ТРЕЩИНА / Ioannes Baptista - Martha / 24.06 - 29.07

Бартош и Петр сидели на скамье во дворе казармы. На небе все явственнее проступали звезды. К свежести ветра примешивался сытный запах пива, но его перебивало острым духом шнапса из бутыли под скамьей. В скором времени пришлось бы расходиться, но хотелось продлить еще немного блаженный миг безделья. — Хорошо придумывал так удар закладывать, — бурчал Петр, потирая щиколотку. Взялся за кружку и отхлебнул. — Сражаться лучше стал, курва, аж бесишь. Куда дальше-то, а? Еще одним фехтовальным мейстером заделаешься? Бартош пригубил. Совсем немного — крепкого хмеля не любил, да и шнапс брат глушил совсем уж ядреный. Но за компанию. Чтоб голову тоже чуть вело, а от ночного холодка не пробирало. — Non est terminus ad perfectionem! — провозгласил он. — А ну пойдем обратно на ристалище, — ощетинился брат. — Умник нашелся! Посмеиваясь, Бартош поднялся со скамьи. В сгущающейся темноте никто бы им не помешал. Во дворе осталось от силы человек пять, и те понемногу расходились кто куда: на поздний ужин, в казарменную купальню, спать. Но пятидесятник едва ли хотел отдыха. Тело до сих пор побаливало после сегодняшнего боя, но он был цел и способен схлестнуться в шутливом поединке до первого удара. Взяв тренировочные деревянные мечи, которые далеко не откладывали, они с Петром вышли на ристалище в свете факелов. Брат, несмотря на все оскалы, бился лениво, скорее в продолжение разговора, нежели всерьез. И потому победа стала делом нескольких пробных тычков, обманного маневра, а потом — резкого сближения и хлесткого удара. — Мне как завтра сидеть, ты, жопошник? — рычал Петр, потирая верх бедра. — С достоинством, — ухмыльнулся Бартош и отбил неуклюжий, злой замах. — Еще раз покажи, — буркнул брат, снова вставая в стойку. — Вот как мечом провел, что мой блок вкривь пошел… Тоже, небось, у десятника подсмотрел? — Сам придумал. Хитрая тактика, при которой лезвие обвивало чужое и, пользуясь его же мощью, проходило дальше, притом уберегая нападавшего от удара, и хлестало, будто рычагом. С противником мощнее нельзя идти в лоб, требовались голова и ловкость. Что работало с Индржихом, то еще вернее работало с Петром. Хотя последний, конечно, больше полагался на грубую силу. Особо грело, что Петр заметил улучшение в навыке владения мечом. Как и думал, сражения пошли на пользу. Но в первую очередь, конечно, были в удовольствие. А сегодняшняя стычка с пикартами раскрыла новую грань, о которой Бартош не догадывался. Схватки с Индржихом на ристалище обладали определенной чувственностью. В них ощущались сила, изящество и ум, а в моменты максимального напора напряжение в теле подходило к черте, которую Бартош переступал наедине с собой. Однако союз вместо соперничества перевел опыт в трансценденцию — вспоминалось только это слово, которым означали нечто, превосходящее человеческое познание. Бартошу приходилось слаживать движения с другими — в бою, танце или постели, — но редко когда подобное не истощало. Сегодня же после стычки он чувствовал себя едва ли не лучше, чем до нее. Потому ушел к Петру, чтоб за шнапсом и неряшливыми, тренировочными сшибками отстранить мысли, обдумать позже на трезвую, не замутненную восторгом голову. Запретил себе представлять, до чего могло бы дойти в иных обстоятельствах — точнее, отложил грезы до момента, когда останется один. Воспоминания накатывали теплой волной, а пальцы, охватившие рукоять или кружку, слабели от истомы. Вернее всего следовало скрывать такое хмелем. Показывая брату удар, краем глаза зацепился за знакомый силуэт. Индржих наблюдал за ними, опираясь на ограждение ристалища. В неярком свете факелов не различалось выражение лица, но выглядел он словно бы… Резкий толчок в грудь отправил Бартоша на землю. Он повалился, а Петр, торжествующе гогоча, протянул руку. — И на старуху бывает проруха, — довольно загудел брат. — Что, споил я тебя? — Еще чего, — принял помощь. — Отвлекся. — Ну да, говори так почаще, — лыбился Петр. Глянул в том же направлении, куда тянуло смотреть. — О, Индро! И ты к нам заявился! — Угу, — невыразительно откликнулся десятник. Безмятежная дымка в голове поколебалась. Бартош пристальнее вгляделся в гостя. Он смотрел куда-то между братьями, а на лице его читались растерянность, тревога — то же, что прозвучало в глухом голосе. — Тоже на ночь глядя помахаться решил? — продолжал басить брат. — Ну, залезай! Братишка пока отсидится… — Спросить хотел, — перебил Индржих. — Что с вашим коморником стало? От вопроса все поджалось. Пока брат чесал голову, сбитый с толку резкой сменой темы, Бартош пытался понять, к чему вел десятник. — Йиржи из Вальдека-то? — переспросил Петр. — Вы ж с ним сегодня разбойников давили. В порядке он. Или ты про второго? Весной в Бероун отправился, враз когда Жижка, чтоб его черти во все щели драли, город осаждал. Там пан Войтек и сгинул, царство ему небесное. — Вот как, — криво усмехнулся Индржих, опустив взгляд. — Да покоится он с миром… Царапнуло воспоминанием — как бургграф подходил на свадебном пиру и просил обмена. Говорил о посте, на котором десятник принесет куда больше пользы для Богемии. — К чему ты спрашиваешь? — осведомился Бартош, пытаясь держать голос ровным. Он догадывался, что услышит дальше. И, к своему ужасу, не ошибся. — Мне пан Здеслав работу предложил, — пробормотал Индржих, уставясь в землю. — Урядником к нему пойти. А потом, коль себя проявлю, и коморником. — Богоматери мохнатка! — ахнул Петр и сделал три широких шага вперед, ухватил качнувшегося десятника за плечи. — За какие свершения Иисус тебя так вылюбил! Ну, согласился же? Согласился? Хотелось задержаться в коротком миге перед тем, как услышит ответ. Одолело наваждение: пока не скажут — не случилось. — Да, да, — буркнул десятник, снимая с себя руки мужчины. — Согласился. Ветерок холодил спину под влажным гамбезоном. Конечности наливались тяжестью — догнала дневная усталость. Слабое головокружение от хмеля, до сей поры казавшееся приятным, отдало дурнотой. — Еще б ты отказался! — от переизбытка чувств Петр треснул собеседника деревянным мечом, и Индржих поспешно ухватил его за рукоять. Утянул себе. Но брат не обратил на потерю оружия внимания. Он всплеснул руками: — Курва, сам скалицкий мясник в гарнизоне будет! Урядником! Да ничего лучше со времен, как пана Тлуксу назначили, с замком не случалось! — Перегибаешь, — попытался смущенно перебить десятник, но Петр не затыкался. Словоохотливый и пьяный, он хохотал, тряс собеседника за плечо и нагибал к себе, возбужденно тараторя: — Служить будешь под паном Йиржи — он мужик строгий, но хороший! Разозлишь — наливку яблочную тащи, он все простит. О, и если в кости перекинуться захочешь — к главному кухарю не иди, ему их сам дьявол изрыгнул. А коль бабу захочешь — только мигни, я по этому добру знаток, всех вдоль и поперек истоптал… Брат радовался, само собой. Почему нет? Помимо мрачной гетманской славы он знал Индржиха как того, кто сходился вровень с лучшими бойцами. Как человека, который присмотрел за оруженосцами на поминках, да так хорошо, что ни малейших проблем ни взбалмошный Линхарт, ни бедовый Собеслав не доставили. Петру приглянулся Индржих — немногословный, надежный боец. Теперь он не прятался от всех, не скрывал себя под неухоженными лохмами и грязью, голос обрел силу. Дело времени, когда б его снова захотели люди. Бартош был не против. Он радовался, видя, как по чуть-чуть Индржих возвращался из пустоты, где едва не канул. Десятник имел право наслаждаться жизнью и общением со всеми, кем хотел — мужчинами и женщинами. Особым восторгом, конечно, было видеть, как из всех выбирают его. Но не удивляло, что вместо тягомотной службы десятником он выбрал путь к посту коморника в королевском замке. Уважение, власть, деньги — здесь дали бы все, чего мог захотеть. Не удивляло. Лишь ранило. Не слушая чужих восторгов, Бартош переживал момент, в который сломалась вера, что впереди еще много увлекательных боев, бесед и просто наблюдений украдкой за мужчиной, к которому влекло. — …ничего сказать не хочешь, Бартош? — окликнул брат. Он обернулся и смотрел снисходительно, с долей превосходства. Будто в детстве, когда отнимал лакомство, привезенное отцом из Праги, чтоб подразнить, а потом вернуть — не полностью. — Поделись хоть, какое жалованье платил? Я Мартину на ушко шепну, он Йиржи спросит — удвоим. — Петр, — заворчал Индржих, косясь на мужчину с недовольством. Но Бартошу было не привыкать. Он собрался — нельзя показывать, насколько задело. Брату — чтоб не подкалывал. Индржиху — чтоб не вздумал сожалеть о выборе. Ведь, как ни посуди, для него все складывалось к лучшему. — Треть копы, — отчеканил честно. — Двадцатка грошей? — переспросил Петр. — У нас виночерпию так платят… — Поздравляю, Индржих, — пропуская мимо ушей слова брата, склонил голову Бартош. Слышал, как звучат его собственные слова — четко, звонко, будто недавно отлитый меч. — О таком предложении многие только мечтают. Уверен, пан Здеслав будет рад твоей службе. Держал голову прямо. Смотрел не в глаза, а чуть выше, на брови. Видел, как на пасмурном лице помимо задумчивости проступает что-то еще, но не замечал. — Давай хоть сразимся напоследок, — с неожиданной резкостью предложил десятник. — Завтра день в дороге, сборы, а послезавтра я уеду. Когда в следующий раз на ристалище столкнемся — одному Богу ведомо. Хотелось отказаться. Уйти, чтоб ненароком не раскрыться. Но в первый раз Индржих сам предложил выйти на бой. До того он лишь ждал и послушно соглашался, когда подходил пятидесятник. Отвергнуть протянутую напоследок руку было свыше сил. И стало бы глубочайшим неуважением. — Давай, — кивнул Бартош. — Я надену шлем. На этот раз не только потому, что берег голову. — Принесу, — еще раз хлопнул Петр по плечу десятника. — Забирайся на ристалище. Удачливая же ты залупа, в коморники целить, чтоб мне обосраться… С этими словами мужчина, чуть покачиваясь, пошел к сараю, где хранилось тренировочное оружие. Индржих перемахнул через ограду. Бартош отступил от него в центр ристалища. Говорить все еще не хотелось, как и смотреть на соперника. В голове мелькали мысли, как мог избежать того, что произошло. Стоило прямо отказать Здеславу, не прикрываться вышестоящим лицом. Так пан Тлукса послал запрос Парцифалю, а тот, верно, согласился без единого сомнения, ему до Индржиха дела не было. Мог активнее добиваться власти — не просто управлять Пршибрамом от имени Гануша из Коловрат, а заявить на него право, раз уж сам взял. Хоть попытаться. Так и платить мог больше, и место лучше дать. Но вместо того считал, что лето будет вечным, а десятник так и останется правой рукой — будто скотина, которую куда потянешь, туда и побежит. Слишком увлекся, теперь расплачивался. Поделом. Петр принес шлемы. Бартош надел свой и опустил забрало. Внутри тот вонял застарелым потом. Довлела усталость. Занял простейшую и скучную posta breve — в немецкой традиции известную как «плуг». Смотрел сквозь щель забрала, как наступает противник. Парировал первый удар, отбросил. От мысли, что, скорее всего, больше они так не встанут, дыхание спирало. Пропустил идеальный миг для атаки вместе со вдохом. Откуда-то сбоку посвистывал, да комментировал Петр. Кажется, сплошь грязной руганью, как и всегда. Неохота было двигаться. Внимания хватало, чтобы отслеживать удары и отбивать — чисто, коротко. Но не находилось сил атаковать — ни телесных, ни душевных. И столь же короткими, испытующими виделись атаки Индржиха — он не уходил в цепь ударов. Бил единожды, дважды и отступал, кружа. Во всяком случае, сначала. Очередной удар чуть не прожал блок до тела. От него Бартош очнулся, и наконец посмотрел на соперника вместо того, чтобы следить за атаками. Внезапным озарением понял, что Индржих был расстроен. С самого начала, еще когда подошел к ристалищу. Не улыбался, не хвалился назначением, а вместо того посматривал на командира, наблюдал за ним — даже когда Петр, вопя от радости, тряс за плечи. Будто боялся чего-то. Или, нет… думал, что не одобрят? Ждал хоть иного ответа, кроме «поздравляю»? О чем он думал? Меч ушел в ногу, отбил чудом. Оказывается, Индржих не лгал, когда говорил, что, выходя на ристалище, старается бить послабее. С каждой следующей атакой, которую пятидесятник едва осиливал сбросить, все лучше понимал, как осторожно обращались с ним до этого. В ударах звенела несдерживаемая обида. Ошарашенный ей, не понимающий, откуда взялась, Бартош отступал. Ощутил неестественную, болезненную радость. Она пришла быстрее, чем выводы рассудка. Отчего-то был благодарен, что напоследок решили хорошенько избить. Пребывая в смятении — от мыслей, чувств, непонимания, на что же, всеблагая Дева, обиделись, — пропустил удар. Меч столкнулся со шлемом, но отклонился, скользнул вниз. Слева от шеи впилась огненная игла. Ноги подломились от тяжести удара, и он упал на колено, уперся кулаком с мечом в землю. Левая рука обмякла. Тяжело дыша, Бартош осознавал, что случилось. Ярким углем разгоралась боль. Он разжал пальцы, отпуская меч, и протянул руку к плечу. От слабого прикосновения снова вспыхнуло огнем — такую боль он едва ли мог припомнить. Наверное, разве что когда голову пробили под Небаковым. Мало разбивать сердце, еще и покалечил на память. Подкатило веселье. Бартош расхохотался в голос. Сел на подвернутую ногу, вскинул забрало бацинета и ткнул пальцем, смеясь, в обмершего соперника: — Я знал! — провозгласил Бартош. С каждым звуком, что вырывался из груди, ключицу жгло. Левую руку не чувствовал, но и плевать на нее хотел. — Я знал, однажды ты мне что-нибудь сломаешь! Петр оказался рядом быстрее, чем прошел смех. — Бартошек, что с тобой? — склонился он тяжелой тенью. В странно тонком голосе не осталось ни следа хмеля. Только тревога. — Ключица, — мельком глянув на брата, пояснил Бартош. Прикосновения хватило, чтобы определить источник боли — она изливалась из кости. — А чего гогочешь? — Я в жизни ничего не ломал! — радостно ответил пятидесятник и двинулся, чтоб подняться на ноги. Брат поспешно ухватил за руку. — Подпердыш полоумный, нашел, чему смеяться, — прошипел уже привычно, низко Петр, помогая встать. — Сказал бы, как обрадовать, я б тебе каждую кость раздробил, говнюк… — Прости, — донеслось из-под забрала. — Я не хотел. Можно подумать, будто ему что-то сломали, настолько глухо и сдавленно прозвучало. — Знаю, — прилив нездорового веселья сходил на нет. Левая рука безвольно повисла вдоль тела, и от малейшего движения огонь жег новыми искрами, а потому рыцарь прижал локоть к боку правой рукой. — Не виню. — Провожу тебя к цирюльнику, гаденыш, — пробормотал брат и бережно стянул с головы шлем, кинул на землю. — Ох, надеюсь, эта псина любленная сегодня у себя спит… Ладонь подтолкнула меж лопаток, и Бартош пошел, сопровождаемый тихим, злобным ворчанием, которое изливалось от Петра без остановки. За одно боль стоило поблагодарить — она вымела мысли из головы. Теперь вместо них стыло онемение — такое же, как в плече. Они успели выйти из казармы, когда их вместе с отблесками факела нагнали поспешные шаги. Но не перегнали, не обогнали. Пошли следом. — Прости, Бартош, — раздалось из-за спины. — Мне правда жаль. Петр продолжал расстроенно бурчать ругательства. Он, как настоящий мечник, на извинения внимания не обращал — ведь оба вышли на ристалище, зная, что там можно покалечиться. Бартошу же было неловко. — Ничего страшного. Не отрубил же ты мне руку, в самом деле. — И все же… — Еще раз извинишься — врежу. — Извини. Пятидесятник остановился, ускользнул от ладони, что продолжала поддерживать под спину. Повернулся к десятнику. Тот остановился в нескольких шагах от них с братом, понурый, сжавшийся. Тягостное зрелище. Да, он был виноват, что не сдержал силу ударов. Но Бартош сам вышел на ристалище. Мог остановить бой в любой момент. Однако выбрал потеряться в мыслях да гадать, о чем думает соперник, пока тот пытался достучаться до него, развести на что-то большее, чем просто блоки. Ведь сам встал столбом и лишь парировал удары. Мог с самого начала тогда не выходить. — Сделаю за тебя? — предложил Петр. Разумное предложение — одна рука не двигалась, второй ее придерживал. — Нет, подожди, — но возникла идея лучше. Бартош оглянулся по сторонам. Они стояли на мосту перед воротами. С Воршилки слышался ленивый говорок стражи. Никто не смотрел. Кроме брата, но тот бы одобрил. Пятидесятник сделал несколько шагов навстречу, смотря в виноватое лицо. И пнул подчиненного в бедро. Не то чтобы сильно. Скорее от души — беззлобно, чтоб перестал прятать глаза. Нахмурившись, Индржих едва ли покачнулся. Потер ногу. Брат одобрительно крякнул. — В расчете, — объявил Бартош и зашагал к замку. Смутным утешением стали снова зазвучавшие шаги.

