СОСТЯЗАНИЕ / Petrus Chrysologus - Thomas / 30.07 - 21.12

На следующий день после визита в Точник Индржих проснулся на чердаке казармы, где обустроил пристанище, с болью в горле. Колотило, из носа текло ручьем. Спустился на кухню, где спросил вина с травами, подогрел в очаге. Выполз наружу, на утреннее солнышко, которое пригревало и сверкало на лужах во дворе. Там же, сидя на скамье, задумался — как быть, что делать. Там он сидел и слушал, как просыпаются солдаты — большую часть из них уже знал по именам. Наблюдал, как уходят на дневной дозор одни стражники, возвращаются с ночного другие — подчиненные Мартина из Лишовиц, товарищи Петра. Ловил краем уха, как здоровается с лошадями конюх, а те всхрапывают и топчут копытами. Кажется, тревога, из-за которой в такой спешке пришлось отвозить письмо, оказалась ложной. Не слышал ни бряцанья оружия, ни торопливых окликов. Мирное утро занималось над казармой. А значит, можно было поболеть. Испросить день-два на излечение, поваляться под одеялом, в потолок поплевать. Как-никак, важное дело выполнял, послание вез в непогоду, когда все прочие, как могли, увиливали и отказывались. Но Индржих утер рукавом мокроту под носом и поднялся на ноги. Первым делом привел себя в порядок: обмыл лицо, прочистил ноздри, выполоскал ночной привкус изо рта. Стричь бороду и волосы было еще рановато — за этим пару дней назад к цирюльнику наведался. Их урядник просто вычесал, вернувшись на чердак, куцым гребнем, который подобрал у замкового рва. Нашел одежку потеплее, несмотря на зной, обещанный летним утром — излишнюю флегму, нагнанную вчерашним холодом в тело, следовало изгонять теплом. Затем, пропуская мимо себя повозки и конных, здороваясь с теми, кого знал — из Ржевнице, Свинаржей, Драгловице, — добрался до замка. Хворь мешала дышать глубоко, и потому пыхтел как вол. Но шел. Карлштейн был целым городом, этот город дышал и жил. В первые дни Индржих плутал в нем, будто в лабиринте. Шел в одну сторону, а выходил в другую. Искал цирюльника, а находил каноника. Все в нем было незнакомо и ново. Теперь же он знал, куда следует направиться. Благо, недалеко. В императорском дворце на первом этаже, в Белом зале, он не нашел коморника. Поднялся на второй — от него шарахнулась служанка, напуганная громоподобным чихом, — увидел там того, кого искал. Пан Йиржи из Вальдека сидел в зале для аудиенций вместе с одним из двух замковых писцов — Велиславом. — Вынь ей и положь десять локтей бархата, — бубнил последний, прихлебывая из кубка. У него недоставало пальцев на правой руке, и было видно, что их когда-то отрубило — неровно, наискось. — Дочери на платье ко дню святого Вацлава… — Вы ко мне, Индржих? — перебил его коморник, уставившись на гостя. — К вам, — просипел Индржих и кашлянул. — Доложиться пришел. — Оруженосец доложил, он твое возвращение видел, — мужчина погладил окладистую бороду, всю источенную белыми нитями. — Можешь сегодня-завтра отлежаться. — А если раньше лучше станет? — Спроси у гетмана Бузко, чем помочь. И, погоди… Йиржи расшнуровал кошель. Велислав потянулся за