. — Что вы, что вы, — замотал головой Линхарт. Добавил неохотно, чуть тише: — Вас проводить? — Останься, — махнул рукой рыцарь и пошел прочь, к стопкам льняных полотенец у выходной двери. Обтираясь, он понял, что за весь вечер не увидел одного из десятников. Мелькал тут и там Вацлав — у него в крепких, будто вытесанных из дерева ногах, покоя не было. Вливал в себя кувшин за кувшином самого крепкого пойла Богуславко, рыгая и потирая волосатое пузо. Зажимал в тени, тискал хихикающих девушек Йозеф, подтягивая сползающие с задницы брэ. Индржиха не было. Куда запропастился? Ему Бартош задолжал благодарность за вчерашний урок — что там, ему вся пьянствующая братия кланяться должна за возможность насвинячиться. Конечно, рассказывать он об этом не собирался. Но хоть от себя поблагодарить стоило. Одевшись, Бартош вышел из купальни. Холодом овеяло лицо, почесало по мокрой голове, и пьяное блаженство уступило место морозной трезвости. И где он собирался искать? Не проще ли встретиться завтра, украдкой перемолвиться парой слов перед выходом, нежели слоняться по лагерю, выискивая, куда запропастился десятник? А вдруг бы нашел? Зазвал бы с собой, довел до купальни, объявил, что этому человеку они обязаны сегодняшним буйством, и поглазел, как его заталкивают в корыто да проставляются, пока до беспамятства не напьется. Как бы выглядели его плечи, распаренные от горячей воды? От хмельной грезы сама по себе расплылась по лицу бессмысленная ухмылка. Очередной виток пронизывающего ветра с холмов привел в чувство. Вспомнился взгляд — будто из-за высокой ограды деревьев, из темноты. Как мерцание звезд в небе — недостижимых, холодных. Не зазовет. Не доведет. И не объявит. Но и завтрашнего дня дожидаться не станет. Спасибо говорить следует, пока благодарность не остыла. А коль промедлить, то искренности никакой в словах не будет. Так шептали остатки хмеля, и Бартош, поглубже надвинув капюшон шаперона на влажные волосы, отправился на поиски. В лагере при костеле осталась лишь пара часовых, изнывавших от желания смениться с теми, кто прохлаждался при купальне. Увидев командира, подскочили, заныли, что хотят смениться, уж давно их пора пришла. Бартош, махнув рукой, дозволил одному уйти в купальню, чтоб вытащить оттуда сменщиков. Второго же спросил — не видел ли десятника. — Пан Индржих молится, — закивал караульный, — видел, как он шел на комплеторий… Но не выходил. Поблагодарив часового, Бартош отправился в костел. Дверь в него оказалась незапертой. Внутри же было темно — лишь горели тусклыми огоньками несколько свечей на алтаре, да тлела лампа при входе. Черная ткань — символ скорби, — занавешивала часть настенных росписей. Здесь было немногим теплее, чем на улице, да пахло вместо тающего снега ладаном. И было тихо. Так тихо, что Бартош, казалось, слышал, как тлеет фитиль в лампе. Глухая, скорбная тишина окутывала тьму дома Господня вместе с черной тканью. Вдруг вспомнилось, как день назад он выпустил горящую стрелу в узорчатое окно. Пробрало неуютной дрожью. И сюда-то явился, вдоволь налюбовавшись на полуголых мужиков, едва смыв сажу другого храма с рук? Бартош склонил голову: — Domine, ignosce mihi peccatorem… Молитва растворилась в бесконечном молчании. Но нет. Что-то прозвучало в ответ. Раздался шорох. Он исходил спереди, от скамей. Рыцарь двинулся вперед, остро слыша каждый шаг, дробивший тишину под сводами. Меж пустых скамей сгущался мрак. Но на полпути к алтарю Бартош увидел промеж них что-то еще — нечто бесформенное, будто скомканная медвежья шкура. Не заметил бы, если б не шорох от редкой дрожи, пробегавшей по этой темноте. Бартош замер, разглядывая. Он собирался забрать с собой, разбудить, но с каждым мгновением, что он стоял, решимость убывала. Казалось, стоит протянуть туда, в эту тьму руку, и та покроется чернотой и обратится в лед. Задержав дыхание, он услышал шепот. Тихий, прерывистый, он раздавался вместе с дрожью, накатывал волнами. Навряд ли эти стены слышали хоть раз более отчаянную и сбивчивую мольбу, чем бормотал Индржих, забившись под скамью в кошмарном сне. Бартош отступил. На шаг, другой. Не следовало этого слышать — призыв не предназначался ни ему, ни даже Господу. Эта боль должна была и угаснуть без следа и свидетелей, как звучали слезы в шепоте. Плохие сны — так объяснил десятник. Но теперь стало понятно, о чем шла речь. Бесшумно, не оглядываясь, Бартош оставил тишину костела.

