ЯД / Himelinus - Melania Maior / 10.03 - 8.06

Покои в замке Кралув-Двура были жарко натоплены, очаг до сих пор не остыл. Влажные тряпицы быстро высыхали. Ушибы снова начинали побаливать, и ощущение отвлекало от мыслей. — Линхарт, — вполголоса окликнул Бартош. — Спишь? — Нет, пан Бартош, — пробубнил оруженосец в подушку. — Принеси еще снега. — Да, пан Бартош, — Линхарт медленно поднялся из соседней кровати, накинул на исподнее плащ, взял глубокую миску со стола меж их кроватями и вышел. Сон не шел. Рыцарь прокручивал в голове бой, который случился сегодня утром. Он затянулся. Не настолько, чтоб помешать их выходу, но настолько, чтоб привлечь любопытных со всей казармы. Но Бартошу то было безразлично. Главным оставалось, как двигался соперник. В начале — с видимым трудом, едва ли не со скрипом. Но когда размялся и взбодрился… Школа мейстера Лихтенау, несомненно. Та же, с которой начинал и Бартош — прямая, почти что грубая в сравнении с изяществом учения мессера Фиоре. Но ее мощь в умелом исполнении потрясала. Как только думалось, что нашел идеальный способ взломать бесхитростную комбинацию блоков, как они менялись, и все начиналось с начала. Будто изощренный механизм, состоящий из простейших деталей, но складывающий из них завораживающие узоры. Индржих не размышлял, как бить, его удары являлись воплощенной мыслью. Оказаться ее целью стало потрясающим, хоть и болезненным опытом. Соперник вовремя отступал, учился на первой же ошибке, быстро находил слабые места и впивался в них, как охотничий пес, бил без пощады. Бартош получил немало синяков и выдохся, будто пробежался в полных латах с надвинутым забралом. Спасала скорость — будучи более жилистым, он тратил меньше сил на быстрые движения. Весь вымок от пота, и от него тоже валил пар, как от варева в котле. Однако прекращать бой и не собирался — как не откажется горький пьяница от бутыли крепчайшего хмеля, который, хоть и обещает ужасное пробуждение, но дарует безбрежное счастье на вечер. Они отличались в росте, весе, и разница использовалась обоими осознанно и полностью. Сражаться с противником, который не просто размахивал мечом, будто палкой, но применял в бою все тело, обращая каждое движение в оружие, было чистым удовольствием. Но самым большим удовольствием было, конечно же, попадать в цель благодаря превосходству в мастерстве. Рыцарь видел, как соперник думал, реагировал, оборонялся — и порой побеждал. В этом случае Индржих с достоинством принимал удары, проходящие сквозь искусную цепь блоков. Замечал каждый, озвучивал счет, порой сбивался на немецкий. И тогда становилось лишь азартнее — от понимания, что увлек в полную самоотдачу бою. Они так и не достигли разрыва в пять ударов, хотя порой доходили до трех, и до четырех в пользу то одного, то второго. Вставали, чтоб перевести дыхание, и снова продолжали. Единственным, что смогло вырвать из боя, стал бургграф Тлукса, явившийся из замка, чтобы попрощаться и передать несколько посланий. Но и того Бартош услышал не с первого раза. К своей чести, вроде бы со второго. Днем все перебило заботами: пройти обратно до Бероуна, от того — по тракту к Кралув-Двору, разместиться на ночлег… Но, едва улегшись на ночь, сразу понял, что уснуть не сможет — только и думалось, как мог иначе развернуть сочетание ударов. Или ответить на чужие. И трепетала радость от понимания, что можно повторить. — Я набрал, — с этими словами Линхарт вернулся в комнату. Поставил миску: — Вторых петухов слыхал… Легко сев, Бартош снял, а где-то и вынул из-под нижней рубахи влажные тряпицы с ушибленных мест: ребер с левой стороны, локтя, тазовой кости, колена, обеих щиколоток. Принялся заворачивать в них снег из миски. Оруженосец упал лицом в подушку, не снимая верхней одежды. — В постель одетым не ложись, — окликнул его господин. — Чужие простыни пачкаешь. — Да будет вам, постирают, — пробурчал Линхарт. — Четвертый раз выхожу, к чему раздеваться. Вздохнув, Бартош протянул руку и сунул ему за шиворот кусочек снега. Линхарт вздрогнул и заворочался: — Ай, ай, холодно же! — заскулил он, выцарапывая снег из-под одежды. — За что, пан Бартош? — Да будет тебе, растает, — в тон ответил рыцарь. — Говорю, снимай плащ. — Ладно, ладно… Выпутавшись из верхней одежды, мальчишка нырнул под одеяло с головой и затих. Бартош же замотал снег в тряпочки и разложил по ушибам, снова улегся, рассматривая потолок. Страсть как хотелось выйти из покоев, растормошить, верно, видящего уже третий сон десятника, да снова утянуть его на ристалище посреди ночи. Но держался. Следовало передохнуть хоть пару-тройку дней, чтоб ушибы прошли, и выйти в бой со свежими силами. Предвкушение согревало не меньше, чем тлеющие алым угли в очаге.

***

— Я и сам здесь гость, пан Бартош, — мужчина, чьи волосы отсвечивали медью в закатных лучах солнца, отщипывал от рыбы крохотные кусочки. — И ваша помощь сгодится. Пока до земель Штернберков путь закрыт, а император указов не прислал, я смогу обеспечить вам полное довольствие. Но за полное время службы, а не пару недель. Его жена едва слышно почавкивала, обсасывая рыбьи косточки. На ее тарелке было едва ли не больше костей, чем у всех за столом: Бартоша, Гануша и Бейдржиха. Последний с кислой миной ковырял гороховую кашу ложкой, выбирал из нее грецкие орехи и откладывал на край тарелки. Главное кресло пустовало — граф Эркингер, властитель крепостей Жебрак и Точник, в последней из которых пан Гануш дал пир гостям, отсутствовал. — Почту за честь, — заверял рыцарь. — Но мои люди уж скоро как год покинули родные земли. Еще немного, и нам будет проще просить к вам подселиться! Вежливо, тихо рассмеялись пан и его супруга. Юнец смолчал. — А потому прошу приютить, пока не кончится сырая пора. За пропитание мы поможем с объездом по окрестностям. И прекратим объедать, как только сможем уехать. Пока мужчина, не торопясь, обтирал рот салфеткой, неожиданно подал голос его младший брат: — Извечный ты хапуга, — хищно выплюнул он. Взгляд глаз, походивших на осколки изумрудов, пронзал не того, к кому он обращался, а гостя. — Люди просят христианской милости и честной работы, а ты их в рабов собрался обратить. Считаешь, они оттого вернее будут? Бартош подавил вздох. Молодой Коловрат, хоть и зрел в корень, но швырнул грубые слова, будто кость в лицо. Бейдржих добавил: — Служите мне, пан Бартош. Я не забуду, что вы меня спасли, ваши условия приму. — Брат, — мягко окликнул старший, — из чьего кошеля ты будешь платить? — Будущей жены, — огрызнулся юноша. Бросил вскользь, в сторону гостя: — Дочь графа Эркингера на Пятидесятницу за меня выйдет, и Жебрак с Точником моими будут. — Будут, — уступчиво склонил голову Гануш. — А до той поры езжай в Либштейн, что от отца достался, да с бунтовщиков бери оброк. Наших денег в этих владениях нет. Бейдржих насупился и опустил взгляд. Бартош промолчал, не желая вмешиваться в семейный раздор. — Ты волен заключить договор с паном Бартошем, равно как и я не неволю его в выборе господина, — вкрадчиво продолжил Гануш, — однако людям и коням есть надо уже сейчас, а не два месяца спустя. Возможно, пан будет благороден и послужит в долг, а сам найдет иные источники провизии. В крыше над головой не откажем, в Жебраке место есть. Лицо Бейдржиха искривилось, но почти сразу разгладилось. Он поднялся из-за стола. — Ты мудр, брат, — озвучил юноша, но в его голосе Бартош слышал совсем иное. — Я оставлю решение тебе. — Отрадно слышать, — начал было Гануш, но Бейдржих стремительно пошел прочь. И мужчина лишь слабо пожал плечами: — Прошу простить. Мой брат порой бывает… порывистым и недальновидным. — Юность, что весна — полнится грозами, — уклончиво отозвался рыцарь. Повезло, что пан нуждался в служивых людях. Иначе грозило возвращение в Пражский Град или многодневный, опаснейший переход по размокшим дорогам. Могли остаться здесь, не заключая договора, отдыхая в казармах Жебрака ночью и разоряя крестьян, поддерживавших еретическое движение, днем. Уподобиться трупным мухам, что слетаются на падаль. Все варианты были отвратительны. Он мог лишь выторговать лучшие условия для того, который был им привычнее всего. — Давайте так, пан Гануш, — с тяжелым сердцем проговорил Бартош. — Заключим договор о службе и вашем покровительстве до зимы. Но с условием, как только нас призовут на службу император или наследник рода Штернберков — в тот же день от службы вольны освободиться. Мужчина благостно улыбнулся и протянул навстречу руку, сияющую перстнями.

