ШИПЫ / Felicitas et Perpetua - Gregorius Nyssenus / 7.03 - 9.03

Индржих не мог оторвать взгляда от замка. Он повидал немало крепостей, маленьких и больших, нескладных и вульгарных в своем размере. Видел все прелести Праги и пересчитал, во сколько шагов обходил Пражский Град. Не единожды наведывался в угрюмый Вышеград над Влтавой. Знал Пиркштейн как свои пять пальцев. Но такого еще не видел. Будто белоснежная лестница, Карлштейн уходил к небесам. Четыре — нет, пять, — башен, увитых цепями стен, одна выше другой, нерушимой гармонией сияли меж холмов в свете заката. Сложно было представить, что такое великолепие возвела рука человека. Это были воплощенные наяву недосягаемость и красота. Если бы кто-то сейчас обратился к нему, не смог бы ответить. Во все глаза Индржих смотрел на замок, и не мог насмотреться. Когда прошла первая оторопь, стал изучать как воин: как подступиться? Как защищать? И проникся восхищением иного толка — венчавший собою крутой холм, Карлштейн был неприступен. Может, с северной, невидимой отсюда стороны, и подходил какой-нибудь подлый хребет, но пока Индржих о том не знал. Колодезная башня, крайняя, нижняя по отношению к прочим, выглядела весьма крепкой, и защищена была высочайшей стеной. От нее же вниз спускались, перегораживая ущелья, две стены пониже. Как ни глянь, воистину королевская обитель. Опомнился, когда подъехали совсем близко, к распахнутым воротам в стене, отходившей от колодезной башни. Столкнулся взглядом с одним из стражников, лениво взиравших на них, и ощутил, как болела шея от того, что запрокинул голову наверх. Десятник опустил ее и наклонил вправо-влево, просунул руку под шлем, помял под затылком. Теперь понимал, почему Бартош, все это время молча ехавший рядом, говорил о замке с гордостью… Точно, Бартош. Спохватившись, Индржих бросил взгляд вбок — уж не смеялся ли тот втихомолку над тем, как спутник раззявил рот, будто первый раз в жизни крепость увидел. Но нет — рыцарь смотрел вперед, наблюдал, как отряд поворачивает по узкой дороге. Он выглядел невозмутимым, как обычно. — Я понял, о чем ты говорил, — после долгого молчания голос немного охрип, и Индржих отцепил от седла мех с водой, допил остатки. — В жизни такой красоты не видел. — И верно, — коротко откликнулся спутник. — Еще что рассказать? — Хотелось бы, но… — не удержавшись, десятник снова глянул на замок — дорога шла дальше. Медленно, верно менялся обзор. Теперь виднелись окна дворца. — Не уверен, что услышу. — Ясно, — прозвучало с усмешкой. Задело — будто бы в его искренность ткнули чем-то острым. Однако, бросив косой взгляд, Индржих увидел улыбку, и в той не было ни следа ехидства, лишь благожелательное понимание. Бартош вытянул шею, высматривал что-то за телегой перед ними. — Тогда помолчу. Принятие того, как он глазел на замок и позволение пренебречь историями, которых, вне сомнений, у рыцаря хватило бы на часы вперед — от этого на душе разлилось спокойствие. Он мог наконец снять руку с меча, повесить шлем на седло и расслабить пряжки кирасы. Вдыхать вечерний холодок и ни о чем не думать, изучать и дальше повороты стен, считать окна. — Пан Бартош, пан Бартош! — Линхарт прискакал к ним. Его кобыла вертела головой и клацала зубами, пытаясь выплюнуть трензель — всадник совсем ее утомил сновать туда-обратно вдоль дороги. — Пан Шваб говорит, что привратную башню видно. — Воршилку. Так ее звать. — Он вас к себе просит. — Я там ни к чему, — безмятежно отозвался пятидесятник. — Пусть назовется, скажет, откуда путь держим, и всех пустят. Его слово да имя весомее моих будут. Так передай. — Да, пан Бартош, — потянув за поводья гневно заржавшей лошади, Линхарт снова умчал вперед. Теперь только верхушки холмов да сам замок блистали на голубизне неба. Вечерний холодок полз по ущелью, поднимался вместе с отрядом по дороге, которая вилась вокруг холма. С северной стороны к замку и впрямь подходил хребет, но склон был достаточно крутым, чтобы дорога почти обогнула замок. Подножье сплошь поросло лесами, и потому на какое-то время башни скрылись из виду. Индржих повторно опустил голову и размял шею. Колонна замедлилась. Спереди слышался стук подков по дереву. Дорога восходила выше, и за подъемом различалось крепкое, каменное здание казармы, рядом с ним — башня. Воршилка, как назвал ее Бартош. Десятник ощутил, как напряжение уходит из тела, вытекает, словно скисшее пиво из треснувшего кувшина. После долгого, непростого пути из Пражского Града они достигли безопасного пристанища. Не будут целить стрелами из засады, не нагонят копьем в спину, не выскочат из-за поворота. Здесь они спешатся, найдут тепло и сытный ужин, невзирая на Великий пост. Их приютят. Колонна повернула мимо казармы, откуда доносился гул голосов. Кони ступили на деревянный мост, ведущий к распахнутым вратам. Из узких окон-бойниц взирали стражники, один шевелил губами, подсчитывая по головам. Над башней реяли королевский флаг и незнакомое знамя — два скрещенных кинжала на червленом поле. За ее вратами по правую руку шла невысокая стена, из-за бойниц которой виднелся лесистый овраг. Слева скалистый холм вздымался выше, опоясанный еще одной стеной, а за той поднимались, будто горы, две башни: Большая и Марианская. — Мы во внешнем дворе, — тихо раздалось рядом. — Минуем Часовую башню, во внутреннем окажемся. Это чувство… Так давно в последний раз его испытывал, что едва мог понять, какое же оно. Будто оказался в гостях у радушного хозяина, который все показывал и рассказывал. Казалось, еще немного, и поднесут чашу с теплым вином. Еще немного, и он бы просто спустился с коня и лег на холм по левую руку, да смотрел, как догорает в коротком весеннем закате небо. Дышал бы запахом мокрого камня под спиной и слезающей со стен штукатурки. Закрыл бы глаза и слушал, как с любопытством перекликаются солдаты на стенах, внимал рассказам командира о его бывшем доме. Они проехали еще один ров, за вторые ворота в Часовой башне и очутились в том, что Бартош назвал внутренним двором. То была большая, треугольная площадка, огороженная с одной стороны домом бургграфа, с другой — крепостной стеной, с третьей — еще одной привратной башней, соседней к той, через которую они въехали. Всадники спешивались, переговаривались устало и радостно, ослабляли пряжки доспехов и снимали шлемы. Индржих последовал их примеру — тяжело, почти кулем опустился на твердь. После трехдневного перехода ноги будто конским волосом набили, подобно гамбезону. Хотелось сесть иль лечь, хорошо поужинать да завалиться отдыхать. Рядом возился Бартош — снимал латные перчатки. От шлема он уже избавился, из-под койфа выбивались пряди темных с проседью волос. Но с коня до сих пор не слез, в отличие от прочих. Осматривал двор, выискивал кого-то взглядом. Индржих догадывался, кого. Доспех у пятидесятника был тяжелее, чем у остальных. Хоть и загваздался в пути, местами помялся, но легче от этого не стал. Чтобы спешиться, не уронив себя, потребовалось бы усилие. Для того оруженосца и придумали, да тот подходить не торопился — его тонкий, беспокойный голос Индржих различил на другом конце толпы. Кажется, утихомиривал кобылу. Обалдуй. Шагнув ближе, Индржих протянул руку. Рыцарь глянул в ответ и устало кивнул. Убрал поводья в левую руку, а правой взялся за протянутую навстречу — ладонь коснулась кисти, пальцы легли поверх запястья. Бартош склонился к луке седла, взялся за нее, перенося ногу через круп. И затем с неожиданной мягкостью сошел на землю. Его движения вела не сбереженная в поездке сила, но опыт, что гасил усталость и дал бы плавно спешиться в любом состоянии. Хватка на предложенной руке осталась неизменной — теплой, легкой. На нее не опирались, держась разве что для вида. Индржих понял, что могли обойтись и без его помощи. Но все же приняли ее. — Спасибо, — ровно поблагодарил рыцарь и отпустил руку. Зачем тогда?.. — Бартош, сучье ты отродье! — взвился яростный вопль. — Срань Господня, а ну вышел ко мне! Обернувшись, десятник увидел высокого, мощного мужчину в теле, который размашистыми шагами спешил к отряду по галерее крепостной стены. Гнев исказил его красное лицо в страшную шутовскую маску. Темные глаза метали молнии. Он был одет в бело-красные королевские цвета, как и все солдаты замка. — Я тебе потроха выпущу, — кипятился мужчина. Он сбежал по небольшой лестнице и подхватил одно из копий, стоящих на стойке у нее. — Псам на корм отдам, а что останется — свиньям выброшу!.. От силы его голоса, изрыгающего ругательства люди сами расходились в стороны. — Ведьмина погань, сюда посмел явиться, да мне на глаза показаться… — мужчина встал столбом. Уставился исподлобья, сжимая в руках копье: — Ты еще кто? Индржих обнаружил, что стоит ровно промеж пятидесятника и богохульника, уложив ладонь на рукоять меча. Отвечать не собирался — следил за движениями неизвестного. Если тот думал, что может так просто пройти сквозь весь отряд, разбрасываясь угрозами по отношению к их командиру — ему следовало подумать еще раз. — Индржих, стой, — крепко хлопнули по наплечнику, удерживая. — Это мой брат. Мужчина мрачно сопел, вперясь недоумевающим взглядом в десятника. Точь-в-точь кабан, которому вышел навстречу по лесной тропинке. — Меч не трожь, — с нажимом произнес Бартош и обошел, отправился безоружным навстречу человеку, который только что грозился скормить его псам и свиньям. Индржих оторопел: у пятидесятника тряслись плечи от едва сдерживаемого смеха. — Как я тебя рад видеть, Петр! — В жопу свое «рад» засунь, — прорычал мужчина и крепко обнял рыцаря, с силой прижал к себе. А потом, не прекращая обнимать, шибанул древком копья по спинной пластине: — Где пропадал, говно ежиное?! — Обо всем расскажу, но дай хоть доспех сниму… Загудели голоса и зазвякала сбруя. Отряд, притихший после появления Петра, закопошился. Подбежал Линхарт и перехватил поводья господского коня, оставшегося без присмотра, повел прочь. С новой силой накатила усталость. Индржих в последний раз проследил, как братья стоят, держась друг за друга. Отвернулся. Пора было ему отдохнуть.