пером и подвинул к себе свиток, лежавший в центре стола. Скосив взгляд, Индржих различил аккуратные строки на латыни, покрывавшие бумагу, и слова, выходящие из-под пера: «Nunccio in Tochnik». — Два гроша, — протянул монеты коморник. — Истрать на лечение. — Благодарю, пан Йиржи, — поклонился Индржих. Не тратя времени, отправился дальше. Цирюльник — теперь имя урядник знал, звали его Скуда, — был на удивление трезв. Но добудиться стало той еще задачей. Пришлось отлучиться на кухню, где уговорил главного кухаря, Матея, поделиться стопочкой чего повкуснее. И лишь на едкий запах цирюльник сам поднялся с кровати, ведомый носом. Куда проще, пожалуй, было бы взломать замок шкафа, как Индржих уже делал, но не при свете дня, когда в любой момент мог кто-то зайти. Так Индржих расстался с одним грошом — выменял на притирку горчичную и сосуд с травяным бальзамом. Но на том не остановился. Следовало прогреться. Скуда заведовал и замковой баней, однако брал дороговато — три гроша за омовение. В казарме омыться было бы бесплатно, но Индржих опасался, что не выдюжит тянуть ведра из колодца, греть воду — промаялся бы до вечера. А потому побрел в Будняны. Он шел, вслушиваясь в шум набравшего силу после грозы ручья. Забитый нос не различал ни единого запаха, но наверняка лес вокруг благоухал. Потряхивало от озноба, но ощущалось уже легче, чем с утра. Чем больше расхаживался, чем сильнее разгонял кровь, тем меньше одолевала хворь. Как и всегда. Лежать, как пан Йиржи посоветовал, Индржих не хотел — болезнь уходила бы дольше. Пани Анна — та самая, у которой весной закупали овса для коней, — выглянула на стук. Она придерживала рукой подол, полный зерна — кормила кур. Ее муж — кривозубый, коренастый Ванко, — служил урядником при замке, именно с ним Индржих обменялся деревнями, откуда письма забирал. А потому Индржих к ним временами захаживал. Пани знала цену товарам, но торговала всегда честно и в помощи, как добрая христианка, не отказывала. — Пресвятая Дева, Индржих, тебя будто черти всю ночь душили, — сокрушенно вздохнула она, впуская урядника во двор, — Ванко рассказал, как отговаривал тебя ехать в такую непогоду. Послали б кого помоложе да покрепче. А ты! — Пани Анна, могу я у вас в бане посидеть? — Индржих притворил за собой ворота, не давая квохчущим, любопытным курам удрать на улицу. — Я б до купален дошел, да там все спят еще. А я не сдюжу воду сейчас таскать. — Посиди, посиди, — закивала женщина. — Где растопка — знаешь, кресало найдешь, Ванко попрошу воду натаскать. Вкидывая дрова в печь да принимая стопочки самогона, которые сердобольный товарищ предлагал, каждый раз проходя мимо с полным ведром, Индржих смотрел в разгорающееся пламя. Конечно, он мог вчера не ездить. Разумеется, он мог спокойно отлежаться в казарме, дожидаясь, пока хворь уйдет сама. Он мог ждать, и ждать, и ждать, как делал до этого. Но больше не хотел. Так приходил в себя быстрее. И глупое, детское предвкушение от встречи с человеком, который бы похвалил его обучение латыни, успехи на ристалище, освоение в замке, — гнало вперед.