***

Жебрак — двухсотлетнее укрепление, погоревшее и починенное заново, ныне служил пристанищем для беженцев вроде отряда Бартоша. Укутанный в облако лесов, он стоял на небольшом холме, в сторону от которого тянулся каменный выступ, подобный лезвию серпа. Верхушку выступа венчал новый замок Точник. На ближайшее время эти места обещали стать им домом. Едва просохла сырь, как еретики подняли головы. Горел Бероун. Жебрак полнился беженцами. Кто-то прибился к силам пана Гануша и графа Эркингера, кто-то уходил дальше. На неделю задержалась из-за проливных ливней семейная пара из мелкой шляхты Бероуна — гладко бреющийся Лампрехт и его жена, черноглазая Езавель. Они приметили Бартоша как человека своего круга и общались с ним одним. Рыцарь и рад был компании. — Не представляете, какую книгу я успел из дома подхватить, пока бежали, — рассказывал Лампрехт на обеде. Он говорил с приятным силезским акцентом — каждое слово звенело, будто сталь. — О рыцаре со львом — прямо как на вашем гербе! — Об Ивейне? Моя любимая часть — где лев, спасенный от змея, становится другом рыцарю. Но я слышал историю лишь в пересказе, и многое мог утерять. — Вы обязаны ее узнать целиком, — мурчала супруга. Акцент в ее речи слышался гораздо ощутимее, и некоторые слова рыцарь опознавал лишь догадкой. — Я буду счастлива зачитать! — Я буду счастлив перевести, — подпевал Лампрехт, и они улыбались друг другу. А Бартош невольно улыбался в унисон. Приятно было видеть нежную любовь, цветущую вопреки невзгодам. Да и общаться с образованными людьми, оказавшимися проездом, тоже приносило удовольствие. Одна из двух радостей в просвете между патрулями, боями да заботой о снаряжении. Публичные чтения и переливы женского голоса на французском, как горели глаза Лампрехта, смотревшего на супругу — будто наблюдал за искусной пьесой, каждое движение которой выверено до идеала. Второй радостью, конечно же, было вызывать Индржиха на ристалище, но часто так не выходило — ни разу еще Бартош не ушел из сражения без серьезных ушибов, а разок подвернул ногу. И размышлял с болезненным любопытством, уж не получит ли он по вине десятника, пусть и вооруженного деревянным мечом, свой первый серьезный перелом. Выжидал, пока раны исцелятся, прежде чем вернуться и попросить о поединке. К тому же, не стоило навязываться в его компанию слишком часто — Бартош хорошо знал, как легко ползут слухи. Всегда звал с собой Линхарта, просил следить за временем. Охотно позволял наблюдать десятникам и любым зрителям, пусть Индржих и косился на них хмуро. Нет, эту радость следовало потреблять понемногу. Она могла обернуться злейшим ядом, в первую очередь для него самого. В последний ужин перед отъездом семейная пара как всегда беседовала с ним о книгах. Ценно было наобщаться вдосталь, пока гости не покинули сомнительный приют Жебрака. Налюбоваться на их любовь, как на прекрасную картину. — Ах, «Декамерон», — жмурилась Езавель, походя на разомлевшую кошку. — Сколько мудрости, сколько радости сокрыто на этих страницах. Помню, я читала его моему любимому в брачную ночь. И настолько заворожила, что так и провели все время до рассвета! — Но позднее наверстали, — доверительно склонился чуть ближе Лампрехт, подвинув тарелку с горсткой изюма в сторону. — Так что это было брачное утро! Они определенно были забавными, эти двое. И Бартош, посмеиваясь, отставил кубок с вином, спросил: — И до какого же рассказа вы успели дойти? — Где двое близких друзей поссорились, — склонился гость еще ближе и поведал совсем шепотом: — из-за своих жен. Словно сдвинулась стрелка на часах. Так ощущалось озарение. Конечно, он помнил этот рассказ — думал даже в продолжение шалости дать на перевод тому стеснительному монаху в Пражском Граде. Двое друзей «обменялись» женами единожды, а позже — так и продолжили делить их, как раньше делили все по-братски, хоть братьями и не были. Рыцарь догадался, к чему вели речь. Перевел взгляд на Езавель. Та смотрела и касалась краем кубка щеки, все так же улыбаясь и не перебивая. — Я читал этот рассказ, и, если верно помню, эти четверо жили долго и счастливо. — Oui, — мелодично вздохнула женщина. — Но монсеньор Бокаччо не поведал, каково им было, когда одного увела война, а жену его друга — чума. В сердцах оставшихся разверзлась пустота. Они искали утешения в своем одиночестве, и порой его находили в компании других. — Уверен, вам знакома эта история, — вторил Лампрехт. — А если нет, мы могли бы ее рассказать. Наедине, конечно же. Вы ведь и сами догадываетесь, какими вызывающими могут показаться остальным такие вещи. Они смотрели. Случайные гости, гонимые войной, прекрасные и ветреные, как первые весенние бабочки. Сколь пошлую и опасную игру они вели — Бартош восхитился их наглостью и обаянием. Он бы даже согласился зачитать такую повесть на троих, не имейся у него дело поважнее. — История знакома, — вежливо склонил голову рыцарь, — однако этим вечером я собирался, распрощавшись с вами, отправиться на ристалище. Лампрехт с сожалением вздохнул, опустив взгляд. Сладостный прищур Езавели омрачился и погрустнел. Но ни одна женатая пара, сколь бы соблазнительными ни были их предложения, не переборола бы любви к фехтованию. Один хороший бой давал куда больше приятных воспоминаний, чем ночь наедине с незнакомцами. Он достаточно пожил и попробовал, чтобы в этом увериться. — Договорился заранее, — рыцарь встал из-за стола. — Не хочу подводить соперника. Охладевшие взгляды и молчание сказали больше, чем мог услышать. Бартош покинул обеденный зал, зная, что больше никогда не увидит этих двоих. Не сожалел.