***

Рыцарский зал был большим, но теплым. Толстые деревянные колонны в один ряд поддерживали высокий, двухсводчатый потолок, весь закопченный. От большого очага тянуло крепким ароматом сосновой смолы, который перебивал запах пищи. В свете, распространявшемся по залу, поблескивало стекло окон и виднелись затейливые росписи на деревянных настенных панелях: ангелы играли в трубы, выглядывали из-за облаков, пока под ними шла охота и танцевали люди. Псы терзали добычу, несли ее в когтях соколы и шутливо сражались без доспехов юные оруженосцы. Но Индржих увидел эти сцены лишь мельком — слишком был голоден в начале ужина, а теперь и вовсе едва мог различить их в сумраке. Ночь спустилась на замок и затопила потолочные своды. Десятники доедали овсяную кашу. Хотелось набить живот чем посытнее, хоть бы рыбой, раз животное мясо в Великий пост нельзя было, но на ужин ее не подали. Коврига хлеба, оказавшаяся на столе, исчезла быстро. В качестве лакомства подали немного изюма, но тот скоро разошелся по тарелкам с кашей. Только на пиво не поскупились. Единственными, кого хозяева замка угостили ужином от души, оказались пан Шваб и Бартош — они сидели за господским столом, рядом с самим бургграфом и его приближенными. От него разносился вкусный запах мяса и вина. У них был наказ — не расходиться, ждать новостей. И они не расходились. — Медку б сюда, — вздыхал Йозеф, ковыряя ложкой овсянку. — Да с молочком, как моя матушка готовит. — Ваше племя овсянку ест? — осведомился Вацлав. — Я думал, вы сплошь пшеницу с просом себе варите. — Думаешь, раз я городской, так в парче хожу? — еврей стукнул кружкой по столу. Плеснуло подкисшее пиво. — Я белый хлеб по праздникам видал! — Мы все тут одним миром мазаны, — успокаивающе прогудел Богуславко. — И все за одним столом сидим… Ты, Вацлав, лучше расскажи, как бы сам эту овсянку ел. — С орешками лесными, — грустно уставился десятник в тарелку. — Идешь за хворостом, а под ногами-то их видимо-невидимо. Собираешь, там пощелкаешь, детям принесешь, а вечером в кашу добавишь… — Мои с вишнями сушеными трескают, — с теплом в голосе вторил Богуславко. — А как свежие поспевают — жена их мнет, да к каше примешивает. — Хотел бы я твоим сыном быть, — вздохнул Йозеф и, отодвинув тарелку, подпер ладонью подбородок. — Вишню люблю — страсть. — Так в гости заходи, как вернемся, — пожал плечами десятник. — У меня сад вишневый в соседней деревне, от дальней родни отбил. По весне там гулять — красота неописуемая. — Слыхал, Вацлав? — окликнул еврей. — У него аж целый сад фруктовый! Не того ты богатеньким назвал, ой, не того… Будто смотрел на пламя очага и грелся его теплом. С какой любовью Богуславко рассказывал о детях — трех девчонках и сыне, на которого только и была вся надежда. Не уступал ему и Вацлав, но тот больше восхищался женой — трудолюбивой, старательной женщиной, кровь с молоком. Детей вот только Господь прибирал, как постарше становились. Йозефу с семьей не везло: первая сбежала из-под венца с цыганом, вторая умерла родами. Но парень он был ладный — во всяком случае, на еврейский манер, — и без пары бы не остался. Индржих слушал их отстраненно, положив ложку в опустевшую тарелку. Помнил смутно, что когда-то задумывался о Бьянке, гулял с Терезой, представлял, как заживет примерным семьянином. Но поймало, закрутило, будто в ураган, а там сам не заметил, как оказался в объятьях пана. И не хотелось расточать то драгоценное — если б знал, насколько, — время еще на кого-то, даже ради приличий. Теперь же и вовсе не верилось, что смог бы. Не выходило даже представить, чтобы он говорил о ком-то с такой же любовью, как его боевые товарищи. — …не присмотрел, Индро? — спросил Богуславко. — Что? — очнулся десятник. — Да спрашиваю, не присмотрел ли зазнобу? — спросил мужчина. — Тебе ж не поздно еще. Ты, главное, улыбаться научись, и уж точно кого поймаешь. Он давно слышал, урывками, украдкой, как обсуждают, что он без жены, без роду, без племени. Конечно, еще в Ратае языками мололи, а когда-то и слухи пытались распустить — это он подавил быстро и жестко. Эти же люди не знали ровным счетом ничего, а потому догадки строили самые разные. Забавнее всех казалась та, где его жена вместе с детьми сбежала к еретикам, и оттого он их так ненавидит. Но впервые его спросили прямо, и важно было ответить правильно. Так, чтоб больше не приставали. — Опять ты за свое, Богуславко, — заворчал Йозеф. — Ну ходит мужик бобылем, и ходит. Какая баба его б на войну так надолго отпустила? А он вон какой стал мейстер. С бабой таким не станешь. Бывший гетман ощутил прилив благодарности к молодому еврею. Да, такое оправдание тоже находилось, но не все оно покрывало. Вопрос, как всегда, решался быстро. — Да не хочу я, — просто ответил Индржих. — Это как? — удивился Вацлав. — Хотелка отсохла. Лучше пусть советами лечат и жалеют, чем косо смотрят. Дальше оставалось только молча кивать, делать вид, что слушает, и пропускать мимо ушей. — Как это, отсо… — запнулся Вацлав и отвел взгляд, неуютно заерзал. — А-а-а, понял… — Я слышал, от мужской немощи кору дубовую заваривать надобно, — Богуславко отпил пива, смотря куда-то в потолок. — Товарищ говорил, ему помогало. — Товарищ? — хмыкнул Йозеф. — Какой же? — Все-то тебе расскажи… — Пан Бартош! — с облегчением воскликнул, перебив их, Вацлав. Переместился с края скамьи в центр, двигая щуплого Йозефа. — С какими новостями вы к нам? Рыцарь коротко кивнул им, подходя от господского стола. За тем все еще заседали, тихо переговариваясь, паны, пока им подливал вино слуга. Уселся на освободившееся место и обозрел их, замолчавших. — Нам дали время, чтоб отдохнуть и привести себя в порядок, — поведал Бартош. Его голос был спокойным, но черты лица говорили о напряжении и досаде: подергивалась губа, пока он говорил, обострились скулы. — Через день отсюда съедем. Пан Шваб при замке останется, но на всех гостеприимства здесь не хватит. — В Пражский Град воротимся? — спросил Йозеф нетерпеливо. — Нет. Нас там охотно примут только с подмогой, — не вышло скрыть мрачный тон. — А у бургграфа и без того рук не хватает, чтоб округу защищать. Вернемся так — опять на голодный паек сядем. — Тогда в Конопишту? — продолжил вопрошать Йозеф, но Вацлав, не выдержав, ткнул его локтем в бок. — Ай… — Ты командира дослушать можешь? — цыкнул сосед. — Трепло. — Отправимся в Жебрак, — постановил Бартош. — Пан Гануш говорил, что он у меня в долгу. Так что, пока дороги не обсохнут, да не успокоится округа, у него побудем. Я с ним и о жалованье договорюсь. — Главное, чтоб кормили, — буркнул Вацлав едва слышно. — Дорога отсюда до Жебрака долгая, но ровная, — продолжил Бартош. — Главное — спуститься до Бероуна, а там тракт прямой. Дня два пути займет. Нападения говорят не ждать: пан Эркингер, который Жебрак держит, за путем присматривает силами пана Гануша. Доверяет. И не просто чужим словам, а словам с чужих слов. Индржих ощутил глухое раздражение. Отвел глаза. — Впрочем, — добавил Бартош, — на разведку все равно высылать будем. Не ждите, что пойдем быстрее. Ан нет, что-то все же усвоил из полночного разговора… Индржих поднял голову и увидел, как на него не смотрят. Но, кроме взгляда, все прочее было повернуто к нему — и лицо, и тело. Словно бы непрямо, но выделяли среди прочих именно его для этой речи. — Для ночевой вам место отвели в казармах, часовые при них покажут. Завтрашний день проведите на ваше усмотрение. На этом все, — подвел итоги рыцарь. — Спросить что-нибудь хотите? — Пан Бартош, — нерешительно окликнул Богуславко, — а как дороги обсохнут, мы домой вернемся? Сорок дней, которые они должны были отслужить за свой счет, давно кончились. И пусть платили им королевское жалованье в Пражском Граде, пусть Бартош собирался договориться о службе с паном Коловратом, но у людей были семьи. И, что даже важнее, поля, которые следовало обработать и засеять. Постройки, просящие подлатать их после зимы. Сады, нуждающиеся в уходе. Их всех ждали дома. Индржих молчал, смотря в пустую тарелку из-под каши. — Возможно, — помедлил и откликнулся рыцарь. — Обговорим к Пасхе. Богуславко тяжело вздохнул, но больше ничего не сказал.