***

Пан Бейдржих Коловрат почтил Карлштейн визитом на Успение. Его знамена — слепящие лазурью, червленью, серебром, — медленно приближались по дороге вдоль Буднян. Урядник следил неотрывно с крепостной стены и дышал полуденным солнцем, пока в груди трепетало предвкушение. Думал, чтоб сойти по стене от колодезной башни, разглядеть поближе, но не стал — побоялся не успеть назад. Да и запыхаться лишний раз не хотелось. Прищурился: верно, блеснули знакомые доспехи, и на спине виднелся щит с известным ему гербом. Задержался немного, провожая взглядом. — Едет, — объявил Индржих, спускаясь со стен во двор к Петру, который притоптывал в нетерпении. — Приполз-таки, сопля итальянская, — закатил глаза мужчина. — Сколько, неделю назад обещался приехать? — Полмесяца, — урядник слушал голоса людей, собравшихся вокруг. Беседовал с братом пан Здеслав, а его жена, пани Эвка, прикладывала платочек к вспотевшему лицу. — Ладно, хоть не пятнадцать лет прождали! — фыркнул Петр. — Помню, как он тогда от Бергова письмо отправил, мол, к Пасхе будет, и как в воду канул… Едет, ушлепок. Конечно, первым въехал не брат Петра, а знаменосцы и пан с женой, их слуги. Но Индржих не следил, как раскланиваются и приветствуют друг друга паны. Он вытянул шею, ища другого гостя. Петр, будучи повыше, первым углядел того, кого ждали они оба. — Слизняк ты виноградный! Иди сюда! Бартош широко улыбался, глядя на брата, сходя ему навстречу с коня. Вручил поводья оруженосцу, схлопнулся с братом в тесных объятьях. Облачком взлетела дорожная пыль. — Сегодня меня бить не будешь? — А надо? — Петр отстранился. — Могу по плечу треснуть, чтоб точно поломалось. Хочешь? — Ох, брось, только до конца зажило… — пятидесятник бросил взгляд за спину брата. Искры, и без того гулявшие в карих глазах, затлели вновь: — Индро, и ты здесь! — Дня доброго, Бартош, — урядник склонил голову в приветствии. Смутными, противоречивыми желаниями свербело в груди: вроде хотелось и дать время с братом, понаблюдать, как общаются друг с другом — тепло, непринужденно, как всегда. А с другой стороны, и самому хотелось отнять этого внимания для себя, хоть он больше и не был подчиненным. Но был же другом, верно? — Как добрались? — Спокойно, но я весь вспрел, — честно признался рыцарь. И впрямь — лицо у него все блестело. — В такую жару чем ехать, лучше с книгой посидеть… — Да ты червь книжный, — заворчал Петр и, притянув брата за плечо, заворошил в волосах пятерней. — Рассасывайтесь с панскими делами поскорее, да идем на речку, охладишься. — Cielo, — с недовольной миной Бартош взялся за кисть, трепавшую волосы, и убрал с головы. — Что ты наделал… Непривычно было видеть его, всегда столь аккуратно укладывавшего прическу, всклокоченным. Индржих не удержался от усмешки, наблюдая, как ехидно лыбится Петр и приглаживает волосы его брат. — Пан Бартош, — позвал незнакомый, низкий голос, и урядник дернулся на него. Но увидел Линхарта, проскользнувшего мимо конюха, уводящего лошадей. — Позвольте помогу с доспехами. Под конец голос снова стянуло в мальчишеский, и паренек прокашлялся. Сам уже по одной пряжке на наручах да поножах растянул, но сперва предложил помочь. Индржих отметил это, пропуская его к господину. — Сейчас. Петр, уймись, — Бартош пихнул брата, снова потянувшего ладонь к голове. — Индржих, а ты как, на реку-то ходишь? — Хожу… — Брехло, — фыркнул Петр. — Когда вы глину для печей там набирали? — Ну ходил же, — пожал плечами урядник. — Его с собой бери, — распорядился Бартош. — Упрется — замани чем повкуснее. Идем, Линхарт. Он ушел следом за оруженосцем. Индржих проводил взглядом, отметив, как рыцарь опять потянулся приглаживать всклокоченные волосы. — Пойду, Собека найду, — буркнул Петр. — Дрыхнет после ночной смены, скотина этакая. А мог бы с паничем этим, Линхартом, заобщаться. — Я покрывала поищу, чтоб было на чем полежать, — кивнул урядник. — И сидра у кухарки выспрошу. — Молодец, — довольно крякнул мужчина и хлопнул его по плечу. — Но ты не торопись. Ему на обед сначала, там языками сцепится, в купальню с дороги пойдет, а там уж ночь, и не найдешь его… Завтра на речку сходим. С утра подловим, не то это трепло еще куда учешет. А пока ты его брось. — Угу, — пробормотал Индржих, смотря в сторону конюшен. Там различал голос пана Шваба. И звучащий ему в ответ голос пятидесятника — столь же приветливый, как и для них с Петром. Урядник отправился на кухню, где выспросил работу — носить вино. Забирал его с кухни при бургграфском дворце, по несколько кувшинов, обвязывал под ручки и нес осторожно в Белый зал. Передавал слугам и успевал бросить взгляд на панское застолье. Как и предсказывал брат, Бартош весь погрузился в общение. По большей части обретался вблизи Бейдржиха, но мелькал и рядом с паном Здеславом, и со Швабом, и с прочими высшими чинами замка. Чуть позже Индржих увидел, как он шел, задушевно общаясь, вместе с братом бургграфа, паном Кунешем, в замковые купальни. Тлела слабая надежда отправиться вместе на ристалище, но погасла вместе с последним заревом. Индржих обозрел покрывала, которые сложил рядом с лежанкой на чердаке, кувшины с сидром, что попросил в обмен на работу на кухне, и улегся спать. Подготовив все к утру, собирался встать пораньше.