***

Ясным выдалось утро Пасхи в Пршибраме. Ветер посвежел и обрел аромат цветущих садов с округи города, сдул остатки гари и кровавой вони, застоявшейся в крепостных стенах. Штурм замка, принадлежащего мятежному пражскому архиепископу, окончился во вторник. Люди пана Гануша опустошили хранилища с зерном и солодом, а отряд Бартоша остался в гарнизоне. Именно им предстояло навести порядок. В среду хоронили тела, убирали обломки. В четверг — восстановили изрытый крепостной вал. В пятницу и субботу возвращали на место выбитые двери, складывали обратно поврежденные стены. Как и в любом порядочном замке, в пршибрамском нашелся запас извести для каменщицкой работы. Ремонт на скорую руку обещал продержаться какое-то время, и этого было достаточно. А сегодня наступил святой день, и единственное, что требовалось от Бартоша, сбившего ноги в метаниях по замку и окрестностях, охрипшего от указов — присутствовать на дневной службе. Во дворе замка царила оживленная, но праздная суета. Люди отдыхали. Кто-то собирался в городскую купальню — смыть многодневный кровавый пот перед посещением костела. Кто-то распевал песни и гимны, напиваясь медовухой, которой порядком нашли в хранилищах замка. Бартош тоже в своем роде отдыхал под навесом замковой кузни. Утреннее солнце поднималось все выше, и прикосновения его теплеющих лучей уходили ниже — впрочем, до сих пор освещая стол, за которым он сидел. В кузне имелся небогатый, но достаточный арсенал средств, чтобы восстановить снаряжение. Никто, кроме особо упорных и упертых не стал бы заниматься починкой в Пасху. Равно как и Бартош этим решил не страдать — зачем, если можно поручить оруженосцу? Который, конечно же, сначала должен вернуться из города. Соответственно, имелось порядком времени, чтобы вдоволь пообщаться с Индржихом впервые после штурма — относительно наедине и открыто. Он-то и относился к тем упорным и упертым, кто пренебрегал духом праздника и предпочел заниматься снаряжением. Первым делом, умостившись по диагонали относительно сидящего за тем же столом десятника, Бартош задал вопрос — как он проявил себя при штурме. Что мог сказать и посоветовать бывший гетман? И слушал внимательно. — С павезами вышло достойно, — бурчал десятник под нос. Вставлял колечки в кольчужное полотно, расстеленное по столу, сцеплял края клепками. — Многим жизнь спасли. Лучше потихоньку надвигаться, чем могилы копать… Павезы. Сколько сил Бартош потратил, выбивая их у пана Гануша. Пришлось применить все дипломатические умения, подсмотренные в бытность телохранителем политика в Италии, чтобы им наспех изготовили подобие стоячих щитов, за которыми укрылись арбалетчики. И как кисло смотрел пан на медленное продвижение вперед, походившее больше на осаду, а не на штурм. Но доверился командиру и не пожалел. — Хватит нахваливать, — перебил Бартош. Он лишь краем глаза видел десятника, а так сидел, прислонившись спиной к столешнице и повернувшись лицом во двор и отслеживая, кто где находится. Чтобы в нужный момент обратить разговор из наставлений, которые давал бывший гетман, в указы, которые следовало отдавать подчиненному. — Скажи лучше, что не так сделал. Конечно, приятно было слушать, в чем он хорош. Послушал бы еще, но скоро и Линхарт вернется, и подойти мог кто-нибудь с очередным глупым вопросом. А ценнее всего услышать, в чем оплошал. — Много что, — вот, совсем уж другой голос. Холодный, недовольный. Который отчитает по делу, и добавит, как следовало поступить. Почему-то и его было не менее приятно слушать. — Ты тех, кого в плен взяли, отпускать собрался. Их бы в темницу, и выкуп за каждого брать… Хорошо, пан Гануш подхватил. Бартош видел, как неумело держали оружие те, кто отбивался. Они были не воинами, а крестьянами, которых спешно собрали с необработанных полей. Им следовало засеивать землю, а не стоять на замковых стенах. Однако, уже открывая рот, чтоб ответить, рыцарь вспомнил. Не здесь, а несколько месяцев назад, в бою на броде у Малой страны, он так же решил смилостивиться над людьми, которых следовало убить. Расплатился за это, конечно же, не он. Легко проявить милосердие за чужой счет. — Ты прав, — признал пятидесятник. — Мне до сих пор тяжело даются такие решения. — Придет со временем. Будь немного строже, чем обычно, и все, — но едва потеплевший голос снова посуровел: — А еще ты на стену одним из первых вышел. Мы едва успели закрепиться, я смотрю — ты тоже вылез. Вот зачем? Тебя б убили, мы б без командира остались. — Зачем, — повторил Бартош задумчиво. Вспомнил, о чем он думал в тот момент. По клепкам стукнул молот. Стоял туман. Он шел, укрываясь щитом, вперед, среди своих людей. Следил, чтоб все шло по плану. Смотрел, как люди Индржиха и Богуславко взбираются по лестницам наверх — самые опытные, те, кого не спихнули бы так просто. Чувствовал, как стрелы и болты клюют щит и доспех. Пару раз било по шлему. Слышал крики — вокруг, сверху. Когда люди взобрались, криков стало еще больше. Померещилось, что услышал боль в знакомом голосе. — Не понимал, как штурм идет, — ответил рыцарь, не покривив душой. Но и не открыв всей правды. — Решил изнутри узнать. — У тебя для того мы есть, — Индржих не отрывался от кольчуги, но в очередной раз ударил молотом особо звонко. — Твое дело — издалека наблюдать. Но тогда он бы не смог удостовериться, что все в порядке. Сразиться плечом к плечу, встать рядом. Поддался искушению и не жалел ни капли. Вдвоем прошли по стене как шквальный ветер по спелому полю. Закрепили плацдарм на стене, и наступать стало гораздо проще. — Но признаю, сражался ты великолепно, — добавил десятник тихо, — Мне понравилось биться с тобой бок о бок. Надо же, думали об одном и том же. Бартош бросил косой взгляд на собеседника — тот вплетал в прореху кольчужного полотна еще одно кольцо. Не удержался: — Взаимно. — Но прекращай лезть на рожон, — Индржих прервал работу над кольчугой, чтоб впериться острым взглядом исподлобья. — Тебя не для того пятидесятником поставили, чтоб вперед шел. — Я понимаю, — мягко попытался рыцарь. Не помогло, собеседник продолжил гнуть свое: — Твоя задача — смотреть на поле боя, планы составлять, нами командовать. Если уж до боя дойдет, то в последнюю очередь должен вступать… Как вышло бы остановить этот поток нравоучений? Раз слова не помогли, оставалась еще пара способов. Бартош решил испробовать один из них: он улыбнулся. Получилось — моргнув, десятник опустил глаза и замолчал. Умиляло, что на нем сработал этот простейший прием. Рыцарь снова уставился во двор, позволяя улыбке отцвести самой. Бездумно отметил, как возобновилось звяканье кольчужных колец — не сразу. В ворота замка вошел и поспешил к ним Линхарт. С собой он нес два тканевых куля. — Скажи, — чуть повернул лицо Бартош, не сводя взгляда с оруженосца, — ты мазанцы любишь? — Я, что… — растерялся десятник. — Да? — Купил, пан Бартош, — приблизившись, объявил Линхарт. — И остерброт, и ниток… — Давай сюда, — приняв кули с пасхальными хлебами, один пятидесятник положил у кольчуги, разложенной на столе: — Угощайся. — У меня руки грязные, — буркнул десятник. Но не протестующе, а скорее смущенно. — Я себе купил! — запротестовал Линхарт. — Тебе отломлю, — поднялся Бартош со скамьи. — Как только покажешь свой подшитый гамбезон. — Да служанке ж можно отдать, мне-то зачем знать, как… Не слушая возражений, рыцарь пошел к входу в донжон. Линхарт, протягивая руки к пасхальному лакомству, оставшемуся у господина, поспешил за ним, причитая, что, де, негоже шляхтичу иглу держать. Перед тем, как зайти внутрь, Бартош мельком оглянулся. Как он и думал, десятник уже откусывал от мазанца.