***

Едва войдя в зал для аудиенций, Индржих прикипел взглядом к горе бумаг, возвышающейся на столе. Он не смотрел на темное, строгое сидение, пустующее во главе зала, предназначенное для короля. Не оглядывал деревянные панели, покрывающие стены снизу доверху, и затейливые росписи, украшавшие их. Нет, он смотрел на бумаги, покрытые вязью букв, и перед глазами вставали, как вживую, те дни, когда Ян пропадал в своих покоях, разбирая письма, строча указы и заполняя счета — когда своей рукой, когда рукой писца. Хотелось чиркнуть кресалом. Линхарт, сопроводивший его, подошел к столу и тихо склонился к своему господину, забормотал. Тот мельком оглянулся и кивнул, бросив что-то вполголоса. Снова уткнулся в бумаги — вместе с паном Швабом и писцом, который наблюдал за тем, как рыцари писали. — Пан Бартош скоро освободится, — передал мальчик. От него пованивало навозом — его Индржих выдернул с конюшни, где оруженосец ухаживал за лошадьми, своей и господскими. — Он попросил вас здесь подождать. — Спасибо, — коротко отозвался Индржих. Линхарт вышел из зала, десятник же уселся на скамью за одним из крайних столов, избегая смотреть туда, где шелестела бумага. Вместо того рассеянно крутил кольцо на мизинце, да рассматривал росписи на стенах. Краска потрескалась от времени, потемнела, но все еще являла миру изображения мирских сцен: ухода за садом, ювелирного дела, виноградарства. Все, над чем властвовал король и его наместник замка — бургграф, ныне пан Здеслав Тлукса, — было представлено на стенах. Краем уха Индржих слышал переговоры между рыцарями и писцом. Отрывистыми фразами им вещали, как правильно писать. Шваб то и дело уточнял и переспрашивал, пытался найти слово половчее, да поскромнее. Писец терпеливо возвращал его слова к тому, что считал правильным. Бартош молчал, лишь тихо царапал пером по бумаге. — Что скажете, Сигизмунд? — в какой-то момент перебил рыцарь очередную тираду Шваба, что пол-то целым остался, и ущерб не настолько велик. — Примут мое объяснение? Индржих скосил взгляд, наблюдая за писцом, который забирал бумагу из рук Бартоша. Пятнистые руки бугрились, будто под кожу кто-то набил крупных виноградин, а голова утопала в облаке седых волос. Лишь борода его, столь же кустистая, местами была темной. — Примут, пан Бартош, — вымолвил писец. Его голос напоминал шорох хрусткой соломы под подошвой. — Я позабочусь, чтобы ваше письмо попало к епископу. К епископу… В голове быстро сложилось воедино, что за бумаги писали командиры их отряда. Отчет за тот костел, что они сожгли в Стодулках. Посетило желание опустить голову, отвернуться, но Индржих быстро его прогнал. Не он принимал то решение. И не ему было за то испытывать чувство вины. — Премного благодарен, — с этими словами рыцарь поднялся из-за стола. Индржих встал и дождался, когда к нему подойдут. Пятидесятник едва ли смотрел гостю в лицо. Бумаги его совсем одолели — это легко читалось в пасмурном взгляде командира. — День добрый, пан Бартош, — поздоровался Индржих, но не стал разводить дальнейших церемоний: — Нам нужны деньги, чтоб людей в дорогу собрать. — Сколько? — рыцарь опустил руку к кошелю. — Копа точно. Бартош медленно убрал руку. Его взгляд стал отстраненным. Он нахмурился. — Меньше никак не выйдет, — добавил Индржих. — То, что сами набрали, Вацлаву с Йозефом едва хватило. Вацлав коням подковы доставляет, какие потерялись. Йозеф за снарядами пошел. А мы с Богуславко занялись овсом, припасами… — Понимаю, не разъясняй, — перебил рыцарь и после глубокого вдоха добавил: — Идем за мной. И снова, точно как за Линхартом немногим ранее, Индржих последовал за пятидесятником. Они вышли наружу, овеяло прохладой и сыростью. Слышалось, как посвистывал весенний ветер меж зубцов крепостных стен, да кричали на кого-то басом, жаловались, что опять все казенные сапоги стоптали. — Столько денег у меня не найдется, — пояснил Бартош, спускаясь по лестнице в небольшой двор перед дворцом. Поежившись, накинул капюшон шаперона, застегнул верхние пуговицы дублета. — Но есть, у кого взять в долг. — У тебя здесь старые знакомцы есть? — пришлось посторониться, пропуская поденщика с двумя объемистыми мешками, проходившего в воротах под башней. — Брат же, — хмыкнул рыцарь, выходя первым на площадь перед бургграфским домом. — Вчера вы с ним столкнулись. — Помню… — сложно было забыть такого человека. Но Индржих все же не удержался: — Вы по крови братья? Он увидел, как дернулись плечи рыцаря — тот коротко рассмеялся его вопросу. В ответном голосе слышалась усмешка: — Единоутробные. А что, не верится? — Нет, — честно признался Индржих. — Мы, — начал было Бартош, но прервался — ударил колокол в часовой башне, обозначая время сексты. Проходили как раз под ней, направляясь к Воршилке. — Мы сильно отличаемся, не спорю. Но если нас всех собрать, то видно будет, что похожи. — Я не про внешность, — начал было десятник, однако перебил сам себя: — Подожди, то есть — всех? Медленно, степенно навстречу им ехала телега, которую тянула худая кобыла. Ветерок доносил острый, насыщенный запах засоленной рыбы от бочек, которые заполняли телегу. Они отошли с дороги, встали у склона. Индржих невольно повел носом вслед, с тоской представляя, каково было бы вчера заесть эту рыбу хлебом. В животе заурчало. — Всех — это моих братьев, их трое, — пояснил Бартош. Он провел ладонью у лица, отгораживаясь от едкого запаха. — И сестру. Матушка у нас была высокая, тонкая, как березка. Отец… ну, Петр в него пошел. Четверо сыновей и дочь… Отчего-то Индржих думал, будто бы рыцарь, как и он, один в семье. Воображал, что они схожи в этом. Смутной, застарелой тоской коснулась мысль о Шмуэле, которого потерял десятилетия назад, при осаде Сухдола. Интересно, были бы их встречи столь же теплыми? Ходили б они друг к другу в долг просить? Обзавелся бы Шмуэль семьей, как выглядели бы его дети? — А насчет нашей несхожести, — Бартош зашагал по дороге, спускаясь к выходу за пределы крепостных стен. Призрачные, смутные образы развеялись от звуков его голоса. — Петр забияка отчаянный, страсть как любил со всеми драться, вот и нахватался ругани. Как не пришибли — одному Богу ведомо. На речь — вылитый разбойник, но сердце у него доброе. — Драться любит, говоришь, — повторил десятник. Спускались они по крутой дороге чуть медленнее, чем хотелось бы — подошвы скользили по влажным камням. — Дай догадаюсь, все твои братья — умелые воины. — Окромя одного, — кивнул рыцарь. — Доминик в монахи подался. Скупым был ответ, и невыразительными — движения. Рассказывая о Петре, он взмахивал рукой, будто изображая, насколько любил драться брат, возносил ладонь к небу, поминая Господа всуе. О Доминике же, будто о покойнике — ничего. Не стоило, пожалуй, о нем расспрашивать. — А яблоки те медовые от кого были? — перевел тему десятник. — От Петра? — Нет, откуда у него такие вкусности, — голос потеплел. — От Ктибора, он в Моравии землю выслужил. Сад с женой растит, вино делает… Ох, забыл. Он остановился, будто вкопанный, а лицо прояснилось от некого озарения. — Что забыл? — переспросил Индржих. — Ктибор вино передал… — пробормотал Бартош и снова двинулся дальше. — Надо будет у Петра оставить. Всяко здесь целее будет и до сестры ближе, уж довезет как-нибудь. Пока не скисло, успеть бы помянуть матушку. Вспомнилось, как вчера десятники говорили о семьях. Их речи, как окна в чужие жизни — сияющие издалека, мерцающие от лучин, огоньков ламп и углей очага. Даже в словах о почивших звучало тепло. — Да будет земля ей пухом, — тихо отозвался Индржих. Они проходили меж распахнутых ворот Воршилки, и голос отозвался под высокой аркой. — Sit ei terra levis, — эхом повторил на латыни рыцарь. Завидовал, и много чему. Тому, какая обширная была у Бартоша семья, и как радостно о них он говорил — исключая, разве что, Доминика. И еще больше — что мог открыто, прямо говорить, как будет поминать кого-то. С той скорбью в голосе, которая предназначалась почившему. Мысли запорошило тенью. — Сестра рядом вот живет, — неожиданно добавил Бартош. — В Скржипеле. Коль доведется увидеть, точно поймешь, что родные, мы с ней похожи. Говорит складно, вежливая, красивая. Со двора казармы, к которой они подходили, слышался оживленный гомон голосов. — И тоже сражается хорошо? Неужто мне ее сватать собрался? — Замужем, — опроверг Бартош. — И нет, сражаться не умеет. А ты только это в дамах ценишь? Открыл было рот, чтоб ответить серьезно, но вовремя понял — его поддели. Так же, как и десятники порой пытались вовлечь его в свои шутки, разве что тоньше. И можно было промолчать или отбиться сухой фразой, как привык… — Роза хороша не шипами, — Индржих подбирал слова тщательно, — но бутон они сберегут. Бартош молчал. Подумалось, что не услышали — ведь как раз зашли во двор казармы, где стоял шум и гам. Солдаты стравливали двух огрызающихся псов и азартно кричали, делая ставки. Среди них Индржих различил и несколько солдат, пришедших из Пражского Града. Рыцарь миновал их, поднимаясь по деревянной лестнице ко входу на второй этаж, и выше, на третий. Там, судя по частоте окон, в отдельных, крохотных комнатушках, размещались мелкие командиры замка. Протиснулись меж едва не обливших из кувшинов с пивом солдат, зашли в темноту каменного коридора. Вдоль