***

Прибежище замкового цирюльника оказалось любопытным местом. Просторное, чистое, со множеством приспособлений, скамей и столов. Здесь пахло травами. Сидя на скамье, Бартош разглядывал инструменты на стене. Петр проверял соседние покои. Индржих поджигал от факела лампу. — Песий сын, опять где-то нажирается! — выругался брат, выходя из-за двери. Обратился к десятнику: — Я его разыщу, а ты за этим обалдуем пригляди. И не ломай ему больше ничего. На сегодня хватит. Бартош вздохнул. Знал бы брат, насколько прав. Но Индржих серьезно кивнул, будто впрямь прислушался к такому указанию, отдал факел уходящему. Размашистыми, быстрыми шагами Петр вышел прочь, оставив их наедине. Индржих прислонился к столу сбоку от скамьи. Краем глаза Бартош видел, как на него посматривают искоса. Инструменты… Чтоб стричь и брить, вправлять кости, ломать их, избавляться от зубов. С частью Бартош был знаком и отстраненно размышлял, с какими познакомится сегодня. Глухо и неотступно пульсировало. Онемение в руке проходило, но что-то подсказывало — лучше ей сейчас не двигать. — Больно? — разбил тишину тихий вопрос. — Пойдет, — неопределенно откликнулся пятидесятник. Помедлив, Индржих оттолкнулся от стола. Отошел к вместительным шкафам, стоявшим у стены. Закопошился. Бартош услышал щелчок. Обернувшись, понял, что десятник распахнул дверцы и разглядывает полки. — Я притворюсь, что ничего не видел, — сощурился рыцарь. — Но лучше б ты туда не лез. — Он все равно б тебе это выдал, — Индржих выудил бутыль с узким горлом и металлическую стопку. Дернул пробку и понюхал. — Маковая настойка… Да неплохая. — Как понял? — Бартош наблюдал, как десятник капает на дно стопки, поднеся к глазам, тщательно отмеряя. — Приправами густо пахнет, — поставив бутыль обратно, Индржих приблизился и протянул стопку. Пятидесятник молча смотрел в ответ. Левая рука все еще едва шевелилась, правой он придерживал ее за локоть, опасаясь отпустить. Руками двигать он не мог. Спохватившись, десятник перехватил стопку за дно и приблизил к лицу. Бартош потянулся, ухватил губами за край и запрокинул голову, следуя движению руки. Скривился в равной степени от боли и землистой горечи настойки. Она ушла по горлу, оставив глухой, травянистый аромат, от которого немел язык. И впрямь, неплохая — не потянуло вывернуться наизнанку в тот же миг. — Запить бы, — продолжал морщиться и сглатывать, пока десятник убирал стопку обратно в шкаф. — Вина нет? — Лечебное невкусное, — Индржих закрыл дверцы и отошел куда-то. Послышалось бульканье. — Дам воду из бадьи. На этот раз приблизился с кружкой, полной прохладной, лишь малость отдающей затхлостью воды. Поил понемногу, ни капли не пролилось мимо. Напившись, Бартош издал низкий звук, и десятник отодвинул кружку, поставил на скамью рядом. Сел на противоположный ее конец, по левую руку. Настойка действовала не сразу. Понемногу рыцарь ощутил, как удары сердца становятся мягче, а боль слабеет. Голову накрывало сонным туманом, и не разобрать — от усталости или от мака. Петр все не шел. И в молчании, которое Индржих не прерывал — на удивлении уютном, — мысли вились ровным потоком. — Ты будто бы не рад, что согласился урядником стать, — произнес наконец Бартош. Все ниточки, которые до этого он осторожно нащупывал — в действиях, выражении лица, словах, — сплелись в эту фразу. — Нет, я… я рад, — в голосе не хватало уверенности. Индржих оперся локтями о колени и склонил голову. — Просто, знаешь… Я согласился, а когда до вас дошел… Сам не понял, как согласился. Бартош многого не знал о прошлом бывшего гетмана. Но был уверен — он никогда не залезал в политику. Со всеми интригами, верно, дело имел его пан, оберегал слугу от их омутов. Знал ему цену, а потому близко не позволял подступиться и увести прочь. Прямо как когда-то самому Бартошу. И теперь бывший гетман остался беззащитен перед ловцами человеков. Следовало дать хотя бы простейший инструмент, чтоб защититься. — Пан Тлукса — бывалый воин, но бургграфом не станешь за боевые заслуги. Он опытный политик. В Италии я подобному служил, они речью орудуют, как ты — мечом. Так что слушай внимательно, о чем говорят, но спрашивай себя, зачем эти слова сказали. Следи, что чувствуешь. Чем сильнее в душе отзовется, тем охотнее сделаешь, что от тебя хотят. Всегда помни, чего хочешь ты сам. Он мог бы долго рассказывать, как хитрыми уколами и уловками мессер Фоскари склонял на свою сторону даже самых опытных переговорщиков. Искал к каждому подход. Одного подкупал лестью, другого — аргументами на грани с ложью. С третьим прикидывался богобоязненным и плел кружево молитв на латыни. Это восхищало, поражало и ужасало одновременно. — Думаешь, он мне зла желает? — напряженно осведомился Индржих. — Что ты. Он желает лучшего для себя. Самых умелых бойцов, самых опытных командиров. Готов за это платить и скажет все, что хотят услышать. — Говоришь так, будто сам успел с ним пообщаться… Смолчать, скрыть, утаить? К дьяволу. Уж намолчался. — Успел, — Бартош уперся спиной в стену и закрыл глаза. Дремотная невесомость притупляла боль и чувство вины. — На свадьбе пана Бейдржиха. Говорили недолго, но я сразу понял, с кем имею дело. Почти слышал, как ворочаются мысли в чужой голове. Коморник погиб в апреле, свадьба прошла в мае, на дворе стоял июнь. Позволил Индржиху догадаться самому. — Он тебя спросил о переводе, — пробормотал десятник. — Ты отказал. — Я не мог тебя отдать, — вырвалось помимо воли. Уже произнося, Бартош осознал, как звучало — открытой раной. И добавил, прикрывая завесой оправдания: — Не имел права. Лишь временно командовал, а договор ты заключал с паном Петром. Но теперь, когда всем заведует Парцифаль, решение осталось за ним. И за тобой. Индржих низко прогудел, но ничего не сказал. — Я считаю, — добавил пятидесятник, с трудом разлепляя веки, — что ты поступил верно. В Карлштейне обеспечат всем, что пожелаешь. Об одном жалею — забыл предупредить, что пану Тлуксе ты интересен. Тогда б, может, ты и раньше перешел. Вот за это… — Извинишься — врежу, — призрачным эхом раздалось рядом. Бартош ответил неровным смешком и смолк. Пожалуй, больше и нечего сказать, кроме извинений. А их слышать не желали. Он бы продолжил молчать, но, к счастью, Индржих был любопытен. — Расскажи, кому служил? — негромко спросил десятник. — Говоришь, опытный политик. Высоко сидел? — Мессер Франческо Фоскари, — мягко излилось чужое имя. — Великий любитель поэзии Петрарки. Сидел, как говоришь, высоко. Когда я его встретил, он был вхож в совет сорока знатнейших в Венеции… И с каждым годом восходил все выше, обретал все больше власти, пока богемский мечник охранял его покой. Интересно, чего он успел достичь сейчас? В одном Бартош был уверен — бывший господин все так же яро радел за благо республики. Сражался за нее как лев, используя все способы. Вдали от ореола восхищения, который ослеплял, рыцарь осознал, что мессер не всегда поступал честно. Весьма мудро не говорил о том слуге, которого нанял в первую очередь за безупречное следование рыцарским идеалам. И теперь Бартош понимал, отчего. Он больше не был тем, кто мог бросить камень первым. Встретились при Падуе, изъездили Италию от Милана до Неаполя и плавали торговыми кораблями на Крит. Выходили на карнавалы, посещали службы, но чаще всего, конечно же, дворец дожей, где Бартош немало времени провел, задремывая в ожидании господина. Беседовали о поэзии и философии сначала на латыни, позже — на венецианском итальянском. Можно даже сказать, невзирая на разницу происхождений и положения, дружили. Рассказывая, Бартош улыбался, и в душе разливалось тепло, а сонную, малость хмельную голову кружило. Сам слышал, как от одних воспоминаний речь обретает плавность, свойственную иному языку. — Звучит так, будто… — в промежутке между рассказами, что становились все обрывистей, протянул Индржих, но смолк, не продолжив. — Будто что? — рыцарь повернул голову. — Ну… — взгляд темно-синих глаз ускользнул. Голос звучал смущенно. — Неважно… — Мы