***

Обеденный зал пршибрамского замка гудел голосами солдат. Бартош подошел к столу десятников во время ужина. Те притихли, смотря на него кто как: Йозеф — с нетерпением, Вацлав — моляще, Богуславко — хмуро. Индржих не смотрел. — Завтра поедешь со мной, Вацлав. — Ура! — подскочил на скамье мужчина. — Он-то почему! — ахнул Йозеф. — Пан Бартош, я же показывал свой парадный наряд, с самого Штернберка везде вожу, он новенький, с иголочки… — Все одно не панская одежда, — торжествующе ухмылялся Вацлав. — А надо было в дулю влезть! — В дублет, — поправил Бартош, усмехаясь. — Запомни это слово. — Рот я на свадьбе пана Бейдржиха буду раскрывать, только чтоб вина влить, — отмахнулся десятник и уселся обратно за стол. Но виделось, что не сидится ему, он ерзал, как на иголках. — За всех там нагуляюсь. Буду молчаливым и красивым! — Ну да, а пан Бартош за умного, — поддел Йозеф. — Только на сильного одежки не хватило. — Его сначала остричь надо и выкупать, — оскалился Вацлав. — А то за воротами оставят. Да, Индро? — Завали, — глухо буркнул тот, ковыряя кашу в тарелке ложкой, выбирая оттуда куски курятины. — Смотри в оба, пока до Точника поедете. Посмеиваясь, Вацлав лишь отмахнулся, а Йозеф горячо закивал, поддакивая бывшему гетману. — Пан Бартош, — уставился Богуславко. Он смотрел серьезно, без следов радости на лице. — Вы ведь спросите, как дела в Чески-Штернберке? Приятное предвкушение скисло как вино, в которое капнули уксуса. — Спрошу. Но я бы не ждал изменений, — тяжело признался Бартош, отводя взгляд. Остальные десятники тоже примолкли. Возвращение домой было болезненной темой, которую они старались не поднимать. Ни Йозеф, скучавший по семье, ни Вацлав, вздыхавший о жене. Богуславко же приходилось тяжелее всего. — Свадьбу закатить у них деньги есть, — буркнул он, уставившись в стол. — А нам на дорогу до Конопишты выдать — хоть бы хны. — Они не обязаны, — сухо отметил Индржих. — За службу платят — уже хорошо. — Да тебе лишь бы платили, — огрызнулся Богуславко. — Тебе плевать, что Кутна Гору взяли, Нимбурк с Колином сдали. А у меня родные там живут. И я б лучше туда отправился, хоть впроголодь, чем здесь на жалованье сидел! Глухая тоска и отчаяние звучали в его словах. — Ну, Богуславко, — успокаивающе заговорил Вацлав, положив руку ему на плечо, — мы все домой хотим и по родным скучаем. — Что нам, день деньской слезы лить? — брякнул Йозеф. Бартош видел, куда это ведет. Лихорадочно размышлял, как вмешаться, чтоб не навредить, не сделать хуже. — Вижу я, как вы скучаете, — дернул плечом Богуславко, сбрасывая чужую руку. — Слюнями заходитесь на панскую свадьбу. Да поспорить готов, вы к осени о доме и не вспомните! — Чего сказал? — резко поинтересовался Вацлав, вставая и нависая над столом навстречу. — А ну в лицо мне повтори! — Ох, Господи, — упер лицо в ладони Йозеф. Все катилось в пекло. Давно назревало и лопнуло, как созревший нарыв. Не было решительно ни одного достойного способа выпутаться. Единственно, что следовало сделать — осадить и приструнить. Нанести удар, чтобы отрезвить болью. Но ему, как никому, было знакомо отчаяние в голосе Богуславко. У него тоже была семья, и эту семью он любил даже спустя годы на чужбине. Вернулся в том числе чтобы быть рядом в случае опасности. Ему будто следовало ударить самого себя. Отрезвил спокойный взгляд, направленный из-за вцепившихся друг другу в рубахи десятников. Индржих смотрел внимательно и прямо. Он ничего не говорил, не шевелился. Просто ждал, какой будет приказ, чтобы исполнить его беспрекословно. Любой. И это помогло. Осознанием — да, хорошего выхода не будет. Но будет действенный. Бартош глубоко вдохнул. — Так пошел вон, — приказал ровно, но громко. — Бери коня и уезжай. Богуславко чуть отодвинулся от Вацлава, а тот, повиснув в кулаках товарища, кое-как сумел повернуться. Шевельнулся и Йозеф, но рыцарь ловил только удивленный взгляд Богуславко. Заговорил, уже тише, по-прежнему размеренно: — Как доедешь — если доедешь, — не забудь объясниться, что сбежал со службы, чтоб тебя и твою семью из дома выгнали, а сады вишневые в панское владение передали. Или разбойничай, чтоб рихтарж не прознал о возвращении. Жене ночами будешь носить кровавые гроши. И молиться, чтоб род не заклеймили твоим именем. Этого хочешь? Мужчина побелел, ровно мел. Вацлав выпутался из его рук и опустился обратно на скамью, взирая на командира так, будто впервые видел. Бартош знал, как больно могут ранить слова. И с тяжелым сердцем он использовал знание во всей мощи, направил точно в уязвимое место, за которое так держался Богуславко — его семью. — Еще помни, что тебе, королевскому слуге, еретики снисхождения не окажут. И коль вернешься, даже своих предав, пощады не дождешься, а предателей панские войска защищать не будут. Вернее способа убить родных, чем отсюда уехать, ты не найдешь. Так что, в добрый путь, Богуславко? — Нет, — шевельнул губами десятник. — Тогда не баламуть людей, — спокойно докончил Бартош. — В следующий раз словами я не ограничусь. Тишина повисла в обеденном зале. Не за одним лишь десятницким столом сидели люди, и не одни командиры слышали речь. Абсолютно перед всеми рыцарь обнажил неприглядность дезертирства, и выставил одного из десятников будто на позорном столбе. — Прошу простить, — промямлил Богуславко, отмирая, опуская взгляд. Он оперся о стол, выходя из-за него. — Я сдуру наговорил. Больше ничего не сказав, он отправился к выходу, смотря в пол. Вацлав выскочил из-за стола и метнулся следом. Индржих деловито скреб ложкой по дну тарелки, выгребая остатки каши. Йозеф посидел-посидел, но стукнул ложкой о тарелку и поднялся тоже. — Пойду, пива возьму, — изобразил он на лице улыбку и отошел прочь. На столе остался едва початый кувшин. Ноги ощущались ватными. Пятидесятник опустился на освободившееся место и уставился напротив себя. От запаха еды, разливавшегося по зале, тошнило. Слушал, как тихо, понемногу возобновились разговоры вокруг. — За один стол они со мной больше не сядут, — пробормотал Бартош. — Как и я, — отозвался Индржих. Неожиданной болью отозвалось в груди, и рыцарь не удержался от взгляда в его сторону. Но десятник смотрел одобрительно: — Псарь из одной миски со сворой есть не должен. — Я думал, — отвел взгляд. Нелепыми казались эти слова, но все же договорил: — Думал, мы друзья. — С ними? Не глупи. Они хоть уважать тебя начнут. Да будто он про десятников говорил… Но дальше уточнять не хотелось. Бартош прикрыл глаза и дернул уголком губ — все, на что его хватило. — А где меня найти, ты и так знаешь, — Индржих поднялся из-за стола. — С тобой на ристалище постоять всегда в радость. Он ушел прочь. Во рту остался едкий привкус. Утешительным эхом отдавались в голове последние слова.