***

Утро началось позже, чем следовало бы. Они двинулись вдоль Мже, когда солнце встало и старательно топило наросшие за ночь кромки льда на затонах. Под копытами коней хрустела грязь, многие мученически щурились на свет — похмельем страдали. Редкое облачко-другое мелькало над головой. Припекало, и сталь доспехов блеском резала взор. Дорога вела по левому берегу Мже — прочь от затопленного берега под скалами, по вершинам холмов. Здесь, на очищенных от камней и пней лугах, местами уж начинался сев, и крестьяне копошились в полях. Вверх и вверх вела подсохшая дорога, пока не довела до укромной деревеньки, затаившейся во впадине меж холмов. — А что это за замок там, пан Бартош? — окликал пан Ян со спины и указывал на противоположный берег. — Это? — там, куда указывал шляхтич, возвышалось небольшое укрепление, темное от времени, поросшее молодыми деревьями. — Бывший тетинский замок. Сама деревня, Тетин, осталась, а вот замок забросили, когда король Карл обосновал Карлштейн… Так мне отец рассказывал. Свежий ветер несся навстречу — вместе с запахом смолы, опилок, дыма из лесов. Работали углежоги, дровосеки. Еще не выгоняли на луга скот, но здесь, в сельской тиши, вдали от проторенной дороги, волнения и погромы казались столь же ненастоящими, как осень. Вокруг кипела весна, набухали почки и лезла первая трава, не верилось, что листьям суждено опасть. Не помнилось, что вчера они караулили с мечами и копьями наизготовку. Хотелось дышать и любоваться блеском Мже внизу. Миновали деревню и снова поползли по склонам холмов, уходивших к реке. Справа и слева громоздились лесистые вершины, а за спиной растворялись в утреннем пареве крыши Бероуна. — Вот это горы, — мечтательно вздыхал Линхарт, оглядываясь. — Интересно, а с них Прагу видать? — Не видать, — посмеивался Бартош. — Там еще холмы, за ними не видно. — А вы откуда знаете? — допытывался оруженосец. — Сами на них забирались? — Когда чуток помладше тебя был… Как и всегда, было приятно здесь ехать. Вспоминалось, как ребенком он лазал по окрестным скалам и лесам. Как егеря приводили его за ухо к отцу, находя в самой глуши. Как купались они на песчаных отмелях в прохладной воде и блуждали по виноградникам у подножья замка. На обед встали в деревеньке у реки. Напились воды из ручья, сходившего с холмов, пообщались с крестьянами, без опаски сходившихся навстречу и спрашивавших о новостях на главном тракте. Кто-то узнал в описании лошадей, оставленных рихтаржу Бероуна, свою кобылку. А кто-то погоревал о пойманных вчера в засаду людях — но без гнева, лишь с жалостью к тем, кто решил пойти против королевской воли. А дальше путь лежал вдоль Мже, по узкой, каменистой дорожке, протоптанной вдоль берега. Можно было выбрать иной путь, который шел по полям, но Бартош отлично помнил, как он заканчивался — ближе к замку уходил в крутое ущелье, где по весне долго таял снег, и их телеги бы там сорвались вниз и разбились. Они растянулись в колонну по двое, по одному. Бартош поставил пана Шваба вперед, да отправил Линхарта на его кобылке сновать от начала колонны к концу, чтоб держать связь с отстающими. И сам понемногу отставал, пропуская вперед то одного, то другого. Имелась у него в том своя корысть. Помнил, что надобно поблагодарить Индржиха. Не вышло вчера, так самое время сегодня, пока свежо и они не едут гурьбой. Понемногу осаживая коня, Бартош оказался в самом конце строя, который замыкала десятка