не были любовниками, если ты об этом, — отмахнулся Бартош, забывшись. Укол боли снова напомнил, зачем держался за локоть. — Но уважали вкусы друг друга. Он не запрещал приводить мужчин, я не мешал слушать пение безусых мальчиков. К тому же, отношения с господином — не лучшая затея… Спохватившись, прикусил язык. Но уже выскользнуло. Пока размышлял, как сгладить и продолжить, Индржих тяжело обронил: — Да. Как камень в воду. И больше ничего не сказал. Меньше всего хотелось тревожить воспоминания о его отношениях. Хоть как-то о них упоминать. Забылся, размяк от разговора… Но что значило это «да»? Просто согласие, что сложно и опасно? Или сам о чем-то сожалел? Бартош знал, что никогда не станет спрашивать. А потому выбрал молчать, хоть молчание и потеряло изначальный уют. Не мог представить, насколько глубока рана от потери кого-то, кого любил шестнадцать лет. Лучше молчать, чем бередить такое. Спасло, что цирюльник все-таки пришел. Ну, как, пришел. Сначала они услышали ругань, потом ввалился, едва стоя на ногах, мужчина — его тащил на плечах Петр. — Чтоб я тебя… потрох коровий… еще раз вытаскивал, — пыхтел он, затаскивая мужчину внутрь, весь красный и потный. — Нажрался до визга поросячьего… мать его в два кулака люби… — Мгрх, — ответствовал цирюльник. Солома и грязь в волосах, вонь пива от одежды говорили, с каким трудом его вытащили из блаженного забытья. Пламя факела трепетало в опасной близости от головы. Индржих вскочил навстречу и схватил под вторую руку. Усадил на скамью напротив пострадавшего, под развешанными инструментами. Пока Петр дышал открытым ртом и обтирал лицо, десятник взял кружку с остатками воды и вылил пьянчуге на голову. Цирюльник мотнул головой, заморгал. — Че делаешь, — буркнул он и обтер лицо рукавом. — Ты кто? Тя поломали? — Его поломали, — десятник взял его за плечи и уставился в глаза. — Разберешься? Мужчина снова издал утробный звук, похожий на согласие. Но позеленел. Индржих едва отодвинулся, прежде чем цирюльник сложился пополам, извергая изо рта вонючую жижу. — Иисусе, — вздохнул Бартош. — Я лучше сбегу, чем ему в руки дамся. — Сам тебя перемотаю, — прошипел Петр, распрямляясь. Вставил факел в держатель на стене. — Но с этого забулдыги надо ключ от шкафа снять… — Он его запереть забыл, — предупредительно брякнул Индржих. Слишком быстро и безразлично. Бартош смолчал. Странным, почти приятным казалось разделить на двоих этот маленький, грешный секрет — как подчиненный взломал замок у шкафа. — А ты уж и пошариться успел? — оскалился брат. Вздернул цирюльника на ноги и поволок вглубь, не обратив внимания, что одной ногой тот повел за собой из лужи. — Вынимай… курва… повязки… Индржих сноровисто сунулся в шкаф, пока Петр отволакивал пьяницу в его покои. Бартош резко выдохнул, изгоняя из носа едкий запах. — Я б священника позвал, какой с костями обращаться умеет, но так до утра проваландаемся, — с такими словами вернулся брат и склонился, протянув руки к гамбезону. Стал расщелкивать пряжки. — Сильно больно? — Уже нет, — пятидесятник скосил взгляд вбок. — Маковая настойка нашлась. От Петра пахло потом, шнапсом и глухим, на грани с вонью, терпким запахом, будто от дикого зверя. Гамбезон он сбросил сноровисто, пояс сдернул в пару движений. Хоть и действовал осторожно, но руки тряслись — от усталости, напряжения, остатков хмеля. И потому совсем малость, но плечо простреливало. Рыцарь морщился. Индржих присел на скамью рядом. Теперь между ними появилась не только опустевшая кружка из-под воды, но и ворох ткани. — Так, потихоньку одну руку… Молодец, вторую… — приговаривая, Петр взялся снимать нижнюю рубаху, но, как ни пытался, без боли не вышло. Бартош зашипел сквозь зубы. — Вот и все, не рычи на меня, дылда. Нижняя рубаха легла на скамью. Брат присел на корточки и вперился взглядом в пострадавшую ключицу. Протянул руку, но прежде, чем успел коснуться, перехватили за кисть. — Не трогай, хуже может стать, — тихо попросил Индржих. Петр смерил мрачным взглядом сначала кулак на своей кисти, а потом десятника. — А ты, жук навозный, цирюльником заделался? — Петр выдернул руку обратно. — Чтоб понять, сломалось или нет, надо пощупать. — Ни я, ни ты тут не цирюльники, так что проку щупать? — десятник опустился со скамьи и сел рядом с братом. — Наше дело — перевязать, чтоб кость не двигалась. А потом уж сам кому покажется, как сможет. — Если поломанное вовремя не вправить — худо будет, — проворчал Петр, смотря исподлобья. Индржих вздохнул и перевел взгляд на ключицу. — Верно говоришь, — согласился он и коротко кивнул в сторону пострадавшего. — Но ты посмотри внимательно. Он сколько уже тут сидит, а до сих пор не взбухло. Не торчит. А значит, и на место ничего ставить не надо. Он говорил, вглядываясь в обнаженное плечо. Слишком большим искушением было смотреть в глубину его глаз и наблюдать за выражением лица. Не думать, не слушать, просто смотреть, как вместо напряженного внимания разливается облегчение, и грозовая лазурь светлеет, а морщины на лбу сглаживаются. Из-за двери в покои цирюльника донеслись глухие звуки — мужчину снова вырвало. И как-то нехорошо, подозрительно забулькало. Чертыхнувшись, брат подскочил и метнулся на звук. Из-за двери раздались богохульства и возня. — Давай я помогу? — предложил Индржих, указав ладонью на повязки. — Похуже, чем цирюльник, но перевязывать умею. Пятидесятник молча склонил голову. Отдаться подчиненному звучало куда лучше, чем иметь дело с братом, у которого тряслись руки, или тем более цирюльником, которому бы дай Господь дожить до утра. Индржих взялся за мотки ткани. А затем принялся сноровисто обматывать ими — так, что легли крест-накрест поверх груди и спины, обхватив под мышками. Движения, хоть и скорые, не причиняли боли, и мысли стали уплывать от тепла рук. Бартош дышал ровно, запоминал запах — горько-сладкий, исходящий не то от ткани, не то от чужого тела. Звучали слова, негромкие, мягкие: — Покажись знающему человеку, чтоб точно сказали, сколько ходить в повязке. Неделю-другую лучше рукой не двигай. — Что, вообще? — от такой новости Бартош выплыл из дремотной неги. — Никак? — Никак, — отрезал Индржих посуровевшим голосом. Такого пятидесятник не слышал с того самого времени, как распекали за ошибки в командовании. — Сейчас будет больно. Бартош успел набрать воздуха, прежде чем повязки натянули, разводя плечи. — Porco Dio, — вышло вместе с болью, пронзившей руку от локтя до шеи, — spalla maledetta… — Да-да, — буркнул Индржих, мотая повязку дальше. — Согласен. — Итальянскому… выучился? — вышло сквозь зубы. Пульсируя, боль медленно стихала. Белизна перед глазами отступала. — Помилуй, ты будто первый, кого я перематываю. Дай догадаюсь, курвой назвал меня? — Плечо… — Ну-ну, — хмыкнул бывший гетман. — Учтиво. Из-за дверей в покои цирюльника вышел Петр, его лицо источало глубочайшее омерзение. Рукава были закатаны по локоть, руки измазаны. Подошел. Молча посмотрел, как Индржих копошится за спиной, завязывая узел. Глянул на свои руки. В лицо Бартошу, которого воротило от тошнотного запаха. — Неженка чертов, — выплюнул брат и пошел прочь, оставив все в руках Индржиха. Хоть и был он своенравным и ершистым, но к голосу разума прислушивался. — Придурок носатый. Недоумок безголовый… — Благослови тебя небо, — откликнулся Бартош с облегчением. Тем временем Индржих перекинул через здоровое плечо еще один моток ткани, и подвесил на него левую руку, согнув в локте. Едва заметная боль, непрерывно тянувшая до того, прекратилась. Продолжая бурчать оскорбления, Петр вернулся, стряхивая с рук капли воды. — Давай уж хоть одену, — вздохнул брат и взялся за нижнюю рубаху, лежавшую на скамье. — Раз с повязками помогли. — Давай, — уступил рыцарь. Петр себе места не находил, следовало дать ему хоть какую-то возможность позаботиться. Так он бы успокоился. Теперь, когда плечи были расправлены, а вес локтя ушел в повязку, даже неловкие движения, которыми брат напяливал, расправлял рубаху, не причиняли боли. Индржих копошился рядом: убирал остатки повязок, прикрыл дверцы шкафа. Уставился на лужу рвоты, но не стал прикасаться. Оно и правильно, пусть бы с ней дело имел виновник или хотя бы слуга. Петр успел надеть рубаху, подвязать пояс и даже защелкнуть пару пряжек гамбезона, когда цирюльник снова стал задыхаться. — Да курва мандоглазая, куда из тебя лезет! — злобно взвыл брат и вскочил на ноги. — Тебя подождать? — окликнул Бартош, провожая взглядом выметнувшегося прочь Петра. — Нет! Срань Господня, я тут на всю ночь застрял, — прорычало из-за распахнутой двери. — Ненавижу, придушу эту мразоту утром!.. И столько искренней боли звучало в голосе, будто сам ни разу так не нажирался. Подняться оказалось непросто. Не только потому, что маковая настойка и сонливость дурманили голову, тяжелили тело. Но и потому, что не хотелось уходить от заботы, которую даровали так легко. Запоздало подумалось, что мог бы притвориться, будто ноги не держат. Тогда бы его поддержали. И он снова получил бы прикосновения, простые, безыскусные, не содержащие ни намека на желание, но, пресвятая Дева, он так истосковался по теплу…