***

Людей на свадьбе было — не протолкнуться. И все, как на подбор, один знатнее другого. Присутствовал отец невесты со своей родней из рода Зайнсхаймов. Одетые в лазурь с серебром, многочисленные отпрыски графа Эркингера были в центре внимания. Здесь же виделись и Рожмберки — те из них, кто был верен короне или лавировал меж сторонами. Прибыли родственники жениха из рода Коловратов. Присутствовали братья Тлуксы — Здеслав и Кунеш, — вместе с женами явившиеся из Карлштейна. А вместе с последними на свадьбу в Точнике доехал и Петр. Насытившись его беззлобными, полными братской любви тумаками, Бартош ушел в сторону. Там, вместе с Петром, Мартином, еще парой командиров от других господ, потягивали вино, угощались жареной бараниной. Оруженосцы, разодетые в пух и прах, толклись рядом. Собеслав и другие слуги внимали рассказам Линхарта, как в Пршибраме они едят одну свинину, а здесь ну наконец-то поесть можно по-человечески. Оруженосец Петра, избалованный сытной кухней Карлштейна, только поддакивал. Среди рыцарей и панов разговоры шли посерьезнее. Говорили о боеспособности — честно, без привычной напыщенности. Обсуждали помощь, которую ждали с севера и запада, с немецких владений — император созвал в Нюренберге великих князей и маркграфов, чтоб освободить Богемию. Радовались слухам о раздорах среди еретиков, потерявшихся в том, как правильно нарушать каноны веры. Гадали, закончится ли все к зиме. Не один Бартош застрял вот так, на чужих землях, вдали от лена. Он слышал обсуждения, как содержать столько голодных ртов, сорвавшихся с земель, что накрыло знамя с чашей. С затаенной завистью звучали поздравления Бейдржиху, под чью власть должны были перейти Точник с Жебраком. Само собой, не без условия — истового и яростного сопротивления гуситской скверне. — К Ганушу вы удачно пристроились, — кивал Мартин. — Что Карлштейн, что Кршивоклат гроша лишнего не выплатят. Казна королевская теперь далеко, аж в Венгрии, и досюда деньги ой нескоро как дойдут… — Я ж говорю, — с гордостью хлопнул Петр брата по плечу, — братишка мой — ну чисто блоха. Всегда ухитрится повыше запрыгнуть. Самому императору бы в конец вцепился, ежели б встретил! Образ, пришедший на ум, был слишком ярким, и Бартош, не удержавшись, фыркнул в бокал. Не он один. На Петра посматривали с одобрительными смешками — сегодня он выражался хоть и мягче, но с привычной дерзостью, и тем располагал к себе. — Кстати, о встречах, — повернулся брат к рыцарю. — Я с Маркетой договорился о встрече на торжество тела и крови Христовых. Сможешь в Скржипель приехать? Не говорил при остальных, чтоб не вызывать ненужных соболезнований и замечаний, но было ясно — чтоб помянуть матушку. Наконец они могли собраться вместе на святой день, в который никто не стал бы затевать нападений. — Конечно. Вино еще ктиборово не выхлебал? — Потому и зову! — картинно зажмурился Петр, уткнувшись лбом в плечо брата и продолжая приобнимать за спину. — Из последних сил держусь. Овеяло теплом. В тумане будущего обрисовалось то, чего стоило ждать — встреча с сестрой. Хоть в округе было и неспокойно, но прямо сейчас все бурления притихли — еретики поцапались друг с другом, с панами, теперь зализывали раны. А может, как знать, и съезжались где, чтоб устроить меж собой договоренность. На их месте Бартош так бы и сделал. Но ничего не знал наверняка. Они продолжали общаться и смеяться, когда неожиданным гостем явился пан Здеслав Тлукса. Пятидесятники и десятники почтительно притихли. Лишь оруженосцы продолжали хихикать и восторгаться о чем-то своем, но в стороне. — Панове, за приятную встречу, — приподнял бокал навстречу бургграф карлштейнский. Лицом он был невыразительный, но с лихвой возмещал это качеством одежд и аккуратностью прически — каждый седой волосок был на своем месте. Посверкивали темные, ястребиные глаза. — Пан Бартош, рад снова вас видеть. — Как и я, пан Здеслав, — склонил голову Бартош. Шевельнулось недоумение — с чего бы среди всех выделять именно его? — Мне было приятно слышать, что пан Гануш смог взять вас под свое крыло, — продолжил Здеслав. — Сожалею, что пришлось ответить на просьбы вашу и пана Ченека отказом. Ну да. А Яна Шваба он взял без каких-либо проблем. Впрочем, у Шваба отряд был меньше, да и, как знать, могли иметься свои договоренности. Бартош изогнул губы, следя, чтобы не просочилось недовольство. — Я неоднократно возблагодарил небо за столь щедрый дар со стороны пана из Коловратов. И, неозвученно — вас же благодарить особо не за что. Пан Тлукса едва заметно пошевелился — тихо хмыкнул, признавая скрытую едкость в чужих словах. — Возможно, я смогу помочь иначе. Пойдемте со мной, обсудим без лишних ушей. Петр отодвинулся и легонько хлопнул по спине, подталкивая. — Скачи, — велел он, — и цепляйся крепче. Мимолетно улыбнувшись, Бартош последовал за бургграфом. Тот не торопился. Неспешно подошел к столу, на который сноровистые слуги докладывали ломтики жареного мяса, облитого яблочным соусом. — Мне знакомо, каково это — быть вдали от своих владений, — поведал пан, протягивая кубок к одному из слуг. — Медовуху. — Тот быстро наполнил его из кувшина. — И при этом без денег на обратную дорогу. Я понимаю ваше положение, пан Бартош. К чему-то он вел, вежливо, изысканно — ну точь-в-точь мессер Фоскари. Прокладывал тропинку в сердце прочувствованным словом, чтоб, размягчив, добиться своего. Бартош не стал подавать вида, что с ним такое не пройдет. — Ваше сочувствие меня трогает, — подыграл он. — К счастью, я мог бы вам помочь, — продолжил пан негромко, снова двинувшись прочь. На этот раз от стола, к одному из замковых окон. — Не так, как вы просили изначально, увы. Но мог бы выделить некоторую сумму. Или же, если договоренность с паном Ганушем не позволяет уйти рано, поделюсь снаряжением, припасами. Или дам во временное распоряжение нескольких бойцов — согласитесь, ведь хорошо иметь при себе кого-то, помимо вас, кто знает все окрестности. Указал за распахнутое окно. Из него в душный замковый зал врывался свежий ветер с холмов. Каменный хребет спускался вниз, оканчиваясь башнями Жебрака. Голубело ясное майское небо. — Было бы очень щедро с вашей стороны, пан Здеслав, — Бартош отхлебнул вина. — Вы будто ждете подвоха, — хмыкнул Тлукса. — Неужто так не верится в жест доброй воли? — Вы хотите ответную услугу, — вздохнул рыцарь, мельком оглядываясь на гомонящий зал. Меньше всего хотелось, чтобы в этот момент к ним приплыл на волнах хмеля Вацлав и услышал бы эти сладостные обещания, а потом разнес бы их в Пршибраме среди остальных. — Я жду. Бургграф деловито кивнул, и его голос зазвучал иначе: — Верно. Среди ваших людей есть тот, чей опыт мне бы пригодился, — не так мягко, завораживающе, как раньше, а короткими, рублеными фразами — больше солдатскими, чем господскими. Чувствовалось, что прошлое у него военное, а не политическое. — Я верю, что он вам полезен как десятник. Но в разы больше пользы Богемии принесет на посту, который у меня освободился. — Вы говорите об Индржихе. — Или скалицком мяснике, — подтвердил Здеслав. — Я возмещу его отсутствие сторицей. И без согласия самого Индржиха забирать не стану. Пан Гануш сказал, что доверится вашему решению, — «ему безразлично» прозвучало между слов. — Что скажете? Тут и думать долго не пришлось. — Я его командир, но не настолько полноправный, — осторожно, уклончиво начал Бартош. — Меня временно назначили пятидесятником. Сам Индржих заключал договоренность с покойным паном Петром из Конопишты, а кто его договоренности наследует — до сих пор неясно. Поэтому я не могу утвердить подобный обмен. — Понял, — моргнул Тлукса. И снова его голос заструился спокойной, прозрачной лентой ручья: — Тогда нам остается лишь дождаться, пока дела о наследовании будут окончены. — Надеюсь, столь важный королевству пост недолго пробудет сиротой, — в тон ответил рыцарь. — Верю, пану ваших возможностей Господь скоро направит подходящего человека. Они вежливо оскалились друг другу напоследок, будто две щуки, разошедшиеся в русле реки. Пан Тлукса вернулся в круговорот ярких одежд и кружева интриг. Бартош же задержался, смотря в окно. Тяготило. Возможно, согласиться на эти тридцать сребреников было бы наилучшим решением. Отпустить Индржиха туда, где было ему место. Отошел от окна, постаравшись уверить себя, что поступил правильно, не отдав человека, за которого был в ответе.

***

Небо горело малиновым, когда Бартош вернулся со свадьбы пана Бейдржиха. Крики стрижей звенели над двором пршибрамского замка. — Это я с пира привез, — обвел пятидесятник ладонью телегу, полную снеди. Баранина, мелкие дикие птицы, жбаны с вином и медовухой, плотно запечатанные кувшины с фруктовым повидлом. И Вацлав, пускающий пузыри носом поверх всего. Линхарт осторожно дергал его за ногу, пытаясь стащить вниз. — Пан Гануш с нами поделился, чтоб здесь за свадьбу его брата тоже погуляли. — Вот это я понимаю! — радостно воскликнул Йозеф. — Грженик, Сватош, помогайте разгружать! А с этим пьяницей что делать? — Пускай проспится где потише, — распорядился рыцарь. — Линхарт, дублет с него надо снять и постирать. — Понял, пан Бартош… — Ну не-е-ет, — заворчал Богуславко, отодвигая мальчика от телеги и дотягиваясь до друга. — Он нам задолжал рассказать про пир, а, Вацлав? Мы сами им займемся, пан Бартош, уж не волнуйтесь. Ну, пьянь, продирай глаза! Спящий, которого безжалостно тряханули, издал несколько невнятных звуков. Усмехаясь, Бартош отошел. К телеге тут же стянулись любопытная солдатня, а к снеди потянулись жадные руки. Он мог быть спокоен — к завтрашнему дню гостинцы бы полностью исчезли. Нашел Индржиха там, где ожидал — на чердаке кузнечного пристроя, где десятник обустроил себе ночлег. Никогда бы не догадался, если б тот не предупредил, где искать. — Всю медовуху без тебя выпьют, — предупредил Бартош, поднимаясь по узкой лестнице на чердак. — Слышишь? — Слышу, — глухо откликнулись сверху. Взойдя, рыцарь увидел, что Индржих готовился ко сну — сидел в исподнем у стены, да читал что-то в последних лучах света, падающих через чердачное оконце. — Пускай пьют. — Ну, как скажешь, — приблизившись, Бартош отвязал от пояса небольшой мешочек и протянул: — Как на обеде в Брдах остановились, приметил. Отложив сшитые между собой в подобие книги листы, Индрижх принял мешочек, расшнуровал и с любопытством заглянул внутрь. Рыцарь лишь мельком бросил взгляд на листы — кажется, чертежи, — куда интереснее было узнать, как примут его дар. — Земляника, — смягчилось лицо десятника. Он нырнул пальцами, доставая одну ягоду. Сунул в рот и неторопливо разжевал. Бартош с удовольствием наблюдал, как менялось выражение его лица: от бесстрастного к любопытному, от любопытного — к легкой улыбке, лишь чуть кривой. Понятно было, отчего — хоть и старался отбирать ягоды покраснее, но все равно ранние, белобокие, с кислинкой. — Спасибо, очень вкусно. Говорил искренне, и удовольствие разливалось в голосе, как свет — в закатном небе. — В скором времени еще раз потребуется сопровождающий, — предупредил Бартош. — Возьму тебя. — Как пожелаешь, — хмыкнул Индржих. Выудил из мешочка еще одну ягоду и отправил себе в рот. — На этот раз сильные нужны, а не красивые? — На этот раз панская свадьба глаза мозолить не будет, — мягко опроверг рыцарь. — Но ты себя в порядок приведи, иначе сестра на конюшне спать уложит. — Сестра? — прокашлялся Индржих. Поднял растерянное лицо на командира: — Погоди, куда мы поедем? — В Скржипель, — Бартош отвел глаза и шагнул обратно к лестнице. — Семьей собраться. Берегись Петра, он точно будет пить как черт. Спускаясь, не удержался от еще одного взгляда на десятника — одной рукой держал мешочек с земляникой, а второй вел по лохмам на голове, проверяя, насколько же все плохо. Позабавило выражение лица — сосредоточенное и встревоженное, совсем как у Линхарта на вопрос, когда в последний раз тренировался на ристалище. Но главное, что рыцарь не заметил ни отторжения, ни уныния. Грело понимание, что его прихоть приняли.