***

Пыль вздымалась от копыт всадников и колес телег, что проезжали вдоль Мже. Но Петр вывел на укромный берег под Тржебанью, и там, на песочке у мостков, они разделись до исподнего и занырнули в речную прохладу, пока Собеслав и Линхарт стреноживали лошадей и вынимали из седельных сумок припасы. Солнце едва поднималось над холмами, но в ветре уже чувствовалось дыхание дневного жара. Мже была неширокой и мелкой, но быстрой речкой. Индржих с опаской зашел по пояс, уселся там и стал глядеть, как братья плещутся на середине реки. Петр булькал, будто бобр, борясь с водой широкими взмахами рук, но притом оставался на месте. Бартош отходил вверх по течению, а потом ложился на спину и позволял реке уносить себя ниже, глядел в небо. Проплывал мимо брата и возвращался к берегу, откуда снова шел вверх. От неподвижного сидения в прохладной воде заныли правое колено, кисти, ребра — все старые переломы. А потому, намочив голову и бороду, Индржих вернулся на берег. Кликнул пареньков, и те, сбросив потные рубахи, побежали в речку. Оставшись на берегу, Индржих налил сидр в кружку и улегся на расстеленное покрывало, лениво щурясь в голубизну неба. Бледные облачка проплывали, не задевая солнечного лика. Безмятежно и светло было на душе. Урядник знал, что сегодня им быть здесь до вечера. Пока паны обсуждали планы на осень, слуги прохлаждались. — Это ты так искупался? — зафырчал Петр, выходя обратно на траву. — У берега поссал и вышел? — Я плавать не умею, — откликнулся Индржих, скосив взгляд. Умел, точнее, но не от большой радости. И уж в быстрой Мже плескаться точно не хотел. — Охладился, и хватит с меня. — Научишься, — жизнерадостно заверил мужчина и откинул прочь льняную скатерть, которой накрыли от мух припасы. — Вот следующий раз в воду пойдем, и… Ай, Бартошек, молодец, колбасы выцыганил с панского застолья! А я-то думал, чем так вкусно пахло… Пока Петр уминал колбасу, почавкивая и нахваливая, из реки вылез его брат. Губы, растянутые в довольной улыбке, потеряли цвет. — Студено плескаться, — пробормотал Бартош. Он опустился у их ног, заглянул в глиняные кувшины, оплетенные веревками, понюхал. — Есть что покрепче? — Ты что, — сурово глянул в ответ Петр. — Только сидр. — Да ладно тебе. — У него в мехе при седле всегда шнапсу налито, — без зазрения совести сдал товарища Индржих. — Ах ты паскуда! — в локоть крепко прилетело яблоком. Поморщившись, урядник потер руку. — Мою заначку сдал! Чтоб тебя черти драли сверху, снизу, поперек и пополам! Потирая плечи под влажной нижней рубахой, Бартош отлучился к лошадям. Петр же продолжал беззлобно ворчать и кидаться яблоками, пока Индржих не перестал терпеть и не влепил яблоком в ответ. Получив в грудь, Петр зачертыхался с утроенной силой. Но едой играться прекратил. — Вот так-то лучше, — выдохнул пятидесятник, вернувшись и усевшись обратно. Поинтересовался: — А Собеслав плавать умеет? — Не-а, — мужчина поднялся на локтях и уставился на реку. И в тот миг Индржих первый и последний раз в жизни увидел, как в один миг все волосы на теле могут встать дыбом. А также как столь крупный мужчина может из лежачего положения сразу сорваться в бег, взметнув покрывало в воздух вместе с комьями