***

Совсем стемнело. В глухой ночи слышался лишь треск факелов, шаги одинокого стражника по стене крепости, да где-то внизу, в долине, ухали совы. Цикады едва стрекотали, их звон разносился под ясным, звездным небом. От прохлады по телу бежала дрожь. Скрипела пыль под ногами, когда они пошли рядом прочь со внутреннего двора. Индржих молчал вплоть до Воршилки, где кликнул стража наверху и попросил открыть ворота. Равно как молчал и пятидесятник. В голове стыла глухая тоска. Сейчас, когда разобрались с плечом, мысли снова вернулись к тому, что уже послезавтра Индржих уедет. Могли бы они видеться? Конечно. Скорее было бы сложно никак не пересечься. Служить в соседних землях у господ, которые хорошо общались друг с другом, значило встречаться в боях, на совместных охотах, доезжать с визитами в соседний замок. Если так подумать, то все походило на год, когда Бартош служил у пана Петра, а Индржих — у пана Птачека. И, вероятнее всего, виделись бы они примерно так же — никак. — Бартош, — оклик вырвал из тоскливых размышлений. — Я все думаю, почему ты на ристалище достойно не сражался? Стоял, будто до меня дела не было… Вот почему обиделся и бил все сильнее с каждым ударом. Пожалуй, и впрямь выглядело, будто Бартош потерял интерес к сопернику. Почему не мог оставить вопрос при себе до завтра? Когда б очистилась от хмеля и дурмана голова, и, выспавшись, пятидесятник бы придумал что-то ближе к правде, но не столь откровенное, как: — Расстроился. Индржих издал горловой звук, но никак его трактовать было нельзя. Слово пошло как первый опавший лист, за ним посыпались еще: — Хорошо, что тебе нашлось место получше. Но с кем на ристалище теперь стоять? С другими десятниками? Они вполовину так не интересны. А книги обсуждать? Не с Линхартом же, у него в одно ухо влетает, из другого вылетает. С Парцифалем можно беседовать, но с ним порой так тягостно, ровно на службе в страстную седьмицу… К чьему голосу прислушиваться, когда вышел из боя? На ком отдыхать глазам? Может, по отдельности Бартош и сумел бы найти в окружение такого же умелого бойца, внимательного собеседника, приятного взгляду мужчину. Но он решительно не мог представить, как бы все это могло собраться в одного иначе, кроме как в случае Индржиха. Безусловно, видел примеры, что в Богемии, что в Италии, однако недосягаемые, будто птицы в небе. Здесь же оба говорили на одном языке, служили в одном отряде и даже имели, о чем пообщаться. Не говоря уже, что мужчина по меньшей мере не донес бы за предпочтения в постели. По большей — и сам когда-то почти ее с ним разделил. — Останавливать не буду, — подвел итог Бартош, — но счастье изображать не стану. Разделавшись с чистосердечным признанием, ускорил шаг. Частично — чтоб успеть дойти до казармы раньше, чем гул пьяных голосов, которые слышал с дороги на Будняны. Но на деле — чтоб скрыть лицо. Его б никто не осудил за такие слова, даже будь они сказаны при свидетелях. Они звучали искренней жалобой человека, который теряет близкого товарища. Но думалось, что десятник легко бы узрел суть. Ее раскрывать не хотелось. Жалости он бы не стерпел. Запнулся, но устоял. Шага не замедлил, хоть и качнулся — непривычно было с одной рукой, увязанной к телу. Индржих нагнал и взял под правый локоть. Не притягивал к себе, просто чтоб поддержать. — Я тоже немало колебался, когда пану Здеславу ответ давал, — буркнул он. — Спросил, смогу ли видеться с прежними товарищами. Он разъяснил, что да, и каким образом. Трогательно. Но Бартош представлял, каково это — оказаться в Карлштейне, среди тех, кто ровня и выше. Знатных, образованных, умелых. Там не станешь срываться, тратить время, силы, чтоб с кем-то видеться, когда достаточно выйти в обеденный зал для компании на вечер. — Я все добро, которое ты мне сделал, помню, — продолжил Индржих, — и другом твоим быть не перестану. Конечно, сейчас он думал так, и потому звучало искренне. Подпитывал надежду… Не успели дойти к воротам казармы до тех, кого услышали издалека. Компания — дюжина, полторы, — шла по дороге, горланя песню. Пьяные, веселые, они не смотрели по сторонам. Но все же Индржих потянул за локоть, останавливая. С локтя ладонь прошла по руке, выше, легла на плечо. — Пропустим, — пояснил десятник, удерживая, не давая идти дальше. — С них станется случайно толкнуть, тебе это повредит. Единственным, что ему сейчас и впрямь вредило, было то, как грела ладонь. В ночной прохладе ее тепло ощущалось особенно остро. Мутило мысли, которые и без того путались, туманило разум. Хотелось представить, как ладонь уходит дальше — на загривок, приобнимая… Когда последняя троица солдат всосалась в ворота вместе с невразумительным спором, они двинулись дальше. И тепло пальцев не вернулось к локтю. Вместо того Индржих коснулся промеж сведенных повязкой лопаток — прямо как до того, по дороге в замок, его вел брат. Но прикосновение ощущалось иным — от него разошлись мурашки. И не выходило понять, только ли от того, что самому Бартошу хотелось видеть его иным, или потому что оно и впрямь отличалось. — Я буду приезжать, — пробормотал десятник. Они пошли дальше. — Надо ж проверять, не набедокурил ли ты в командовании. — А если буду, — вырвалось с кривой ухмылкой, — обратно перейдешь? — Нет, — раздался спокойный ответ, — на бой вызову и отделаю. Бартош рассмеялся. Как обычно — неслышно. Снова заныло в кости, но он с этой болью уже свыкался. — Буду готов. Выйду с копьем. — Копье против меча? — задумчиво переспросил десятник. — Было бы интересно. С чем еще управляться умеешь? — Кинжалом хорошо владею. Дубиной — при необходимости. Полиаксом довелось орудовать… — Поли… Алебардой, что ли? — Не совсем… Они прошли по двору казармы — в столь поздний час почти пустой, лишь у дверей кухни гудели некоторые из тех, кто только что вернулся. Поднялись по лестнице — на тот этаж, где в отдельных комнатах ютились командиры. Прибыв из Пражского Града, Бартош из милости бургграфа ночевал при замке, однако в эту ночь, как обычный гость, разместился в казарме. Не на общих нарах — и то хорошо. С каждым шагом вверх по лестнице и вдоль по коридору нарастало болезненное любопытство. Его неотступно провожали, хотя могли бы распрощаться на входе во двор. Вручить факел и отправиться восвояси, спать. Но вместо того выбирали идти рядом, следить, чтоб не споткнулся, освещать дорогу. Болтать про оружие. На язык лез вопрос, который все сложнее становилось удерживать. Когда же Бартош отпер дверь в покои, а Индржих зашел следом, пятидесятник не выдержал: — Теперь что — раздеться поможешь? Со смешком, надеясь, что дрожь в голосе не будет заметна. — Помогу, — Индржих прикрыл дверь и установил факел в держатель. Обмотка на нем почти истлела, но света давала достаточно, чтобы видеть, как уверены шаги десятника, подходящего ближе. — Оруженосец твой третий сон видит, к чему будить… Он так заигрывал или