его стен шли рядком двери с обоих сторон, свет падал из окна в конце. — Слова истинного садовника, — наконец раздался ответ, не заглушаемый гомоном со двора. Бартош чуть повернул голову вбок, чтобы его точно услышали: — Любопытно, какие еще цветы тебе по нраву. Оторванной от происходящего прозвучала эта фраза. Его всерьез спрашивали, что бы он в поле набрал, на огороде растил, или о чем-то еще? Индржих не понимал. Хоть легкая беседа его и развлекла, но голова по-прежнему болела о нуждах отряда, а также от недосыпа. И в животе бурчало. — Мясо предпочту, — решив не играть в словесные игры, сдался десятник. — Я что вчера, что сегодня с утра не наелся. Одной пустой кашей кормили, хоть бы рыбой угостили. Он увидел, как едва заметно качнул головой Бартош, будто бы разочарованно, но голос пятидесятника прозвучал бодро: — Вы с Линхартом в один голос поете, — фыркнул он и остановился у одной из дверей. — Этот прожорливый юнец вчера чуть бобрятину из-под носа у самого пана Здеслава не утянул… Подожди здесь. — Конечно, — Индржих отошел к стене, так, чтобы его не было видно, когда дверь распахнется. Сравнение с оруженосцем его несколько покоробило, но десятник понимал, откуда оно взялось. Увы, чревоугодие порой брало над ним верх. К удивлению десятника, дверь в комнату оказалась открытой, и Бартош беспрепятственно зашел внутрь, притворил за собой. Изнутри послышались приглушенные голоса: поздоровался пятидесятник, высоко и тонко ахнула женщина, загудел низко, недовольно Петр. Совсем немного времени прошло, прежде чем из-за двери выскочила растрепанная женщина, поспешно подвязывающая пояс поверх теплого суконного платья. Торопливо увязывая волосы под платок, поправляя криво надетую одежду, она пролетела мимо, не заметив десятника. Он не успел заметить, было ли на ее руке кольцо, но отметил, что пышностью ее небо не обделило. Переговоры внутри длились недолго. Бартош вышел наружу и затворил за собой дверь, примеряя поочередно на пальцы большой перстень-печатку. — Теперь можем отправиться в Будняны, — объявил он, направившись обратно к лестнице. — Это была его жена? — Нет, брат мой с юности волокита. Кается, а потом снова женщин в постель тащит. — Вот чего он так часто дерется, — десятник проморгался, когда они снова вышли на свет из сумрака. — Не без этого, — рыцарь пытался нацепить кольцо на какой-нибудь из пальцев, но оно соскальзывало с любого. Полез в кошель, пока спускался по лестнице. — Матушка все горевала… От внимания не ускользнуло, как оступился — стоило ожидать. Под ноги не смотрел, а на ступенях, не озаренных мартовским солнцем, до сих пор оставался лед. Соскользнул ногой и едва не расселся прямо там, но Индржих действенным, хоть и не особо почтительным движением перехватил командира за пояс, удержал. Отпустил, когда понял, что тот восстановил равновесие. — …что он никак жену не найдет, — закончил Бартош, будто бы ничего и не произошло. Сжал перстень в кулаке и двинулся вниз, смотря под ноги. Не отблагодарил. Оно и понятно — любому пану было бы неприятно думать, что он чуть не пересчитал задницей ступеньки, а спасен от этого немногим менее унизительным способом. Благоразумнее притвориться, будто ничего не произошло. Ответной вежливостью Индржих продолжил разговор: — А он что? Семьей не хочет обзаводиться? — Не хочет, — вздохнул Бартош и замолчал — снова шли мимо свистящих и улюлюкающих солдат. Продолжил, как вышли за ворота казарменного двора, между делом засовывая перстень в кошель: — Сначала говорил, что завидным женихом быть собирается, потом отбрехивался, что выбирает по сердцу, а как осмелел — прямо сказал, что в гробу видал бабу, которая за неубранные портки пилить будет. Ну, выражения выбрал покрепче, конечно… — Охотно верю, — невольно ухмыльнулся Индржих. Той ругани, которую он успел услышать вечером, хватило, чтоб представить. — Ваш отец его не приструнил? Они бок о бок шли по дороге, обвившейся вокруг замка, следом за парой женщин, судачащих о чем-то в тон ручью у дорожной насыпи. Мимолетно подумалось, что они с Бартошем сейчас выглядят ровно так же — двое, перемывающие другим людям косточки. От того на душе стало светлее. — Отец… — задумчиво повторил Бартош. — Он больше на Ктибора надеялся, да на меня. Петр — оторви и выбрось, как сорняк рос, с ним все с детства понятно было. Как ни наказывай — только сильнее поперек лезть будет. — Ну, хоть вы с Ктибором надежды оправдали, — кивнул Индржих. Дорога медленно поворачивала вдоль замка, и сквозь деревья уже виднелись крыши домов в Буднянах. — Ктибор — да, — подтвердил Бартош. — А я, как жениться отказался, в немилость впал. Полез на язык вопрос, отчего, но там и замер. Пока десятник раздумывал, как бы вывернуть беседу обратно в беззаботное русло, рыцарь сделал это за него: — Не хватило ума извернуться, как ты вчера сделал. Сначала Индржих не понял, о чем речь. Потом дошло, и ощутил, как из-под пропотевшей стеганки, которую, ленясь, набросил на себя как верхнюю одежду, по шее вверх ползет жар. Наверное, собеседник хотел, как и в прошлый раз, пройти на грани шутки, однако отчего-то Индржиху казалось унизительным, что вчерашнее оправдание услышали не только десятники, но и командир. — Это моя отговорка, — буркнул едва слышно. — Себе другую ищи. — Конечно. Могу парой лишних поделиться. Неприятным воспоминанием кольнули слова, сказанные на колокольне заброшенного костела — что он всегда бы нашел, кому приписать любовную записку. Ну да, с таким лицом и манерами, богатой одеждой не нужно притворяться, что не стоит. Достаточно улыбнуться женщине и одарить ее ласковым словом, чтобы вызвать интерес и надежно отгородиться от любых подозрений. — Сам справлюсь. Неловко было продолжать такой разговор. К счастью, они прошли через ворота стены, протянувшейся через ущелье, и достигли первых домов в Буднянах. В деревушке кипела жизнь. Дети помладше пускали соломенные лодчонки по ручьям. Старшие копошились в придомовых огородах, в оттаявшей земле. Из многих труб шел густой дым — женщины готовили обед. Мужчин виднелось мало — почти все ушли в поля. Самые набожные стекались в костел, крест которого возвышался на холме над дорогой. Прошлым вечером Индржих его не заметил — здание притаилось наверху, за ближайшими домами и деревьями. Если бы не колокольня, дом Божий походил бы на еще один жилой с особо высокими и крепкими стенами. — Ну наконец-то! — встретил радостным возгласом Богуславко, маявшийся на скамье одного из дворов. — Я уж думал, ты на обед отправился… Здравия вам, пан Бартош! — Тебе того же, — рыцарь взялся за кошель с перстнем. — За что вы здесь расплатиться пытались? — За овес, — скис десятник. — А цены — ну ей богу, будто за рожь… — Не нравится — ищи, где дешевле! — раздалось из-за ставней, и Богуславко притих. А вот рыцарь, напротив, оживился. — Анна? — окликнул он, и на его лице появилась улыбка. — Ты ли это, Анна? Индржих услышал, как внутри дома обстукивают ложкой об котел, а затем наружу вышла женщина — хмурая, рябая, ровесница их троих. В ее волосах, выбившихся из-под платка, запутались крошки яичной скорлупы. — Глазам своим не верю, — ее лицо вытянулось. — Пан Бартошек, во плоти! — Какой я тебе пан, — отмахнулся рыцарь, ступив навстречу. — Забыла, как нас из виноградников гоняли? Женщина хихикнула, прикрыв рот пальцами с тонким колечком, и на миг Индржих увидел, какой она была в отрочестве — остроглазой, смешливой девицей с ямочками на щеках. — До самого Тетина, помню-помню. Какими судьбами ты тут оказался? — История долгая, Анна, а времени у меня… — Да нет же, — замахала руками женщина. — Что ты от влахов вернулся, пан Петр рассказал. Но говорил, ты в Чески-Штернберке служишь, отсель далеконько… — Давай так, — мягко вклинился Бартош. — Ты меня и товарищей обедом угости, а за едой-то мы все расскажем. — Товарищей, — повторила Анна и смерила десятников посуровевшим взглядом. Индржих попытался изобразить улыбку, Богуславко же глядел совсем нерадостно. С этой женщиной, единственной, кто согласился срочно продать овса в нужном объеме, они долго вели переговоры, и она показала себя рачительной, но крайне неуступчивой хозяйкой. — И на кого ты меня просишь уху расходовать? Уха, небось, не пустая, а с крупой, сушеной зеленью, репой… В животе снова заурчало. Индржих словно невзначай помял его кулаком, успокаивая голодное нутро. — На десятников моих. Богуславко — любящий семьянин, дома садами фруктовыми владеет. Индржих — бывший гетман ратайский, боец, каких поискать, — речь лилась, словно мед, и Анна в удивлении переводила взгляд с одного мужчины на другого. — Мы с ними из дворца королевского, Пражского Града три дня по сырости шли… Но раз кормить ты нас не хочешь, — печально добавил рыцарь, делая крохотный шаг в сторону, — то мы до корчмы дойдем, потом вернемся… — Нет-нет, стой. Что я, таких достойных панов-то угостить не смогу? — спохватилась женщина. Как же легко и непринужденно их командир очаровывал людей, подбивая делать то, что выгодно ему. — Проходите, гостями будьте… Идя следом за хозяйкой и Бартошем, рассыпавшимся в благодарностях, Индржих переглянулся с Богуславко. Тот широко ухмыльнулся и стукнул себя по объемистому животу коротким, торжествующим жестом. Десятник выдавил в ответ кривую ухмылку.