песка. — Собек, курва! На кой туда вылез?! Приподняв голову, Индржих увидел, как Собеслав плещется где-то посередине реки, и его медленно, но верно сносит дальше. В то время как Линхарт проворно оплывал его кругом, продолжая при этом что-то втолковывать. Но на вопли Петра, ворвавшегося в воду с грохотом бомбарды, оба округлили глаза и забарахтались навстречу. — Вот твой оруженосец его и научит, — подвел итог урядник, ложась обратно. Скосил взгляд, смотря, как прихлебывает из меха, наблюдает за братом и посмеивается — беззвучно, как всегда, — Бартош. — Ты уж прости, что мы тебя в такую рань подняли. Петр говорил, если сразу не забрать, ты потеряешься. — Не потерялся бы, — мгновенно опроверг рыцарь. — Бургграфской милостью до следующего воскресенья тут пробудем. Сегодня и завтра пан Бейдржих на охоту предложил выехать, мне там делать нечего. Он хлебнул из меха в последний раз и закупорил обратно, положил под скатерть. — Тогда завтра на ристалище? — Посмотрим, — неопределенно отозвался Бартош и прищурился на небо. — Хотелось бы по прохладе. Даст Бог, будет дождь, но явно не сегодня-завтра… Он примолк — глушило рыком со стороны реки, откуда Петр тащил за ухо ойкающего оруженосца. Юноша уже догнал господина по росту, но на фоне крупного мужчины все равно смотрелся мальчишкой. Линхарт, весь бледный, шел за ними, но на него никто внимания не обращал. — На мелководье, недомерок! — втолковывал Петр. — На мелководье учатся! Увижу еще раз, что на глубину полез — пристрелю к чертям собачьим! Хоть по-христиански помрешь, а не как мышь в проруби. — Я понял, понял, — скулил Собеслав. — Ай! Мужчина толкнул его на песчаную проплешину. — Сохни, навозник, — процедил он и уселся рядом с братом. Дернул из-под скатерти мех с шнапсом и присосался. — Сидр же вот, — лениво напомнил Бартош. — Бесишь, говнюк, — выдохнул Петр, отрываясь от меха. — Какой, к дьяволу, сидр с этой блохой? Аж руки трясутся… Линхарт тихо переговаривался с Собеславом, потирающим пунцовое ухо. Кажется, втолковывал, как держаться на воде. Индржих не слушал. Он грелся на солнце и ощущал, как глухое нытье в костях и суставах медленно тает. Подступало настроение пообщаться и похвастаться. — Я тут латынь учить начал, — словно невзначай произнес он. — Йозеф говорил, оттоновские статуты тебе в помощь пришлись, — откликнулся пятидесятник. — Как успехи? Отлично, этого-то вопроса он и дожидался! Индржих напряг память и процитировал четко, не дозволяя ошибки ни в одном звуке: — Iudex et princeps iudicent semper mane, numquam post meridiem. — Ох, срань Христова, — заворчал Петр и снова потянулся за мехом со шнапсом. — Зря ты начал, ой зря… — Bene, bene, — одобрительно кивнул Бартош. Поинтересовался: — Ut vales? Нет уж, таким врасплох не застать. Ответ был легким: — Bene. Et tu? — Optime! Quod rogavisti, gaudeo! — бодро отозвался Бартош. — Ad sororem meam ivi, et tibi salutat. Индржих поспешно спрягал слова между собой. В целом он понял, что ему сказали. Поблагодарили за вопрос — хоть, чтоб это понять, и приложил усилие, — поделились, что ездили к сестре, и та передала привет. Но даже просто прокрутить слова в голове, составить перевод заняло время. Требовалось