действительно не понимал, как все выглядит? Оставаться наедине глубокой ночью, предложить раздеть. Искуситель. Ему бы знать, какими мыслями пьянило голову в полумраке. Отчаянно хотелось верить, что поэтому закрыта дверь. Что не он один разбит мыслью о предстоящем расставании и напоследок хотел бы оказаться ближе. Насколько вообще возможно, когда у одного из них зафиксированы плечи и подвязана рука. Индржих что-то говорил, пока протягивал руки к пряжкам гамбезона. Кажется, о том, как давно никого не раздевал, аж непривычно. Задумался вслух, когда это происходило в последний раз. Бартош слушал щелчки пряжек и смотрел на десятника перед собой, едва дыша. Дьявол бы побрал эту синеву глаз и травянистый запах пота. Хотелось склониться навстречу и уткнуться носом под скулу, вспомнить его вкус. Познать заново. Удерживало призрачное сомнение, что Индржихом действительно движут чувство вины перед покалеченным да дружеская приязнь. Но куда сильнее скреблись тоска и понимание, что ближе, чем сейчас, им вряд ли стать. Решил — в тот же миг, когда возьмутся за пояс и нижнюю рубаху, он сразу же… Сквозь пелену мыслей услышал, как гаснут слова. Все это время не отрывал взгляда, и потому отчетливо увидел, как замедлились, а затем остановились движения. Мелькнул всполох страха — неужто ошибся? Но, всмотревшись в чужое лицо, Бартош похолодел. Оно ничего не выражало. Неподвижные глаза, казалось, и вовсе не блестели. Индржих замер с руками на узле пояса. Единственным, что выдавало жизнь, осталось дыхание — неглубокое и редкое. Бартош уже видел подобное зрелище. Оно привело в чувство лучше любых слов и сомнений. Индржих утонул в воспоминаниях, он был не здесь. Не с ним. Горестно было на это смотреть. И страшно. Бартош уже свыкся, как Индржих улыбается, оживленно говорит, спрашивает о чем-то. Казалось таким далеким время, когда он сидел, подобно изваянию, и смотрел, не моргая, пустыми глазами. Снова увидеть эту краткую смерть вживую и понимать, что сам тому стал виновником… Окрепшей рукой Бартош взял десятника за плечо и развернул от себя. Вышло легко — тот безвольно переступил, качнувшись. — Ты на ходу спишь, — произнес пятидесятник, тщательно контролируя голос. И все же получилось сдавленно. — Иди, отдыхай. Я справлюсь. — Я не, — промямлил Индржих, но, к счастью, не стал сопротивляться. Когда Бартош подтолкнул прочь от себя, он сделал шаг. Второй. И, сонным движением подцепив тухнущий факел, вышел прочь, забыв прикрыть дверь. Ни томления, ни тоски, ни нежности. Одна лишь маковая горечь осталась на языке. Сглотнув ее, Бартош потер пальцами лицо. Сжал, чувствуя, как они впиваются в лоб, под глазницей, скулой. Шагнул к кровати и лег, не раздеваясь. Укрыв глаза ладонью, надеялся, что сон погасит боль.

***

Из распахнутого окна доносились голоса десятников и солдат. Они прощались. Желали удачи. Прислушиваясь, Бартош едва ли замечал движения священника, который разматывал повязку, что держала плечи. Левая рука безвольно висела. Ткань успела провонять за день переезда от Карлштейна обратно в Пршибрам, за ночь. От нее уже не пахло ничем, кроме пота. Настала пора менять. Когда тонкие, почти прозрачные пальцы коснулись ключицы, прострелило болью. Бартош стиснул зубы и зажмурился. В ушах заколотилось, глуша оклики и пожелания. — Кость не переломилась, — озвучил священник, и боль отступила, оставив расходящиеся по телу отзвуки. — Но во избежание беды повязку носите месяц-другой. Читайте псалмы Отцу нашему, чтоб направил вас на путь скорейшего выздоровления… Монотонно перечисляя, какой пост блюсти, какие молитвы читать, как обращаться с поврежденной рукой, священник накладывал повязку. Его прикосновения казались невесомыми, но вместе с тем жесткими. Будто не человек трогал, а приспособление. В дверь стукнули. — Это я, пан Бартош, — раздался голос Линхарта. Звучал он простуженно — сипло, низко. — Могу войти? — Войди, — выдохнул рыцарь. Повязку натянули, снова разводя плечи в неудобное, но необходимое для излечения положение. — Я все передал: вино завернул в тряпицы, как вы и велели, яблоки сушеные не трогал, — отчитался оруженосец, зайдя в покои. Кашлянул, потирая горло. — Книгу в руки отдал… — Молодец, — вот перечислять все было отнюдь не нужно. Особенно в присутствии священника, который мог догадаться, откуда взята книга. — Отец, расскажите юноше, как повязки накладывать. С сегодняшнего дня он этим займется. — Конечно, пан, — прошелестел священник. — Подойдите, господин. Смотрите внимательно. Вот сюда надобно уложить начало перевязи, затем протянуть на плечо… Бартош не слушал. Мыслями он находился там, во дворе, где вслед кричали на прощанье. Угасло цоканье копыт. Понемногу замерли голоса и мысли. Он жалел, что не нашел сил попрощаться. Но еще сильнее радовался, что нашел предлог этого не делать. Неразумно, глупо надеялся: что не озвучено, то не произошло.

***

Такого с ним не случалось, пожалуй, с самой жизни в Праге. Непостижимо и удивительно, но тем утром Бартош обнаружил себя в одной постели с женщиной. Юная и гладкая, она сопела, подложив ладонь под щеку и уткнувшись носом ему в бок. Одеяло прикрывало ниже плеч, но мужчина ощущал ее наготу. Темные, кудрявые волосы мягким ореолом опутывали плечи. Она походила на росистый цветок, сорванный накануне, не успевший увясть, но налившийся сладостным ароматом. И сейчас, в свете первых лучей солнца, Бартош решительно не мог понять, как он умудрился, судя по всему, с ней переспать. Он осторожно повел головой и от глухой тяжести понял — немалую роль сыграл хмель. Ожидаемо. На неделе в городской пивоварне варила семья Куклеша, а Бартош слышал на прошлом ужине, как Суровец их нахваливал. Решил попробовать. Помнил, как шел в корчму «У розы» — ближе, чем «Староство», — а вот что дальше… Дальше взгляд скользнул на стол. Там обнаружилось нечто удивительное — лютня. Насколько Бартош знал себя, он бы не стал приобретать подобный инструмент. Музыкой предпочитал наслаждаться в чьем-то исполнении, а не своем. Смутно зацепилось в памяти, что в корчме играли менестрели. В том числе эта девушка. Нахмурившись, Бартош пытался вспомнить дальше. Что он делал, что говорил? Однозначно, пил. Наслаждался вкусом напитка — и впрямь оказался так хорош, как говорил Суровец. Шло легко, кружка за кружкой, а музыка звенела и звала. Не помнил точно — это он приблизился и завел разговор? Или она подсела, когда решила отдохнуть? Но был уверен, что они разговаривали. О чем же, о чем… Она напевала французские виреле. Он читал итальянские сонеты. И вместо перевода они смеялись. Это было последним, что Бартош помнил из вчерашнего дня. Как добрались до пршибрамского замка? Что происходило в постели? Получил ли удовольствие? Она — да, иначе б не стала засыпать нагой в незнакомом месте в компании встреченного вечером мужчины. Сквозь похмелье Бартош выудил только одно воспоминание — все происходило при свете лампы. Хоть она и стеснялась, пыталась ее потушить. От догадки едва не подурнело. Неужто все это время он тосковал по женскому телу, и теперь, спустя столько лет, наконец дорвался, да так, что глаз не сводил всю ночь? Господь всемогущий, быть того не могло. Но других объяснений на ум не приходило. Оставалось только поблагодарить пресвятую Деву и вчерашнего себя, что оказался в одной постели с девушкой, а не с симпатичным юношей из их же менестрельной труппы. Он бы мог. Бартош знал, что делать дальше. Давно уже не приходилось, с самой Италии. Проснуться, разбудить, поблагодарить за время вместе, выразить сожаление. Выбрать из вороха причин любую. Улыбаться и быть вежливым. Возможно, поцеловать на прощание руку. После — отправиться в купальню при замке и смыть остатки блуда. Наверное, он слишком громко думал, а может, просто пошевелился, поправляя подвязанную левую руку. Но она вдохнула чуть глубже и потянулась, щекоча волосами бок. А затем, сонно улыбнувшись, открыла глаза. Темно-синие, коварные, как море. Но теперь, увы, он был слишком трезв, чтоб обмануться.