***

С холмов спускался ветер, и в последних лучах заката светилась высокая Большая башня. Несколько солдат и десятники во главе с пятидесятником возвращались из Буднян и радостно галдели. Индржих шел позади всех, краем уха слушал, как товарищи обсуждают сегодняшний день. Все-то они ухитрились успеть: и припасов закупить, и коней подковать, и даже броню подлатать. Везде пригодился командир: где перстень приложил в долговой расписке, где цену сбил, а где-то и вовсе уговорил инструменты выдать за так, чтоб ими все сами воспользовались. Рыцарь с удовольствием принимал заслуженные похвалы, купался во внимании подчиненных. Он шагал бодро, с гордо выпрямленной спиной. Холод пробирался под стеганку. Индржих запахнул ее поплотнее. Он устал за день. От одной мысли, что снова придется спать на первом этаже казармы, где их разместили, находило уныние. Прошлой ночью спал урывками, поверхностно. Тревога не давала уснуть глубоко, провалиться в темные, болезненные сны, изредка перемежаемые бессмыслицей. Боялся — вдруг проснется с мокрыми щеками всем на обозрение. Или закричит. Или будет говорить во сне, отчего порой сам пробуждался. Понимал, что необходимо отоспаться, чтоб завтра, в дороге, был в порядке, и любую неурядицу встретил с полными силами. Понимал, что не отоспится там, где дозволено. А значит, следовало найти местечко — тихое, укромное, желательно теплое. Не на улице. Заброшенных домов Индржих не приметил. Не в Буднянах — за простой там деньги брали немалые, он поспрашивал, пока ходили по округе. Королевскому замку королевские цены, не иначе. Когда зашли внутрь двора, Индржих ускользнул прочь от людей, с которыми вернулся. Он пошел наверх. Казарма состояла из двух больших зданий, располагавшихся углом. В них было все, чтобы солдаты, расположившиеся там, могли никуда не отлучаться лишний раз: обеденная зала с кухней, конюшня, ристалище, моленная, склад под крышей, небольшая купальня, которая, как уже заметил Индржих, всегда была переполнена. На ум приходило только одно место, где можно было укрыться от всех. Десятник поднялся на самый верх, под крышу. Сумерки уже сгущались во дворе казармы, а на чердаке большого здания, где располагалась едва ли пара небольших, мутных окон, и вовсе царила почти полная темнота. Здесь пахло подкисшей тканью и мышами, громоздились лари, а на оружейных стойках покоились глефы, луки, мечи… Индржих не стал пробираться совсем далеко — мог что-нибудь уронить в темноте. Обустроился рядом с лестницей — лег на деревянные перекрытия, подстелил шаперон под голову и закрыл глаза. Спать было рановато — недавно пробили вечерню. Но десятник верил, что скажется недосып, и он уснет пораньше. Перед глазами мелькали обрывки увиденного сегодня. В голове копошились мысли. Индржих не цеплялся ни за одну, просто дал им течь вокруг, сочиться по ушам и дергать тело внезапной дрожью. Утреннее общение с десятниками, попытки переупрямить ремесленников и торговцев в Буднянах, возвращение в замок за командиром, дальнейшее словесное фехтование с деревенскими жителями… Бартош не лгал, говоря, что это место было его домом. Его здесь знали — во всяком случае, все старше тридцати. Они приветствовали его с радостью, и он столь же тепло приветствовал в ответ. Десятник наблюдал за возвращением домой после долгой разлуки. Хоть и окатывало печалью от этого зрелища, но тянуло смотреть дальше. И быть в такие моменты рядом, чтобы перепадало тепла, предназначенного другим. Вкусной еды, приятной беседы. Чужих воспоминаний, чтоб отгородиться ими от своих. Как он сам когда-то бегал по окрестным холмам Скалицы, по мелочи разоряя сады, так и здешние дети сновали по замковым виноградникам. Представлялось, каково это было: пыхтеть, забираясь по каменистым склонам, прячась за камнями от виноградарей, перемазывая пальцы в ягодном соке. А потом нестись вниз от стражи, поднимая пыль и звеня криком по ущелью, к речке. Смеяться вместе с другими детьми над тем, как ловко ускользнули. С яркоглазой, смешливой Аннушкой, ее будущим мужем — кривозубым Ванко. С темноволосым, долговязым паничем, который всегда бежал последним, хоть и мог вырваться вперед — чтоб если поймали, то его, а не других, и отпустили, не наказав. Индржих мирно задремывал, погрузившись в грезы, когда свет от лампы ударил сквозь веки. Он сморщился и отвернулся. — А ты что тут делаешь? — вкрутился в уши писклявый голос. — Назовись! Болезненный тычок по ребрам. Остатки сна развеялись, как дым, и десятник приподнялся на локтях, щурясь в источник света. Видел, как блестит свет на шапеле, а под ним — будто бы чью-то негодующую мину. — Назовись! — Индржих… из Скалицы, — пробормотал десятник, выплывая из неподвижности. — Слуга Штернберков… — Первый раз тебя вижу, оборванец вонючий, — тявкнул стражник и поднялся по лестнице дальше, нависая над лежащим. — Встал! Волна раздражения окатила десятника — вот поленился лечь подальше, пробраться поглубже, теперь расплачивался. Индржих неохотно поднялся, подхватив с пола шаперон. — Я в отряде из Пражского Града пришел. Позови командира, Бартоша из Драгониц, он меня опознает. — Пана из замка для тебя звать! Велика честь, — процедил писклявый мужчина. Нет, теперь, когда глаза привыкли к свету лампы, Индржих различил — совсем юнец. Но с копьем. — Пошел, пошел вниз! Я тебя к командиру отведу, будешь знать, как ночлежку в нашей казарме устраивать… Да неужто он настолько плохо выглядел? Индржих попытался отряхнуться и понял, что весь извалялся в пыли, пока лежал на чердаке. В волосах застряли ошметки соломы отсюда же, а гамбезон давно уж просил стирки — весь в пятнах от еды, грязи и чужой крови. Да и насчет вонючего не преувеличили — с самого Пражского Града не мылся. Пожалуй, он и впрямь выглядел как бродяжка для излишне ретивого стражника. Хотелось, очень хотелось выбить из рук копье, да спустить юнца пинком по лестнице, но Индржих не стал усугублять. Вместо того молча последовал вниз, надеясь, что встреча с командиром уладит недоразумение. Придется, конечно, как-то оправдаться, почему он на чердаке оказался, но ведь это не было преступлением. Он ничего не взял, даже глубоко не забирался — всего-то спал. Юнец, наслаждаясь властью, периодически тыкал его кулаком в спину, пока десятник спускался по лестнице. — Дальше иди, — велел стражник. — В обеденную? — уточнил Индржих. — Дальше, я сказал! — взвизгнули в ответ. — Не твоего ума дело, что там! — На твоем месте я б подумал, — холодно произнес десятник, пока шел, куда подталкивали, — как извиняться будешь, когда мои слова подтвердят. — Думаешь, испугаюсь? — фыркнул юнец. — И не таких ловил, все вы из себя не пойми что строите, а за душой — грош да нож… Как и думал, отвели в обеденную — теплую, освещенную лампами, сытно пахнущую пивом и кашей. В одном из углов Индржих различил массивную фигуру Богуславко, болтавшего с Вацлавом. Попытался было махнуть им рукой, но еще один тычок в спину отправил дальше. К столу, за которым расселся командир этого юнца. — Пан Петр! — окликнул стражник. — Я на чердаке бродягу нашел, спал он там рядом с лестницей! Велеть выпороть да за ворота кинуть? Отсмеиваясь над словами, которые ему втолковывал сидящий рядом, брат Бартоша перевел взгляд. — Собек, ну мать твою поперек, — и прыснул еще громче. — Глаза ты в чьей жопе забыл? — А… что такое, пан Петр? — смешался юнец. — Имя хоть спросил? — Индрик… скалицкий, — с каждым словом его голос становился все более неуверенным. — Плел, что из Пражского Града пришел… Но мало ли, кем он мог назваться! — А глаза ты все-таки в жопе забыл, — закивал мужчина. — Присмотрись: одет по-нашенски, ножны у кинжала хорошие, а пояс какой толщины! Да у тебя между ног тоньше. — Но… но… А что он на чердаке забыл? — тонко взвыл паренек. — Не иначе, соглядатай еретиков, да еще нищим прикидывается! Ох, то есть, не прикидывается… Петр улыбался, глядя на подчиненного. Мужчина же, сидящий рядом, хохотал в голос, затыкая рот кулаком. — Собеславушка, — ласково произнес брат Бартоша. На миг Индржих поймал неуловимое сходство с тем, как пятидесятник обращался к оруженосцу. Но со следующими же словами оно развеялось: — Тупорылая ты бестолочь, так нищий или соглядатай? И какого черта ему на нашем чердаке спать, да так явно, что даже такая жопосрань как ты находит без усилий? Да будь мясник скалицкий соглядатаем, ты б уже кишками наружу лежал. — Мясник скалицкий? — с ужасом узнавания повторил юнец. — Да как он может… Разве он не при Липе… — Не беси меня, — стукнул Петр кружкой по столу. Плеснуло пиво. — И кончай манду рвать, выслуживаясь, вреда от тебя больше. Извинись и вали обратно в караул. Индржих перевел взгляд вбок. Собеслав смотрел побитым псом. Тянуло сказать «а я говорил». — Прошу прощения, пан Индржих, — пробормотал юнец, — что потревожил ваш сон и обращался непочтительно. — Извинения приняты, — без малейших следов тепла в голосе откликнулся Индржих. Все-таки с тычками в спину можно было не усердствовать. — Впредь тебе стоит быть внимательнее. Собеслав кивнул и утек прочь. Индржих вознамерился было уйти, отвернулся от стола, но его окликнули: — Стой, лохматый. С тобой я еще не договорил. Подавив желание пригладить волосы, десятник