Индржиха. Десятник ехал последним, разглядывал мутное от весеннего половодья течение. — Не приведи Господь, кто нападет, — этими словами он встретил командира, который стоял у края дороги, пропуская последнюю телегу. — Сдадимся за опохмел. — Твоя правда, — хмыкнул Бартош, тронул коня пятками, снова пуская его неспешным шагом. — Но здесь уж безопасно. Вдоль Мже, так близко к замку никто не нападет. В ответ раздался низкий, недоверчивый гул, сливавшийся с бурлением реки. Но Индржих не стал спорить. — Знай, в том похмелье твоя немалая заслуга, — обратился рыцарь. — Я вчера припомнил твои слова, что жалеть никого не надо и стоит рисковать. Потому решил засаду устроить, а пан Гануш нам за брата грошей в подарок выдал. — Не думаю, что стоит во всеуслышание благодарить, — буркнул десятник. — Богуславко меня прямо тут притопит. — Вот и я так подумал, — рассеянно улыбнулся Бартош. Что это было — шутка? Хотелось бы верить. Он задумался, стоит ли снова ускориться, чтобы встать во главу колонны. Не терпелось увидеть замок. — Ты немало об окрестностях знаешь, про тетинский замок рассказал, — вдруг задумчиво начал Индржих. Надо же, слушал, как они с паном Швабом общались. — А какие еще тут укрепления есть? На случай, ежели отступать придется. — Ближайший град Карлик у Моржинки, — сразу же вспомнил Бартош. — На моей памяти возвели. Небольшая крепость, но надежная. — А Моржинка где? — Местечко ниже Моржины. Вот коль дальше вдоль реки поехать… Объясняя, он видел, как внимательно смотрит, запоминая, десятник. Прозвучал следующий вопрос — про переправы через Мже. И Бартош стал отвечать. Ему было в удовольствие делиться тем, что знал и помнил про окрестные места. Рассказывая, будто сам заново там оказывался. За несложным разговором дорога шла быстрее, легче. Доскакав до конца отряда, Линхарт доложил, что пан Шваб свернул от Мже вдоль оврага, по сторонам которого ютилась деревушка Будняны. — Верно идет, пусть дальше движется, — кивнул Бартош. — Скоро приедем. Дождавшись, когда кобыла Линхарта протиснется прочь меж рекой и телегой, шедшей перед ними, Индржих осведомился: — Уже близко? — Да, не дольше получаса ехать, — рыцарь всматривался вперед, с нетерпением ожидая, когда узкая дорога выйдет на луг в окончании оврага. — А расскажи про него, — попросил десятник. — Про Карлштейн. О, то было бы одно удовольствие. Но не следовало забываться. Вряд ли собеседника интересовало изложение от начала времен. — Что именно услышать хочешь? Как строили, что в нем есть или какие люди жили? — Все, — раздался короткий ответ. — Я так вечность говорить буду, — фыркнул Бартош, однако подобное внимание ему польстило. — Но как скажешь. Заложили, дай Боже памяти, в тысяча триста сорок восьмом, рукой архиепископа по приказу короля Карла, и строить кончили спустя девять лет… Карлштейн отнял земли у окрестных крепостей, навроде тетинской, и они зачахли. Замок стал не только символом власти, но и сокровищницей Священной Римской Империи. Сверкала золотом капелла святого Креста в Большой башне. Поражали красотой росписи в часовнях Марианской башни. Были богато украшены королевские покои в массивном императорском дворце, походившем на еще одну башню, и лишь малость скромнее — покои бургграфа в бургграфском доме. А благодаря колодезной башне на окраине в замке всегда имелась вода. Королю Вацлаву был мил замок его отца. В летние месяцы он отдыхал в замке с первой женой, Иоанной. Здесь же