***

Пан Гануш наводил порядок на землях Коловратов — вокруг замков Крашов и Либштейн, — вместе с людьми из Жебрака и Точника. А потому Бартош следил за окрестностями, принадлежащими новому господину. Мелкие тяжбы, разбойники, лагеря беженцев, которые порой слабо отличались от разбойничьих — все осталось на их с Парцифалем плечах. Тот заведовал землями вокруг Жебрака на пару с Ондржеем из Горжовице. Бартош же мотался по окрестностям Пршибрама. В такой жаркий день единственное, о чем мечталось — хорошенько выкупаться. Шла третья неделя, как левая рука очутилась в повязке, и теперь уже перестала болеть. Но начала чесаться, и от жары скрести ее хотелось еще нестерпимее. Так что ни о чем другом не думалось, пока они въезжали во двор пршибрамского замка. Линхарт протянул руку навстречу, помогая спешиться. Священник утверждал, что еще через месяц рыцарь справится с этим сам, и Бартош изнывал от мелких неудобств, которые причиняла такая пустяковая, казалось бы, травма. Никаких лат на руку — только кольчужный рукав. Во время еды — сначала отложить ложку, потом запивать из кружки. Спать на спине. Даже по малой нужде сходить, не упустив до колен брэ с шоссами, уже небольшой подвиг. Их отряд встречали те, кто остался в замке под командованием Йозефа. И сам молодой еврей уже стоял рядом и докладывал, наблюдая, как оруженосец уводит коня. Бартош слушал его вполуха, одной рукой расстегивая пряжки горжета. — …зверье во время жатвы крестьян беспокоило, мы выехали, волков побили, — нудел Йозеф. — Сколько снопов собрали — ваш писец написал, я глянул — вроде бы верно все сосчитано… После горжета настала очередь лат на правой руке — наплечника, налокотника, наруча, — но, Бартош не мог заняться ими сам. Он нетерпеливо огляделся, ища взглядом Линхарта. Тот еще не вернулся из конюшни. — …посланцы приезжали. Из Добржиша, Гостомице, Карлштейна. Я их расспросил обо всем, — Йозеф замялся. — Пан Бартош, вы же не будете злиться, что я гонцу из Карлштейна простой обеспечил? Ему на ночевую жалованья не выделяли, а он задержался. — В ночь приехал? — пробубнил Бартош, дергая пряжку наруча зубами. — Ну, не то чтобы, — почесал затылок десятник. Он косился смущенно: то ли из-за того, что не решался помощь предложить, то ли из-за каких своих мыслей. — Скорее, днем, но… Вы простите, можете у меня из жалованья вычесть, но уж очень интересно Индро про службу рассказал, мы засиделись. Индржих заезжал, пока они ночевали в Горжовице? Бартош выплюнул пряжку и уставился на Йозефа: — Давно уехал? — На час разминулись, не больше, — пожал плечами десятник и втянул голову: — Да, я с ним еще утром поболтал. Но хлеб в дорогу свой выдал! Хотелось выспросить еще. О чем рассказывал Йозефу? Как ему жилось в Карлштейне? С кем общался? Десятки вопросов теплой волной поднялись в голове, но выше всего легло осознание — приехал. Хоть и не самый близкий свет сюда добираться. Еще и задержался почти до обеденного времени — может, потому что думал дождаться их приезда? — Я не стану ничего у тебя из жалованья вычитать, Йозеф, — откликнулся Бартош, опуская руку. Проще уж дождаться оруженосца, чем мусолить завязки. Не настолько он торопился. — Старых товарищей встречаем за мой счет. — Спасибо, — успокоенно выдохнул десятник. — Это вы хорошо придумали, а то он еще заехать грозился. О, и просил спасибо передать за книгу. Говорил, сподручно пришлось. Бартош не удержался от усмешки. Неудивительно. Личный экземпляр «Ius Conradi» — то, что нужно новоиспеченному уряднику и будущему коморнику. Хоть и несколько устаревший, но сборник помогал разобраться в дремучем хитросплетении законов и опираться на что-то большее, нежели личное чувство справедливости. К тому же, писан на латыни, какая-никакая практика языка, надобного для дела. Единственно о чем теперь жалел Бартош — что не услышал благодарность лично. Но, похоже, дело было поправимое. — Здорово слышать, — коротко кивнул пятидесятник. И как ему ни хотелось расспросить Йозефа о госте, он удержался. Не стоило показывать столь явного любопытства к делам бывшего подчиненного. — А с чем приехали из Гостомице? Упоминали Скржипель? — Да вроде бы нет, — сдвинул брови Йозеф. — А почему спрашиваете? — Сестра у меня там, вот и любопытствую…

***

Который день лило, как из ведра, и воздух пропитался душным землистым запахом. Бартош шел по коридорам Точника, оставляя грязные следы. У двери в покои Бейдржиха Коловрата сидела его жена — хрупкая, златовласая Элишка. Она бросила на подходящего рыцаря взгляд и едва заметно кивнула. — Доброго дня, пани, — приветствовал ее Бартош, остановившись. — Не знаете, кого сейчас наш господин принимает? — Гонца из Карлштейна, — прожурчал нежный голос. В его безмятежности слышалась некая тяжесть — словно муть ила, осевшего на дне лесного ручья. — Я к пану Бейдржиху с важным вопросом, поэтому прошу вас зайти после меня. — Конечно, пани, — встал у стены, скрестив руки на груди. Ногам было беспокойно. Как и думал, гонец, о котором доложили, отправился к Бейдржиху. Дело осталось за малым — убедиться, что это тот, кого он ждал. Гануш и Парцифаль уехали на захват замка в Клатови, на юге. Позади оставили малолетних — как Бейдржих, — раненых и тех, кто отказался добровольно. Вроде Бартоша. Поход сулил немалую выгоду в деньгах и славе, и мало кто отказался поехать. Ему, как единственному, кто согласился присмотреть за замком, на время даровали возможность им управлять. И Бартош с огромным удовольствием этой возможностью распоряжался. Он не мешал Бейдржиху, который рвался на охоту даже в дождь. Спал вдосталь. Выделил Линхарту отдельного человека для обучения копью и борьбе в доспехе. Ознакомился с содержимым замковой библиотеки — и отвернулся от богословских трактатов. Но самое главное — распорядился обо всех гостях докладывать незамедлительно. И в такую погоду, пожалуй, единственным, кто согласился бы приехать из Карлштейна, стал новый урядник. Догадка не подвела — из покоев пана вышел Индржих. Те участки одежды, которые находились под доспехами, остались сухими, в то время как с рукавов гамбезона, с волос до сих пор стекали капли. Недовольное, хмурое лицо озарилось при виде того, кто оттолкнулся от стены навстречу. — День добрый, пан Бартош, — чинно приветствовал урядник. Отошел, придерживая дверь для поднявшейся Элишки. — Пани, вы сюда? Она прошествовала, удостоив мужчину легким кивком. Индржих прикрыл за ней дверь. — Дня доброго, карлштейнский урядник, — не получалось сдержать улыбки, да рыцарь и не стал. — Выгнали в такую сырь? — Сам вызвался, — бывший подчиненный пожал плечами. — Надеялся тебя застать. Бартош не стал притворяться в безлюдном коридоре, будто слова не тронули. Он почувствовал, как улыбка становится шире: — Мне отчитаться за месяц командования без твоего надзора? — Брось, — фыркнул Индржих. Как же он был красив, когда смеялся. — Уверен, ты справился безупречно, как всегда. Впрямь так думал или льстил? Не имело значения. Главное, что приехал. — Я б с тобой подольше поболтал, но меня обязали сегодня вернуться, — усмешка Индржиха увяла, и теперь он смотрел скорее