обернулся. — Что вам надобно, пан Петр? — Я еще за пивом схожу, — поднялся из-за стола второй мужчина, чьего имени Индржих не знал. — Дуй, — коротко откликнулся Петр, не отводя взгляда от десятника. — Чего на чердак пошел? Жестко на наших нарах лежать? — Нет… — не хотелось объясняться, но пришлось бы в любом случае. — Сплю плохо. Ворочаюсь, другим мешаю. Поэтому искал место поукромнее. Мужчина сощурился, скорчил такую гримасу, что Индржих кожей ощутил — не поверили. — Брехло, — Петр оперся о столешницу, поднялся. — Идем на ристалище. Там расскажешь. Разговор принимал совершенно не тот поворот, который хотелось бы десятнику. — Пан Петр, так и быть, дайте я вернусь туда, где мне положено спать… — Не только брехло, но ссыкло! — воскликнул мужчина, картинно округляя глаза. — Как по казарме шарахаться — так сразу, а со мной выйти поговорить — в кусты? Яйца тебе оттяпали, или что? Голоса, гудевшие вокруг, примолкли. Индржих сцепил зубы и мотнул головой, указывая в сторону двери. Хоть бы выйти для начала, прежде чем продолжать разговор. Услышал, как из-за дальнего стола поднимаются с места товарищи-десятники, но вперился в них взглядом, беззвучно приказывая не вмешиваться. Брови Вацлава перекосились от недоумения, а Богуславко хмурился на Петра, шагавшего к выходу. Они вышли наружу, в весенний холод. На небе светлели последние отблески заката, но над землей довлели ночь и тишина. — Пан Петр, — окликнул Индржих мужчину, который взял пару факелов с креплений на стенах и понес их к ристалищу. — Я не ручаюсь, что вы из этого боя целым выйдете. — Обосраться теперь, — пробурчал Петр, устанавливая факела в противоположных углах ограды. — Не стой столбом: меч деревянный бери, шлем надевай. Индржих отошел к небольшому сараю, за приоткрытыми дверями которого виднелось тренировочное оружие. Выбрал меч да побитый, перелатанный вдоль и поперек бацинет с кривым забралом. Посторонился, когда подошел брат Бартоша. — К чему нам биться? — попытался десятник еще раз. — Уж ночь на дворе, мне спать охота, да и у вас свои дела есть… — Захлопни пасть, — перебил Петр, снаряжаясь. — Опять заноешь — клянусь, обоссу прилюдно. Индржих только выдохнул, пытаясь уложить в голове, что этот грубый мужлан — брат его командира. Того самого, который мелодично читал на итальянском, с восторгом рассказывал о королевском замке, и, на памяти десятника, слова дурного не говорил. Возможно, несмотря на все внешнее сходство, кто-то из них был подкидышем. — Пойдем, что встал, — буркнул Петр, выходя из сарая, поигрывая мечом в руке. Заходя на ристалище, Индржих обратил внимание, что несколько людей вышли из обеденной: Богуславко с Вацлавом, пара зевак да товарищ Петра с кувшином пива в руке. Они наблюдали издалека, не подходя к ристалищу, общаясь между собой. — Теперь послушай, — неожиданно спокойно окликнул Петр, встав напротив. На его лице, слабо озаренном светом факелов, не было ни презрительной гримасы, ни недоверчивого прищура. Оно было чистым и ровным. — Я вопросы задаю, ты — отвечаешь. — А биться обязательно? — Не пререкайся, говна кусок, — Петр опустил забрало. Индржих усмехнулся, вставая в «плуг» и тоже опуская забрало. Он начинал привыкать к манере общения Петра. И, несмотря на резкость слов, сейчас они не резали, а звучали ворчливо и доброжелательно. Петр задал темп первым ударом — неторопливо опустил меч сверху, целя в голову. Индржих подставил деревянное лезвие, позволив чужому соскользнуть. Прокрутил меч над головой, направляя в плечо — все столь же медленно, будто под водой. Глухо стукнуло деревом об дерево — Петр выставил защиту. — Почему спишь плохо? — ровно спросил он, нанося следующий удар. — Кошмары, — отбил Индржих и ударил в ответ. — Орешь? — Петр отбросил лезвие и протянул своим чуть быстрее, чем раньше. — Бывает, — но десятник был начеку. — Пить пытался? — спросили вместе со следующим ударом. — Так хуже. — Давно? Задумавшись, Индржих замешкался, и прилетело по ребрам, выбив дыхание. Он опомнился, блокируя уже следующий удар. — Отвечай! — рявкнул Петр, ускоряясь. — Всегда! — Брехло, — рыкнул мужчина и нанес еще один удар, куда более сильный, чем предыдущие, вложив в него весь вес. Индржих устоял, врывшись сапогом в землю. — Давно?! — Всегда, — упрямо повторил десятник и провернул меч так, чтобы воспользоваться чужой силой — лезвие Петра соскочило прочь, улетая дальше, а лезвие Индржиха, обретя свободу, с удвоенной скоростью врезалось в бедро мужчины. Тот не успел отдернуться. — Брехло-о-о, — довольно прогудел Петр. Ударил, снова, снова и снова: — Предлагаешь… поверить… что всегда… на чердаках спал? И в Ратае тоже? Зазвенело в голове — от упоминания места, и от пропущенного удара по шлему. Индржих остановился, но не Петр — тот продолжал наколачивать, не останавливаясь. Ошеломленный, растерянный, Индржих сделал единственное, что пришло на ум — отступил резко, рывком, выставил меч. Петр остался там, где стоял, скалясь. — Ты прав, — было сложно говорить спокойно. В голосе сама собой проступила сталь: — Там я спал спокойней. Но это все, что я тебе скажу. — Пойдет, — согласился Петр, подступая ближе. Начал медленное движение: — Что за кошмары? Нет уж. Индржих блокировал и сломал неторопливый темп. Обрушил серию яростных ударов, чтоб заткнуть бередящие душу вопросы. Так быстро, чтоб даже на лишний вздох времени не оставалось — ни у него, ни у соперника. Петр был силен и успевал отбиваться, хоть и пыхтел как вол. Но в какой-то момент подступил ближе и толкнул всем телом, сшибая назад. Индржих и сам был немаленьким, а потому не упал, отступил, дыша ртом и пронзая соперника взглядом. — Говорить не хочешь? — пропыхтел Петр. — А чердак-то мой! Хочешь там спать — рассказывай! — Засунь себе этот чердак, где солнце не светит, — отрезал Индржих. — В лес уйду. Петр едва слышно хмыкнул, опуская меч. — Я тебя понял, — кивнул он и поднял забрало. Развернулся, бросил через плечо: — Можешь спать, где хочешь. Индржих помедлил, не опуская меча. Пытался понять, что произошло. Ни победы, ни поражения — они просто побили друг друга, как двое мальчишек палками, да зачем-то при этом еще переговаривались. Даже и не больно особо — гамбезон приглушил сильные удары. — Пить будешь? — окликнул Петр, выйдя из сарая без меча и шлема. — У нас молодого пива — улейся! Десятник поднял забрало. — Угощаешь? — спросил, вдруг осознав, что с какого-то момента перешел на «ты». А брат Бартоша ничего против не сказал. — Угощаю!

***

Они собрались за одним столом: Богуславко, Вацлав, Индржих, Петр и его товарищ — как оказалось, гарнизонный пятидесятник, Мартин из Лишовиц. — Вот вы тут жируете, а, — завистливо вздыхал Вацлав, запивая поджаренный хлеб пивом. — И баранина, и птица, и рыбу в пост вам довозят… — А ты че хотел, — ухмылялся Петр. — Императора обитель, а не халупа под мостом! О, Мартин, ты им скажи, что нам осенью привезли! — Пряность заморскую, — Мартин расплылся в щербатой улыбке. Круглощекий, розовокожий, он производил впечатление добрячка. Если только не приглядываться к рукам, испещренным шрамами, с мясистыми мозолями на костяшках. — Как ее… гвоздянку? Мне кухарь дал на зубок попробовать — горькая, уй, меня аж скрючило. А вот как мясо ей приправил — душистая, не могу! Вацлав и Богуславко только ахали. — Гвоздику, — поправил Индржих, припоминая. — Она с перцем хороша. — А ты и перец ел? — захлопал веками Мартин. — Еще скажи, рисовых лепешек доводилось пробовать! Десятник ускользнул прочь смущенным взглядом. Если бы он начал припоминать все, чем когда-то угощался, будучи панским баловнем, его бы прямо тут и придушили. — А мы вот пробовали, — вздернул нос Петр. — Пани Эвка, жена бургграфская, как-то нос от них заворотила, да на общий стол отдала. Говорила, де, подгорели. Слопали так, что за ушами трещало! — Изо рта у друг друга выдирали, — рассмеялся Мартин. — А мне вот они не особо понравились. Уж лучше хлеб на пшеничке. Если мука тонкого помола, да просеянная, вкуснее выйдет. — Я к вам хочу, — взвыл Вацлав, грохнув кружкой с пивом об стол. — Лепешки пшеничные жрать, баранину каждый день кушать, да пиво молодое пить! Оно аж сладкое! Кому мне на поклон пойти, чтоб тут оказаться? — Ах ты предатель, — ткнул его локтем Богуславко. — Кто пел, как к жене любимой вернуться хочет? Петр с Мартином расхохотались. — Никак, друг мой, — поведал Мартин. — Либо рождайся, где надо, либо выслуживайся перед теми, кто повыше. Верный мой товарищ, Петр, тут родился. А я к королю на службу мальчишкой поступил. Так здесь и осели. — Кратко говоря, соси, — заурчал Петр, хлебая пиво. — И завидуй молча. Индржих зевнул, заглядывая в кружку. Там оставалось еще на несколько глотков. — Скучно тебе тут, коль хлебальник раззявил? — поинтересовался Петр. — Спать охота… Но не вставал, не уходил. Грелся об чужие голоса и пьяные ухмылки. Хорошо сиделось, хоть и давно уж отзвонил комплеторий. Развезло. — Рано еще, рано! — спохватился Мартин. — Дружище, принеси-ка гостям наше лекарство от скуки. — Мигом! — воспрял Петр и улетучился куда-то. — Что за лекарство? — полюбопытствовал Богуславко. — Шнапс домашний! Нестройный, радостный хор голосов вознесся под своды пустующей обеденной залы.