***

За окном сестриного дома угасал дневной свет, а в бутыли иссякало вкуснейшее вино. Как и все хорошее, оно кончалось слишком быстро. Собравшись вместе за столом, они оттягивали, как могли, момент, когда пришлось бы перейти на деревенское пойло. — Помню, — задумчиво начал Петр, — как меня раздуло после пьянки, а мамане приспичило мерки под доспех новый снять… Ох я и болтался в нем потом! Маркета хихикала, а Бартош усмехнулся: — Недолго. Спустя год или сколько ты вширь раздался? — Это ты вширь раздался, — огрызнулся брат. — А я помощнел! — Как матушка говорила, щечки надул, — поддел Бартош. Петр грозно завращал глазами и потянулся, чтоб дать подзатыльник, но рыцарь легко увернулся. — Осторожней, бутыль уронишь… — Вкусное вино Ктибор прислал, — тихо промолвила Маркета. — Все никак не могу понять, из чего. — Яблочное? — предположил брат. — Запах другой, — Бартош принюхался к сладостно-горькому, как грех, травянистому аромату. — Не одни лишь яблоки положили. Будто трав каких намешано. — Мне вишня чудится, — пожала плечами Маркета. — Мама вишневое любила… — А, что гадать, — махнул рукой Петр, опять в опасной близости к бутыли. — Напишу ему и спрошу. Недавно в Моравию гонец ушел, я в следующий раз письмецо-то приложу. — Письма… — эхом повторил Бартош. — Сколько я их из Праги когда-то отправил… — Отец все их читал, — тепло подтвердила сестра. — Вслух, а мама порой просила перепрочесть еще раз и еще… Ее голос задрожал, будто трепетливый осиновый лист. Присмотревшись, Бартош увидел, как из уголков глаз, едва видимых в смеркающемся свете, тянутся влажные дорожки. Подобрал со стола уж не раз использованный за сегодня льняной платок, протянул сестре. Та приняла его, блестя глазами и улыбаясь одновременно. — Опять ты сырость развела, — огорченно прогудел Петр. — Что на службе, что здесь. Ну куда это годится, сестричка… — Это хорошие слезы, — качнула головой Маркета, промакивая глаза. — Давайте еще выпьем, пока ты бутыль не уронил. Разлили остатки и пригубили. — Я по отцу тоже плакала, и много, — поведала сестра, поставив бокал. — Но мне от того легче стало. Грусть ушла, осталась только память. Порой как наяву слышу его голос: «Маркета, будь внимательнее!» да «Маркета, убирай за собой сразу!». И сразу улыбаться хочется… Вот только, вопреки словам, по щекам снова потекли слезы. Она улыбалась, но при этом хлюпала носом. Петр, сидевший рядом, крепко обнял ее за плечи и сжал. Бартош отвел взгляд. Не знал, куда себя деть. Глаза начинало подозрительно пощипывать. — Нюня мелкая, — буркнул брат, часто моргая. — Ну, утри лицо. А ты чего отворачиваешься, дылда? Воды, что ль, принеси умыться. — Принесу, — поднялся из-за стола Бартош. Понимал: сестре нужна не вода, а успокоиться. — Бадья во дворе же была? Маркета, пряча лицо за платком, махнула в сторону двери. Вышел вместе с бокалом в руке. Трещали сверчки и перегавкивались псы. Стихал поднявшийся днем ветер, в вечерней зыби засыпало небо. Девятилетний сын Маркеты стоял у забора. Он качал на руках годовалую сестру, сосущую палец, и наблюдал, как оруженосцы фехтуют на выдернутых штакетинах. На скамье у стены дома сидели муж Маркеты — Пржехон, деревенский кузнец, — и десятник. Последний, как и просили, привел себя в порядок перед выездом. А Бартош уж и не думал, что он расчесаться сможет. — Но если лезвие тоньше, оно затупится легче, — рассуждал вслух Пржехон. Он был приземистым и крепким, с черными руками. — А потому я потолще выделываю… — Тут в железе все дело, его получше надо брать, — возражал ему Индржих. Повернулся на скрип двери: — Как вы там? — Еще немного, и Петр получил бы повод издеваться надо мной до конца жизни, — Бартош подошел ближе и протянул бокал. — Попробуешь? Индржих принял вино, склонив голову. Пригубил — чуть-чуть, едва коснувшись губами напитка. — Царствие небесное твоей матушке, — и передал бокал сидящему рядом мужу Маркеты. — Мир праху пани Анны, — пробормотал тот. — Как думаете, — спросил Бартош, благодарно улыбнувшись в ответ, — из чего сделано? — Яблочное, — заявил Пржехон, глотнув напиток. — Не уверен, — нахмурился Индржих и забрал обратно. Провел носом над краем бокала, пригубил еще раз — чего и добивался пятидесятник. — Тут не только яблоки, но и… — сделал глоток побольше. — Слива. Точно есть слива. А горечь дает вроде бы тимьян?.. Может, шалфея добавили… — Вот это у тебя нос, — похвалил кузнец. — Я на вкус, — рассеянно откликнулся Индржих и сделал еще глоток. — Кислинка легкая, будто от вишни… И вот так, рассуждая о вкусе, он не замечал, как одолевает все вино. Сама собой по лицу рыцаря расползлась ухмылка. Стала шире, когда десятник допил до дна и уставился в бокал, осознавая. — Извини, все вылакал, — севшим голосом признал он. — Очень вкусно было. Пржехон зарокотал низким, басовитым смехом. Бартош принял пустой бокал: — Ктибор и впрямь постарался… — Тебя хоть раз в ночной караул ставили? — разнесся над двором вопль Собеслава. Весь красный, он надвигался на пятящегося Линхарта. — Так, чтоб два дня не спал? А жопу отбивали розгами, что сидеть не мог? Ребенок на руках у сына Маркеты разнылся. Бартош замер, наблюдая за происходящим. — И ты, курва, жалуешься, как снег за шкирняк сунули?! — взвыл Собеслав. Бартошу померещилось, будто он видит в нем молодого Петра. Разъяренно взмахнув штакетиной, юнец припустил за улепетывающим по двору оруженосцем. Впечатался боком в курятник, откуда закудахтали всполошившиеся куры. — Да я тебе щас!.. Затыкая рот кулаком, Бартош смотрел, как Линхарт проворно уворачивается от мелькающей штакетины. Доболтался, нашел, кому жаловаться на суровое — пф-ф-ф, — обращение. Любо-дорого было смотреть, как вышколенный оруженосец Петра гоняет изнеженного панича и от души колотит палкой по заду. Напевал, укачивая сестру, мальчик. Вопили, кричали оруженосцы. Гоготал, улюлюкал Пржехон. Звучал тихим колоколом голос человека, который год назад шел, взметая кровавый вихрь, по пеплу Праги — Индржих смеялся.