виновато. — Пообщаемся, пока я в конюшню иду? Конечно, если тебе охота. — Уверен, что должен сегодня вернуться? Переночевал бы в тепле, а завтра посветлу доехал. — Никак, — коротко отозвался урядник. В сухом тоне слышалось напряжение. — И без того рисковал сегодня выезжать. Прости, больше поведать не могу. Рисковал? Что за сообщение такое направили из Карлштейна в Точник? Но Бартош не собирался выпытывать то, что не следовало знать. Он уважал чужую службу и тем более этого человека. — Тогда не теряй время, — Бартош повернулся и зашагал по коридору, — по таким хлябям в темноте опасно ехать. Коль выедешь сейчас, успеешь посветлу. — Именно, — с облегчением подтвердил Индржих. Он шел следом. — Йозеф рассказывал, как я в Пршибрам заезжал? — Упоминал, — сдержался добавить, что только поэтому и не уехал в Клатови. — Но я бы с удовольствием послушал, как тебе в Карлштейне живется. — Твой брат меня задрал! — нагнав, воскликнул урядник. — Это у вас семейное — на ристалище всех тащить? Слава Богу, ты хоть потом не спаивал! Бартош расхохотался. Да, легко представлялось, как Петр, столь охочий до драк и сражений, тащит Индржиха на бой, а потом — в корчму или обеденный зал. Урядник же не замолкал: — Йиржи из Вальдека, главный коморник, пока простые распоряжения дает. Оповестить, что время уплаты долга подошло, от рихтаржей кляузы собрать. Сначала в Моржину, Лоденице посылали, но я Ванко уговорил смениться деревнями, он к Гостомице ездил. Потому я смог до Пршибрама доехать… Он говорил, и грело сердце слушать живой и звучный голос. Поглядывать то и дело в лицо. — Кормят от пуза, — делился Индржих, — мясо каждый день на столе, пиво, светлое и темное, всегда можно налить. Главный кухарь в кости столько изюма проиграл, что хоть вино настаивай. Я сам ем и с товарищами делюсь. Ванко, кстати, потому навстречу и пошел, за мешок изюма-то… С ним делились жизнью — открытиями, трудностями и приятными событиями. Его не забыли, уйдя со службы, и стремились к новой встрече. От осознания легчал шаг. Они шли по коридорам — мимо дверей, пустых комнат, занятых слуг. По деревянной галерее. Затем путь увел под дождь. Перед тем, как выйти наружу, Индржих замешкался, повернулся, но Бартош без колебаний ступил под струи воды. Шелестели падающие капли, урчал гром. То и дело мерцало в облаках. — Промокнешь же, — крикнул урядник, пробираясь следом. — Обсохну! В конюшне было тихо и жарко. Кони шлепали губами и дремали под стук дождя по крыше. Индржих, встряхнув мокрой головой, ровно пес, пошел дальше. — Как доеду, никакой купальни не понадобится, — буркнул он, подступая к стойлу, из которого выглянула его лошадь. — Не утонуть бы по дороге. — Да ниспошлет Господь тебе ковчег, — Бартош осмотрел поблескивающий в темноте металл в соломе у стойла. — Стража раздела? — Сказали, пан Бейдржих не обрадуется человеку в доспехах, — пожал плечами Индржих и взялся за поножи. Прислонился к ограде стойла, приложил набедренник к ноге и стал протягивать пряжки, первую, вторую. — Как сам-то здесь? Нашел, с кем на ристалище ходить? — С Линхартом, — вздохнул Бартош. Взял второй набедренник и опустился на колено сбоку. Приложил метал к чужой ноге. Поймал недоумевающий взгляд. — Что? Давно пора обращению с оружием обучать, все отлынивал. Ноет теперь двукратно. — Это понятно, — Индржих нерешительно указал на набедренник. — Ты… мне помогать взялся? Руки сами тянулись к нему, следовало занять их хоть чем-то отдаленно приличным. Ключевое слово — отдаленно. — Чем быстрее тебя отсюда выгоню, тем быстрее обсохну, — ухмыльнулся Бартош, работая над пряжками с внешней стороны бедра. — Если недоволен, то лучше сразу скажи. — Я не против, — смущение в его голосе хотелось слушать еще и еще. — Но что с плечом? Тебе не повредит? — Не повредит, — закончив, Бартош взял наруч, поднялся на ноги. — Видишь, руку поднимаю, без повязок хожу. — Вижу, — тихо откликнулся Индржих, протягивая ладонь навстречу. — Я рад, что тебе лучше. — Еще через месяц смогу против тебя выйти, — затянув первую пряжку, вторую, Бартош поднял взгляд. — Что скажешь? Держать за руку — тяжелое, широкое предплечье — ощущалось почти чем-то грешным. Невольно думалось, каково оно наощупь под плотным слоем гамбезона. — Согласен, — прозвучало без промедления. — Но ты не торопись. Лучше пусть заживет покрепче. — Конечно, — подняв второй наруч, Бартош положил его на протянутое предплечье и взялся за пряжки. — Ты ведь нечасто сможешь приезжать. — Я об этом размышлял, — медленно проговорил урядник, наблюдая, как затягивают пряжки, — Не каждый день, конечно, — он прервался, поворачиваясь плечом к рыцарю. Тот приложил наплечник. — Но где-то раз, а может, два в неделю смог бы… — Так за рихтаржей кляузы строчить начнешь. — Не хотел бы, — Индржих сумрачно смотрел перед собой. Непозволительно было спихнуть все усилия по новым встречам на урядника. Тратить столь бесценное внимание Бартош не собирался. Его следовало подпитывать, а не использовать. — Я приеду, — работая над пряжками второго наплечника, продолжил пятидесятник. — Сейчас в Пршибраме дел невпроворот, но в следующем месяце наладится. Обозы с зерном в замок пойдут, им сопровождение понадобится. От пана Бейдржиха слышал, что он хочет на охоты с паном Тлуксой выезжать. Охотник из меня не Бог весть какой, но уж с братом я бы с удовольствием свиделся… — Кольчугу сам надену, — поспешно вмешался Индржих и протянул руку, отстраняя рыцаря от доспехов. Отступив, Бартош наблюдал, как урядник надевает звенящую металлическую рубаху и обтряхивает, чтоб легла ровно. — Петр ждет осенней охоты, — отстраненно произнес Индржих, поднимая кирасу и продевая голову в ворот. — Кабанов хочет погонять. — А ты? — пятидесятник подступил и взялся за завязки по бокам кирасы. — Любишь по лесу ездить? — Лучше б на ристалище остался, — в соломе остались лежать латные рукавицы и шлем. Урядник поднял их и уставился на рыцаря, ожидая ответа. Будто он мог стать иным, кроме: — Вот и я там буду. Бартош верил, что поймут правильно. Ему навстречу протянули руку — и он бы никогда не смог ее отвергнуть. Может, пока что Индржих и не мог ответить на вызов, который хотелось бросить, но еще год назад он едва ли мог улыбнуться. А значит, жила надежда, что можно стать ближе, чем сейчас. Бартош сделал шаг и осторожно приобнял, не касаясь кожей блестящего металла. Почувствовал, как после короткой паузы приобнимают в ответ — мешковато, с правой стороны, рукой со шлемом. Пахло дождем, соломой и, едва заметно, луговой травой. Задержался ровно на вдох. — Доброй дороги, Индро, — рыцарь отстранился. — С Богом. — Спасибо, — урядник надел шлем и отошел в стойло. Вывел лошадь. — Свидимся в августе? — До Преображения Господня приеду, — Бартош прошел рядом, к выходу из конюшни. — Жатва прошла, пора договариваться, сколько зерна замок выкупит. — Добрый повод, — Индржих вывел зафыркавшую лошадь под дождь и уселся верхом. — Буду ждать! Бартош не различал цокота копыт — глушило грохотом дождя и грома. Но ему и не нужно было. Провожая взглядом уезжавшего в грозовые сумерки всадника, он, как наяву, слышал его голос.