***

— Индро, и ты что-нить расскажи, — толкал Индржиха локтем Вацлав. — Вот хоть про Кутна Гору! Ты ж рядом тогда был, слышал что! Мир покачивался и порой мутнел перед глазами. Блаженная дрема перемежалась отрыжкой и чужими голосами. Было хорошо и хмельно. — Людей в шахты бросали, — пробормотал десятник. — Говорили, живыми еще. — Кошмар какой! — передернулся Богуславко, и от его движения стол покачнулся. Едкий запах шнапса плыл над их пьяной компанией. — И все? — И все… На самом деле, все с чужих слов говорил. В ту осеннюю и зимнюю пору два года назад он много что пропустил мимо ушей и много на что смотрел, ничего не видя. Даже краем залезать в ту память не хотелось, не говоря уже о том, чтоб пытаться что-то вспомнить из творившегося вокруг. Тогда бы вспомнились и другие вещи, которые и без того неизбывными призраками приходили по ночам. Лучше уж плыть по волнам хмеля вместе с остальными. — Это и я слышал, — буркнул Петр. — Тухляк ты, Индро. Дерешься хорошо, а слова клещами не вытянешь. Мог же, ну… ужаса нагнать! — Не, — снова улегся Индржих виском на локоть. — Думаю, тебя так легко не запугать. — И верно, — польщенно качнул кружкой брат Бартоша. — Ладно, черт с тобой, давайте дальше! Мартин, ты какую историю знаешь? — Забавную, — хихикнул мужчина, будто девица. Его глаза блестели, щеки раскраснелись еще сильнее. — О вреде пития! — Не приведи Господь! — ахнул Вацлав, покачнувшись назад и едва не падая со скамьи. Ему вторил Богуславко, гулко рассмеявшись в кувшин, из горла которого хлебал остатки шнапса. — Вранье! — Истина! — перекрестился Мартин, чуть скосившись набок. — Слыхал я, один пан перед боем так упился, что от похмелья помер! Вокруг все грохнули со смеху. Блаженное покачивание замерло. Индржих сделал глубокий вдох, пробуждаясь. — Паны, эти паны! — хохотал Петр. — Истинно говоришь, насвинячатся — и в бой лезут! — Кто б говорил, сам шляхтич! — тыкал его в локоть кружкой Вацлав. — Я и насвинячился! — бодро подтвердил Петр, чем вызвал настоящую истерику. Индржих выпрямился. Движения вело от хмеля, голову кружило. Короткими, острыми толчками сокращалось сердце в груди, разгоняя боль по телу. — О каком… — промямлил он. Губы плохо слушались. Разозлившись, Индржих яростно отер их кулаком, разминая. — О каком пане речь? — Ой, не могу… — помирал Богуславко, скрючившись. Вацлав, хихикая, пинал его, пытаясь привести в чувство. — Мартин, — громко позвал Индржих, упираясь ладонями в столешницу. — О каком пане речь? — А? — плывущим взором уставился пятидесятник. — А, ну… имя-то я запамятовал… — Где бой был? Мартин нахмурился, потер лоб. — Какая в жопу разница, — махнул рукой Петр. — Был пан, нет пана. Только байка и осталась посмеяться… Ногти проскребли по липкой столешнице, сжимаясь в кулаки. Резкий, неприятный звук перебил даже истеричные смешки, угасавшие со стороны Богуславко и Вацлава. Индржих обнаружил, что стоит, нависая над всеми. Ухмылка медленно сползала с лица Петра, смотревшего в ответ. — Под Пльзенем, — проговорил Мартин. — Дело было под Пльзенем. Лет пятнадцать, а то и больше назад. Далеко. Давно. Не про него. Индржих опустился на скамью, пряча взгляд. Чувствовал себя дураком. От одного упоминания, намека подорвался, будто склеп оскверняли. Хотя речь шла о другом человеке. Не першило в горле, не трясло в ознобе, но он чувствовал себя больным. В первую очередь от того, как затихли все, смотря на него, будто на чумного. Понимал — оправданно. — Хватит мне, — пробормотал десятник, пытаясь выбраться из-за стола. — Допил бы хоть, — окликнул Богуславко. — За тебя можно? — Можно… Шатало. Индржих расставил ноги, пытаясь сохранить равновесие. Давно он так не нажирался. Отвык совсем. Пошел вперед, маленькими, уверенными шажками… Чтобы осознать, как сделал круг и вернулся к столу. Вацлав украдкой посмеивался, наблюдая, Богуславко озабоченно нахмурился. Мартин утирал потное лицо. — Отведу тебя, — встал из-за стола Петр. Его движения были почти столь же уверенными, как в начале попойки. Видать, частенько прикладывался к «лекарству». — Давай руку, пьянь. — Кто б говорил, — пробубнил Индржих, опираясь о чужое плечо. — Меня куда потише… — Да понял я, — Петр потянул за собой. — Знаю место. Идти пришлось недалеко. Миновали кухню, где до сих пор тлели алые угли в очаге. Свернули за небольшую дверцу, где обнаружился чулан с посудой и туго набитыми мешками. Здесь же притулилась колченогая кровать с голым матрасом. Пахло луком. — Сюда падай, — скомандовал Петр, и десятник мешком упал, куда сказано. — Утром кухарка прогонит, но до того не потревожат. — Спасибо… — Ей дров наколи, она в любое время пустит, — голос бартошева брата угасал в темноте, сгущавшейся вокруг. — И не только ночевать… Головокружение утянуло в себя зыбким омутом.

***

Как и предсказывал Петр, утром его обнаружила кухарка. Молодая, хроменькая девушка, ее крик пронзил голову, как выстрел из ручницы. Сгибаясь в три погибели, Индржих выскочил во двор, где упал у стены. Там его вывернуло. Потом нашел силы подползти на четвереньках к бадье с водой. Пальцы уткнулись в намерзший за ночь наст, и десятник сломал его кулаком, стал хлебать из ладони, будто дикарь. Омыл лицо. Холодная вода привела в чувство. Смутно помнилось, что сегодня они должны выезжать в Жебрак, но Индржих был решительно не в состоянии идти и будить солдат. Вместо того нашел ближайшую скамью, да там уселся, прикладывая обломок льда из бадьи ко лбу. Холодные капли стекали за воротник. Запахи и звуки ощущались особенно остро. Тошнило от всех. А еще светало. Солнце скрывалось за холмами и казармой, но отраженного света хватало, чтобы усилить головную боль. Сидя на скамье, порой отходя по стеночке к бадье с водой, Индржих клялся себе больше никогда, ни в жизни не распивать шнапс, особенно — с Петром. Этот черт вчера в себя столько влил и так увлекательно болтал вместе с Мартином, что остановиться и уйти было невозможно. Хотя, кого обманывал. Он так давно не распивал с друзьями, да хоть бы с товарищами, что сорвался. Вот и вся недолга. Во дворе начали появляться люди. Они заходили в обеденную, от одного взгляда на которую становилось тошно. И выходили, воняя едой. Мысли ворочались медленнее обычного, но Индржих прикинул, что для поездки уже собран. Седельных сумок не разбирал. Следовало бы, разве что, доспехи надеть… Но успеется. Сначала пусть все проснутся. Каково, интересно, будет Вацлаву с Богуславко? Они же вчера не меньше пили… Чуть позже Индржих наблюдал, как Йозеф вместе с Богуславко вытащили Вацлава. Усадили на скамью рядом. Богуславко, дьяволово отродье, только припух лицом, а так смотрел вполне свежо. — Смотрю, ты уже бодрячком? — жизнерадостно поинтересовался Богуславко. — Иди к черту, — от души направил его Индржих. — Чего какой живой? Больше всех вчера пил… — Привычный, — пожал плечами десятник. И ахнул, придерживая Вацлава за плечо: — Эй, эй, не заваливайся… А, христова кровь! На сапоги-то зачем? Разнеслась едкая вонь. Индржих отсел на противоположный край, радуясь, что набат боли в голове обратился в тихий скрежет. Богуславко хлопотал над товарищем — принес кувшин с водой, усадил ровно. Ушел вместе с Йозефом в обеденную. А Вацлав сполз и улегся лбом вниз. — Убей меня, — попросил он. — Давай сам. Товарищ горестно всхлипнул и затих. В какой-то момент Индржих понял, что может встать и даже сходить за едой. Больше не тошнило от одной мысли о ней. Он глубоко вздохнул, сощурился, готовясь подняться. Выдохнул. Еще раз вдохнул. Задумался, какое же блаженство — сидеть неподвижно, прикрыв глаза, пока лицо обдувает свежим ветерком. По замерзшей грязи мимо них с Вацлавом хрустели люди. Чьи-то шаги остановились. — Кому ночью бой дал, воин? — поинтересовался знакомый голос. Открыв глаза, Индржих увидел Бартоша. Тот во всем походном, только без лат, взирал на лежащего десятника и сокрушенно покачивал головой. — Шнапсу, — тоскливо признался Вацлав. — С паном Петром, будь он неладен… — Вашим братом, — поспешно добавил Индржих, чтобы предотвратить нечаянные — и в какой-то степени заслуженные, — оскорбления в сторону родственника командира. — Тот матершинник пану Бартошу брат? — новость удивила Вацлава настолько, что зашевелился. Повернул бледное лицо от скамьи и простонал, пытаясь подняться на локтях: — Ладно, дрался он и впрямь похоже, — позеленел и лег назад: — Я б еще немного полежал, пан Бартош… — Полежи, — согласился пятидесятник. Удивился: — Погоди, Петр дрался? С кем? — С ним. Бартош перевел взгляд на Индржиха. Тот поднял ладони в оборонительном жесте: — Он сам на ристалище позвал. Грозил обоссать, коль откажусь. — Я надеялся, — глухо раздалось от Вацлава. — Ты сдохнуть захо… — Подожди, — перебил Бартош и сделал шаг навстречу, сокращая расстояние. — Как получилось, что ты согласился с Петром сразиться? Индржих в который раз