***

Когда закончились вино и слезы, в ход пошел шнапс, припасенный Пржехоном. Маркета занялась детьми, в то время как Бартош ушел отдыхать, переоделся в домашнее с чужого плеча. В ту тесную гостевую спальню, где умещалась двуспальная кровать, ларь да табурет. Здесь три года назад читал сестре вслух «Африку», оставшуюся в Драгнёвицах. На этот раз в руках была совсем иная книга, добытая из библиотеки пршибрамского замка. Мошки вились вокруг лампы и опаляли крылья у мерцающего огонька на фитиле, тонули в масле. Но сквозь открытое окно налетали новые вместе с душистым ночным воздухом. В дверь раздался стук, настолько тихий, будто померещилось. — Войдите? — неуверенно откликнулся Бартош, уложив книгу на колени. Он почти не удивился, когда в комнату заглянул десятник. Замер, смотря в ответ. — Заходи, коль постучался, — хмыкнул Бартош. — Дверь прикрой, я и без того прекрасно слышу, как брат с зятем песни орут. Индржих шагнул внутрь и закрыл за собой дверь. — Собеслав твоему оруженосцу руку вывернул, — хмуро проговорил он. — Ох, — Бартош потер ладонью лоб, готовясь встать. — Петру сказал? — Тебе одному. Плечо на место вернул, Собеславу втык дал, на конюшню ночевать отправил, пусть головы остудят, — Индржих поднял ладонь, останавливая начавшего отодвигаться от спинки кровати пятидесятника. — Я б и тебе не говорил, но ты знать должен, чтоб мальчишке отдых дать. — То есть, со всем разобрался, — качнул головой Бартош и снова откинулся на спинку кровати. — Ты мой спаситель. — Для того и здесь, чтоб вам ни на что не отвлекаться, — пожал плечами десятник. Краем глаза нет-нет да поглядывал на отложенную книгу. — Не хватало еще мальчишек разнимать на поминках… — Не только для того, еще сестрой похвастаться. Теперь-то веришь, что родственники? — Петр — подкидыш, — заявил собеседник. — А сестра точь-в-точь, как ты рассказывал. Речь складная, видно, что панночка. Вежливая, по-доброму относится. Я много прелестниц видывал, и про нее скажу — красивая. Не сдержался поддразнить: — Прямо как я? — Прямо как… эм, — Индржих насупился. Замешательство пополам с укоризной проступили на его лице. Бартош подавил смешок. — По вам видно, что в родстве. Хорошо вывернулся, не придраться. Бартош сбавил тон: — Куда теперь, спать отправишься? Или с Пржехоном и Петром посидишь? — Я с ним в жизни больше пить не буду! — категорически отказался Индржих и сделал крохотный шаг прочь от двери, словно от одной лишь мысли хотелось бежать в противоположную сторону. — Где спать — у Пржехона в кузне лавку приметил, твоя сестра обещала там постелить… И целая двуспальная кровать останется в распоряжении одного. Бартош отвел взгляд, подавляя вздох. Мелькнуло смутное воспоминание о том, как беспокойно спал десятник, и осталось заключить — так будет лучше. — Прости, не хотел мешать, — стушевался Индржих и отступил к двери, взялся за ручку. — Ты, верно, уж спать собрался… — Какое там, — перебил рыцарь и поднял книгу в руках, привлекая внимание, — мне читать и читать еще! — А что… — замер взгляд на трактате. — Что там, вирши какие на итальянском? Нет и нет, но как же не хотелось разочаровывать столь искреннее любопытство… Пока Бартош подбирал слова, Индржих поинтересовался: — Зачтешь строку-другую? Что ж. Если так получится продлить разговор, то можно вспоминать стихи хоть всю ночь напролет. Благо, память не подводила. Строки, которые когда-то декларировал мессер, глядя на плывущих по небу чаек, сами пришли на ум: — Ma pur sí aspre vie né sí selvagge cercar non so ch’Amor non venga sempre ragionando con meco, et io co’llui. Сам слышал, как мягко звучит голос. Скрыть бы не вышло. Но был вознагражден неотрывным взором — Индржих внимал, не мигая. — Про что это? — спросил он, когда стихли слова на ином языке. — Звучит красиво. — Здесь говорится, — медленно начал Бартош, ускользнув взглядом в сторону, тщательно подбирая слова. Сам виноват, что такое озвучил. Мог бы вспомнить нечто более невинное. — Куда бы я ни пошел… Сощурился на дверь, откуда зашуршало. И докончил, повысив голос: — …ты вечно меня настигнешь и попросишь почитать, да, Маркета? Индржих уставился на приоткрывшуюся дверь. Из-за нее с извиняющимся смешком выглянула сестра: — Ах, прости. — Не буду вам мешать, — пробормотал Индржих, но, неловко покачнувшись, никуда не двинулся — женщина стояла во дверях, и было слишком тесно, чтоб развернуться. — Да нет, что ты, оставайся, — замахала ладонью сестра. — Я только сказать пришла, что спать постелила. — Спасибо большое… — Может, перемолвилась бы с братом словом-другим, но право, ты первым пришел… — Что вы, пани Маркета, это ваш дом… Толклись они, конечно, уморительно, однако взрывы пьяного хохота из-за двери резали слух. — Маркета, прошу, зайди и закрой дверь. Индро, кончай стоять и сядь уже куда-нибудь. Пришлось еще недолго наблюдать за их смущенными расшаркиваниями, но все нашли место. Сестра уселась на соседнем спальном месте, подложив под спину подушку. Десятник было пристроился у нее в ногах, но, поерзав, слез на пол, уперся ногами в стену и откинул голову на край постели. Смотрел в стену. — Ты все верно понял, — призналась Маркета, сползая в положение полулежа и виновато улыбаясь. — Приметила, как ты с книгой шел, и так интересно стало, что на этот раз привез! — De re militari, — Бартош мельком сверился с обложкой. — Трактат о военном деле. — Пресвятая дева Мария, — возвела сестра очи горе, — где же твои любимые поэмы? А вот Индржих заинтересовался — повернул голову, блеснул глазами. — Надо же мне не только выдумки читать, но и полезные для дела вещи. Уж прости, что выбором разочаровал. — Скорее удивил, — пожала плечами сестра. Сползла еще ниже, укладываясь головой на подушку. — Я и про военное дело слушать могу. — Тогда зачитаю. В первой части доминус Вегеций рассуждает о новобранцах, во второй — про структуру римских войск. Третья — про тактику военную. Тебе какая больше по душе? — Можно про тактику? — вклинился Индржих прежде, чем вздохнувшая Маркета успела дать ответ. Хоть и сидел спиной к постели, но повернул голову так, что почти лежал ей на матрасе. Ни следа сонливости не было в темно-синих глазах, одно лишь жадное внимание. — Пожалуйста. — Ох, братец, читай, что угодно, — улыбнулась женщина, сворачиваясь на боку. — Хоть бы и про тактику. — Да будет так, — посмеиваясь, пятидесятник пролистал страницы. — Глава о численности войска. Монархи Ксеркс, Дарий, Митридат привели на поле боя неисчислимые войска, но потерпели поражение. Уничтожение громадных армий происходит из-за их численности, а не по причине храбрости врагов… — Ксеркс, Дарий, Митридат… — услышал бормотание в стороне. Но, прервавшись, заметил как Индржих качает головой, призывая продолжать. — Прости. — Слишком большая армия неповоротлива, — продолжил Бартош, — и уязвима для нападений в труднодоступных местах. Она требует много фуража и продовольствия, страдает от нехватки воды, а поражение столь больших сил приведет к упадку духа тех, кто спасся бегством… Он читал неторопливо, делая паузы и сокращая то, что мог. Хоть доминус Вегеций и не страдал излишним словоблудием, но все же где-то был суховат. Эта книга сильно отличалась от того, что он читал обычно, однако рыцарь рад был почерпнуть мудрость не только от бывшего гетмана, но и мужей древности. Наставления были лаконичными и ясными. Маркета мерно дышала под боком. В начале Бартош еще посматривал, как она сонно моргала, но потом сосредоточился на книге. И на том, как внимал второй слушатель — пристально, лишь временами бормотал себе что-то под нос, будто делая мысленные заметки. Было приятно сознавать, что не одному ему будет полезен древний труд. Время летело незаметно. И в какой-то миг, когда прервался, чтоб перелистнуть страницу, услышал: — Бартош? Оклик — тихий, низкий шепот, — походил на приятное касание. Взгляд сам собой ушел от строк к чужому лицу. — Твоя сестра уснула, — Индржих наблюдал, как размеренно поднималось женское плечо. — Как всегда. Она любит под мое чтение засыпать. — Вот оно что… — прояснилось лицо десятника. — Я б еще послушал, но мешать не хочу… Да и светает за окном, тебе б поспать еще успеть… Начал подниматься. Покривился, держась за правое колено, но не стал опираться ладонью о матрас, тревожить Маркету. — Раз светает, — Бартош опустил ноги с постели и просунул в расшнурованные ботинки, — то идем на улицу, там почитаю. Никому мешать не будем. Отдал книгу помедлившему десятнику в руки, прикрыл сестру так и не расстеленным покрывалом. Взял лампу и вышел из комнаты. Дождался, пока Индржих выйдет следом, прикрыл дверь. Петр с Пржехоном выводили рулады на противоположных скамьях в зале. Спертый, душный воздух насквозь пропитался запахом квашеной капусты, чеснока и шнапса. Вдвоем прошли наружу, в рассветные сумерки. Было так тихо, что различался хруст каждой соломинки под ботинком. Все еще мерцали в пурпурной выси звезды, но край горизонта тлел зарей. Сонно квохтало в курятнике, скребся пес на привязи. Прохладой отдавал утренний воздух, зрели капли росы на бурьяне у забора. Они сели на скамью у дома. Бартош поставил по левую руку лампу, фитиль которой уж скоро должен был потухнуть, и принял трактат от Индржиха с правой стороны. Раскрыл, нашел страницу. — Перед сражением необходимо узнать настроение солдат, — продолжил с того места, где остановился, склонившись над книгой. — Их уверенность иль опасения легко понять по взгляду, слову и движению. Опасайся излишнего рвения тех, кто неопытен, ведь их привлекает одна лишь идея сражения, они не знают, каково оно на деле… Слова, что он произносил, едва ли задерживались в памяти. Важнее было сохранить то ощущение спокойствия, в котором пребывала душа. Читал и грелся в осознании момента, наблюдал, как с каждой прочитанной страницей мало-помалу светлело. Потухла лампа, но прибывало яркости на небе, и уж отчетливо различались буквы, даже издалека. Пропели петухи. С их резким криком пришло понимание — затекла спина. Ненадолго прервавшись, Бартош распрямился и потянулся. Бросил косой взгляд на слушателя, который давно уж не издавал ни звука. Десятник, прислонившись к стене, безмятежно клевал носом. Стоило, наверное, принести из кузни одеяло, да прикрыть. Воздух был холодноват, сам пятидесятник зябнул. Однако из раздумий вытянула мелкая дрожь, прошедшая по чужому телу. Дернулись пальцы рук и качнулась голова. Индржих сделал глубокий вдох, но не вырвался из дремы. Лишь перекатил голову с одной стороны в другую. Может, то была вина теней, но мнилось, будто чужое лицо омрачилось. Нет, куда больше пользы, чем одеяло, принесла бы еще одна глава «De re militari». Бартош прислонился к стене рядом, греясь в исходящем от расслабленного тела тепле. Продолжил читать: — Поскольку бегство порой бывает неизбежным, уместно рассмотреть, как исполнить его безопасно. Ваши люди не должны знать, что вы хотите уклониться от боя, они должны считать отступление уловкой для победы над врагом… И верно — снова воцарилась мирная тишина, а напряженные пальцы расслабились. Небо наливалось сиянием. Понемногу дремлющий обмякал и в какой-то момент, в очередной раз вздрогнув, склонился вбок. Не упал — уперся виском в плечо. Засопел. — Благоразумный командир не начнет бой, — строки шли мимо глаз, — не приняв предосторожностей, которые… обезопасят от потерь в случае поражения… Хоть сбавил голос до шепота, но все равно спирало в горле, и Бартош замолк, смотря на буквы, но не видя их. Хотелось улыбаться — он так и поступил. Хотелось склонить голову, коснуться щекой волос — мерещилось, словно от них пахло, как от поминального вина, тимьяном и шалфеем, — но этого не сделал. Ведь стоило бы пошевелиться, как хрупкое равновесие нарушилось бы. Рассеялся бы призрачный ореол тепла и близости, мимолетной, зыбкой. Он выбрал закрыть глаза и притвориться спящим рядом.