она нашла кончину, по слухам, от нападения охотничьего пса короля в опочивальне. В залах Карлштейна ссорились король с Йостом Моравским, был убит руками королевских подданных бургграф карлштейнский, Пуркарт из Яновице. Оттого короля больше не встречали как дорогого гостя, и он нашел другое прибежище — возвел замок Точник близ Жебрака. Но Карлштейн не обеднел от убыли королевской милости. Торговали камнем, деревом, собирали налоги богатого Бероуна — и все это шло на обустройство замка и службу его защитников. Безграничная власть бургграфов простиралась от Влтавы до пльзеньского тракта, за которым начинались владения уже другого старинного замка, Кршивоклата. Карлштейн процветал. Индржих слушал, не перебивая. Порой Бартошу казалось, будто тот отвлекся — надоело и молчит из вежливости, — но стоило только глянуть, чтобы увидеть внимательный взгляд, направленный в ответ. Он и впрямь внимал рассказу, запоминал. А может, просто глазел, удивляясь, как можно так долго говорить про какую-то крепость. Когда охрип, ему протянули мех, уже бывший наизготовку. — Спасибо, — Бартош глотнул воды. Та отдавала сладостью талого снега. — Как видишь, говорить могу долго. И это я не знаю, как здесь последние годы прошли. Дорога отвернула от реки, и они вышли к первым домам на берегу. То были Будняны, небольшая, но зажиточная деревушка. Она змеилась вдоль ущелья, вплоть до подножья замка. Отсюда его было не видать, но хорошо различалась полоска отряда, растянувшаяся по дороге вверх. Ущелье тонуло в ранней вечерней тени, которая ползла от ручья к небу. Но черные, шершавые от мокрого леса холмы все еще нежились под ярким светом. — По твоему рассказу слышно, как ты любишь это место, — задумчиво проговорил Индржих, привешивая мех обратно к седлу. — Конечно, — подтвердил рыцарь. — То был мой дом. — Отчего ж сюда служить не пошел? — его голос сплетался с негромким лепетом буднянского ручья. Встречные люди, уж наглядевшись на первых в отряде, не слушали их беседу. — Я хотел, — хмыкнул Бартош. Когда-то об этом переживал, грустил, но сейчас говорилось об этом с легкостью: — Еще когда в Пражском Граде служил, мечтал как-нибудь сюда перебраться. Но одно дело — мечтать о чем-то, а другое — взаправду видеть, выйдет или нет. Чтоб сюда попасть, ужом надо извернуться. Потому я недолго раздумывал, прежде чем к пану Отто на службу пойти… А вот и замок видно. Сияла белым Большая башня. Она казалась крохотной, но об истинных размерах говорили черные точки окон и ленты крепостных стен. Когда кони прошли чуть дальше, выходя с поворота на дорогу к подножью замка, показались все башни, как на ладони. Огромный и величественный, Карлштейн вздымался меж холмов будто снежная вершина, неприступная и незапятнанная. Радостно было его видеть, как отцовский лик после долгой разлуки. Теплом полнилось сердце, стая воспоминаний кружила в голове. Хотелось поделиться одним-другим. Бартош повернул голову, чтоб заговорить, но слова оставили его. В яркой синеве глаз светился благоговейный трепет. Подняв голову, Индржих смотрел на замок с едва заметной улыбкой на лице. Любовался. В то мгновение он походил на прежнего себя, каким когда-то был — молодого, дерзкого оруженосца, который терялся в Тросках. Словно вчера покинул родные земли, да очутился здесь, миновав все напасти. Ни горе, ни гнев не омрачали лица — одно лишь невинное восхищение явилось на нем. Не вышло бы, да и не хотелось отводить взгляд.