за утро сделал глубокий вдох, прикрыв глаза. В ароматах навоза, пота да перегара различил и некий тонкий, словно бы медовый запах. Определенно, исходил от их командира. Слишком легкий, чтобы от него мутило, и потому терпимый. Даже приятный. — Я уснул на чердаке, — начал объясняться десятник. — Меня нашел стражник, привел к Петру. Я сказал, что в казарме спится плохо, он не поверил. На ристалище меня решил допрашивать… — Я не о том спросил, — вежливо, но настойчиво перебил Бартош. Индржих поднял взгляд и вдруг понял, что тот выглядит… обиженным? Может, постороннему было и незаметно, однако десятник достаточно хорошо знал командира, чтобы сложить воедино наклон головы вперед, сдвинутые брови и поджавшиеся пальцы. — Ты ни с кем на ристалище не шел, один тренировался, а тут пошел с моим братом биться? — Они на деревянных мечах бились, пан Бартош, — пробурчал Вацлав в скамью. — И в шлемах. Мы смотрели. Никто б не пострадал… Но чужая поза говорила, что речь шла не о риске. О чем тогда? Индржих не мог поверить выводу, который настойчиво подсовывала похмельная голова. Больше походило не на беспокойство о брате, а на ревность. К чему — даже думать боялся. Что делать — понятия не имел. Списал на то, что после вчерашней пьянки все еще не мыслит трезво. — Он меня на бой вызвал, я и пошел, — какой еще ответ можно было дать? — До этого никто не вызывал, я и не выходил… Молчание. Индржих смотрел, не понимая, чего от него ждут. В карих глазах он видел думу, но не понимал, о чем она. — Ты к выезду готов? — наконец спросил пятидесятник. — Готов… Бартош кивнул самому себе и ушел, похрустывая по подмерзшей грязи сапогами. — Обиделся он на тебя за брата, — Вацлав пошевелился, поворачиваясь набок, словно гигантская гусеница. — Не стоило с паном в бой лезть. Лучше б дал себя обоссать. — Да что ты все заладил, — огрызнулся Индржих. — За угол зайди и ссаниной любуйся, сколько влезет. — Хамло ты, Индро, — меланхолично прошелестел десятник. — А я добра тебе желаю. Грешным делом Индржих задумался принести ледка, сунуть ему за шиворот, чтоб чушь перестал нести. Сдержался. Им обоим было плохо, и за словами Вацлав сейчас едва ли следил. Но что на него обиделись, подметил верно. А что мог сделать? И что должен был? И теперь как себя вести — извиняться, забыть или делом возместить? От бессильных вопросов притихшая было голова снова разболелась, и десятник оперся локтями на колени, сжал виски ладонями. Ответов не было, лишь блохами скакали мысли. — Вы снова к нам, пан Бартош, — вяло зашевелился Вацлав. — Привет, Линхарт. Индржих поднял голову. И впрямь, пятидесятник вернулся. Вместе с ним явился оруженосец, который нес бартошевы бригантину и бацинет. Мальчик с тревогой смотрел на десятника, лежащего на скамье. — Все равно пока я не скажу, не выедем, а время еще есть, — буднично отметил Бартош. — Идем-ка на ристалище, Индржих. — Сейчас? — Да, сейчас. До разрыва в пять ударов. Что скажешь? Похмелье все еще терзало плоть. Но их соединяла столь зыбкая и ненадежная нить — пара бесед без свидетелей, шутка-другая, оброненная между делом, — что, думалось, отказ бы ее оборвал. Индржиху не хотелось терять расположение рыцаря из-за такой глупости как бой на ристалище с его братом. Потому он поднялся на ноги: — Почту за честь, — и отправился следом. Нашел бацинет и тренировочный меч там же, где оставил вчера. Между делом выдал еще один заскочившему к нему Линхарту. Когда вышел, оруженосец надевал шлем на господина. Тот склонил голову, чтобы мальчишка смог дотянуться. Линхарт отошел. Прежде, чем опустилось забрало, Индржих успел заметить ухмылку. Но явственнее, чем в выражении лица, читал нетерпение в движениях, пружинистости шагов. Радовался, что за брата накажет? Они изготовились к бою. Десятник мрачно отметил, что меч казался более тяжелым, нежели вчера, а в пальцах поселилась слабая дрожь. Сжал их покрепче, встал в привычный «плуг», дожидаясь знака от оруженосца. Краем глаза отметил, как вокруг ристалища собралось несколько человек — кто из местных, кто из пришлых. Но не обратил внимания. Посмотрел напротив. Стойка, принятая соперником, была знакома. «Бык» — меч вознесен на уровень глаз, направлен от виска к голове соперника. Агрессивная, ненадежная, предупреждающая об атаке. Вероятно, среди итальянских бойцов она именовалась иначе. Индржих видел разные стойки в исполнении пятидесятника — и в двух боях с собой, один из которых так и не состоялся, и в боях с другими. Но бой ему предлагали начать с той, что роднила оба фехтовальных учения. Как со слова, которое знали оба. Говорки от ограды и все прочие звуки исчезли. Он слышал только дыхание, нагревавшее воздух в бацинете. — Бой! — крикнул Линхарт из-за ограды ристалища. Бартош не стал медлить. Он подступил и нанес короткий колющий удар, который десятник отбил без усилия. Однако из-за тяжести в голове руки двигались медленнее. И потому вместо того, чтобы воспользоваться открывшимся окном для атаки, замешкался и отбил следующую. Отступил. Третьего удара не последовало. Противник не воспользовался выигранным преимуществом, остался стоять на месте и вернулся в прежнюю стойку, только зеркально отраженную. Не нагонял. Приглашал начать самому. После первых ударов сердце забилось быстрее. Мелькали обрывки образов — как зайти? Откуда нанести удар? Решить вышло быстрее, чем в два удара сердца. Индржих подшагнул обратно и ударил по диагонали, вложив в движение всю силу. Расчет на то, чтоб встретить идеальный блок, почувствовать сопротивление и оценить мощь соперника, не оправдался. Бартош извернулся, уйдя от свистнувшего лезвия назад. Его меч пошел не навстречу удару, а вверх. Вспыхнуло понимание, что будет дальше, но руки не успели. Меч прогремел о бацинет как труба Иерихона. Звон пронзил голову добела. Десятник согнулся в три погибели, вцепился в край забрала. Дернул наверх и залез пальцами под края шлема в попытке сжать виски. Когда боль стихла, услышал, как бормочет, сам того не осознавая, такие богохульства, что Петр бы мог поучиться. Замолк. Убрал руку от лица. Соперник, стоявший в нескольких шагах от него, смотрел из-под поднятого забрала. — Ты вчера тоже пил? — шевельнул губами Бартош. На лице застыло непонятное выражение — не то сочувствие, не то замешательство. Подташнивало. Краем уха слышал негромкие переговоры из-за ограды ристалища. Плевал на них. — Пил, — подтвердил Индржих хрипло. — Так сказал бы, — Бартош опустил оружие. — Я б в другое время вызов бросил… Накатила волна негодования. — А ну стой! — рявкнул десятник, и соперник, уже отшагнувший был прочь, замер. — Думаешь, по голове съездил и победил? Да ты меня даже не ушиб! Индржих лязгнул забралом — резкий звук отдался еще одним приступом тошноты, — и распрямился. На этот раз в «глупца» — опустил меч к земле. Открытая, вызывающая стойка. — Пил я или нет — в бою никто не спросит. Собрался драться — так дерись. В чужой неподвижности, за кривоватым окошком забрала не понимал, о чем думает соперник. Но спустя мгновение-другое Бартош двинулся с места. Он повернулся обратно — лицом, всем телом. Опустил забрало, и десятник увидел напоследок мелькнувшую из-под него улыбку — полную все того же азарта. На этот раз рыцарь пошел в бой без сигнала — им уже прозвучали слова Индржиха. Уверенным, четким движением Бартош ударил сверху, и дерево столкнулось с глухим стуком. Рыцарь попытался увести лезвие прочь, но толчок гардой заставил отступить от десятника. Парировал контратаку, снова извернувшись. Нанес удар сбоку, а десятник встречным движением отбросил меч прочь и стегнул лезвием. Не успел увернуться — тупой болью ожгло бедро. Они разошлись, снова направляя мечи друг на друга. Бой длился едва ли несколько мгновений, но Индржих успел понять — его начали не из обиды или желания наказать, как посчитал бы Вацлав. Тогда удары были бы резче, острее, подлее. В присвисте дыхания не слышалось бы усмешки. Ему бы целили исключительно в голову, лупили по ней изо всех сил, как по слабому месту — на это Индржих и рассчитывал, но вместо того получил по-новичковому обидный шлепок по ноге, которую выбрал не защищать. Когда мечи столкнулись снова, понимание озарило Индржиха. Он был желанным противником, и Бартош ждал этого сражения долгое, очень долгое время. Да и сам бесконечно тосковал по бою, который не окончился бы пролитой кровью. Бою с соперником, который шел вровень, чьи атаки полны остроумия и мастерства, а в движениях читалось несдерживаемое торжество от состоявшейся наконец встречи. Индржих и сам неминуемо проникался этим упоением, бил все хитрее. Дуэль грозила затянуться — никто из них не давал другому набрать разницу в пять ударов, — но от того было лишь радостней. Отчего-то вспомнились слова, прозвучавшие давным-давно после боя не на жизнь, а на смерть, в завывании метели: «Я скучал по этому»