***

Небольшой отряд, пыливший по дороге к Пршибраму, увидели издалека. У него было только одно знамя — серебряный лев на червленом поле, королевский герб. Но на иных чепраках различались цвета Штернберков — золото и лазурь. И от этого по замку раздались крики, полные надежды и радости. Все, кто мог, высыпали во двор, чтобы встретить гетмана конопиштского, въехавшего первым. Его доспех Бартош узнал издалека и вышел навстречу, не сдерживая улыбки. — Отец! — стрелой выскочил Линхарт. Он весь сиял, подбежав к Парцифалю — тот остановил коня посреди двора и спешился, передал поводья сыну. Звучали и другие восклики — люди видели старых друзей, бросались к ним. Где-то сбоку загудел Богуславко, хватая в обнимку Суровца. Йозеф, подбежавший следом, отвесил пинка по многострадальному гузну, и Суровец лягнул в ответ. — Парцифаль, как я рад вас всех видеть, — Бартош подошел к мужчине, крепко обнявшему сына. — Рассказывай, что да как. Кто новый господин наш, как дела в Чески-Штернберке и Конопиште? — Плохо, — без уверток ответил рыцарь. Он поднял пасмурный взгляд. — Тебе все сразу рассказать, или присядешь? Трепещущее марево в душе стало развеиваться. Бартош сглотнул и крепко сжал кулаки, прежде чем ответить, пытаясь не потерять улыбку на лице: — Не тяни. Главное, что вас живыми вижу, а значит, надежда есть. Парцифаль печально усмехнулся. Он все держал ладони в латных перчатках на плечах сына, уткнувшегося лбом в кирасу. А мог отругать — нельзя было жирным лицом металл гваздать, он от того быстрее портился. — Пани Перхта заключила с еретиками мирный договор. Разрешила причастие чашей, обязалась войну не вести и королевским войскам не помогать. Пан Алеш Голицкий, который должен был взять над ней и ее сыновьями опекунство, начал тяжбу. Понадеялся, что Парцифаль как всегда сгущает краски. Но нет, не соврал. И впрямь все было так плохо, как написано на его лице. — Нам дали выбор, — продолжил, верно, более не гетман, — остаться при пани Перхте или уйти на службу королю. Тех, кто с еретиками мириться не хотел, ты видишь здесь. — А как же наши земли? — вмешался Бартош. — Вот так запросто отнимут? — Я их жене и сыну старшему оставил. Они в этом всем руки не запачкали, их никто не тронет. Но я чашников бил. Меня там видеть не рады. Ежели земли не на кого оставить — напрямую пани Перхте доход идти будет, пока не вернешься и клятву не дашь. Земля уходила из-под ног. Но Бартош держался: — Значит, вы пошли на службу королю. — Ушли по вашим следам в Пражский Град, — кивнул рыцарь. Линхарт наконец выпустил его из объятий и отшагнул, смотря на отца молча и непривычно серьезно. — Встали там ровно за день до того, как осадили силы еретиков. В день торжества тела и крови Христовых пан Ченек заключил соглашение о сдаче и стал распускать оттуда чужие войска. Когда мы уходили, туда съезжались на переговоры мятежные паны. И вряд ли они про то, как сдаваться будут, собрались общаться. — Сдал Пражский Град… — повторил пятидесятник. В тот самый день, когда он собрался с семьей поминать усопшую, последний оплот королевских сил в Праге был потерян. Теперь она вся, без исключения, была в руках у бунтовщиков. Как переставшее биться сердце, от которого по жилам расползлась бы гниль. Не было слов. Оживленные восклики, звучавшие вокруг, стихли, сменившись мрачными голосами — то же самое рассказывали приехавшие тем, кто высыпал навстречу. Бартош все еще укладывал услышанное в голове. А день начинался так хорошо, так ясно. Хотел отправить гонца в Жебрак — за средствами на укрепление замка, — расспросить разведчиков, найти новую книгу в библиотеке. Под вечер, если повезет, выйти на ристалище и получить новых синяков… — Пани Перхта велела передать, что всех, кто захочет вернуться, она примет. Но только с клятвой биться на ее стороне и еретиков не трогать, — тяжело добавил Парцифаль. — На твоем месте я бы вернулся. Забери с собой всех, кто по дому страждет, да уезжай. Я останусь сотником под руководством пана Гануша, с ним об этом уже договорился. Бартош закрыл глаза, дыша ровно и глубоко. Ему предлагали освободиться из-под власти пана Коловрата, пить вино со своих виноградников, не думать, как накормить людей и протянуть до завтра. Оставить семью вдали и временами посылать им письма. Надеяться, что никогда не столкнется на поле боя с тем, кто ненавидел бунтовщиков пуще жизни. Ведь тогда, знал, не сможет защититься и погибнет, отравленный собой же. Не хотелось расставаться. Не теперь, так скоро после того, как чужой взгляд обрел глубину и в голосе звучала жизнь. Хотелось насытиться ими вдоволь перед тем как наступило бы прощание. В его истинность Бартош верил так же, как в закат — оно приходило неминуемо. Лишь меняло причины, будто маски. Лучшее время, чтоб тянуться навстречу — в пожаре еретического восстания, охватившего страну. Каждый бой мог кончиться смертью. Самое верное, что мог сделать — вернуться в огромный, пустой дом в Драгнёвицах. Навсегда заглохнет тревога о разлуке — ведь конец положен собственноручно. Бросит страшиться чужого имени, названного во сне. Перестанет гадать, кем лучше быть — знакомым, другом, господином, кем-то еще. Вспомнилось, как бросил все, бежав в Италию. Открыл глаза. Криво усмехнулся при виде того, с какой тревогой смотрел и переминался с ноги на ногу Линхарт. Мальчишка наверняка не хотел оставлять отца так скоро после воссоединения. И дал единственно правильный ответ.