подобрать какой-нибудь ответ. Что-нибудь вроде «рад слышать»? Нет, это бы прозвучало слишком вторично, словно он пользуется словами собеседника. Может, «привет и ей»? Петр, бурчащий под нос невнятные ругательства, мешал сосредоточиться. А Бартош не закончил. — Nos ad diem Sancti Venceslai convenire invitavit, — продолжил он говорить. И так легко, будто с детства только на латыни и общался. Если б не приходилось ловить каждое слово, складностью речи можно было бы наслаждаться. — Visne nobiscum iter facere? Тут урядник и по отдельности далеко не все понял, а вместе фразы смешались в кашу. Святой Вацлав, приглашение, сделать путь? Индржих наморщил лоб, зашевелил губами, мысленно повторяя неясные слова, лихорадочно собирая смысл воедино. Но потом краем глаза углядел, как смотрит пятидесятник: безоблачно и весело. Да он издевался. — Петр, — повернул голову Индржих. — Давай его утопим. — Я о том же думал! — восторженно ощерился мужчина. — За что? — запротестовал Бартош. — Я пытался оценить знания! — Умник нашелся, — злорадно прогудел Петр, поднимаясь на ноги. — Идем знаниями булькать… К чести рыцаря, обстоятельства прочитал быстро. Сощурился и проскользнул под рукой брата. Метнулся к реке с прытью, которой кто помоложе мог бы позавидовать, и, пробежав по мосткам, занырнул в воду дугой. Только и замелькали брызги из-под размашистых гребков. — Лови курву! — азартно завопил Петр, кинувшись следом. Урядник же, смеясь, лишь забрел по пояс, наблюдая, как быстро уходит пловец к противоположному берегу. Ни ему, ни Петру не было под силу его догнать, и он этим воспользовался. Но, каким бы скорым он ни был, все равно заскучал бы на другом берегу. Дождавшись, когда Петр накричится вслед и выйдет обратно проверить оруженосца, Бартош неторопливо переплыл реку. Покосился на Индржиха, мирно сидящего в воде и ловящего грудью волны, пошел мимо, на берег. Осталось сделать молниеносный бросок и дернуть за щиколотку, чтобы наконец уронить пятидесятника в реку. Ругательство оборвалось плеском и бульканьем, а Петр торжествующе завопил.

***

Не все из дней, что пан Бейдржих пребывал в Карлштейне, вышло пообщаться. Когда сам Индржих уезжал, когда Бартош общался с панами. — Надо было тебе в Точнике остаться, — пошутил урядник одним вечером, когда дождался пятидесятника на ристалище с особо долгого ужина. — Я б с делом каким туда уехал на эту неделю, мою пропажу и не заметят. Как ты, в настроении сразиться? Двор казармы озаряли закатные лучи. Людей почти не было — большинство предпочло скрыться от жары в прохладных стенах обеденного зала. Лишь несколько молодых солдат чистили оружие и выстругивали стрелы, переговариваясь между собой. Знойный день догорал. — Пускай в животе уляжется, — вздохнул Бартош, садясь на скамью рядом. — В Точнике у меня дел по горло. Пообщаться я бы время нашел, но здесь все одно свободнее, чем там. — Чем же таким тебя там занимают? — Индржих взял кувшин из-под скамьи, бултыхнул. Долил остаток себе в кружку. — У меня под Чески-Штернберком дом остался. На сколько затянется это все, — Бартош неопределенно махнул рукой, — не знаю. На те земли мне путь заказан. А смысл владение держать, доход с него не получая? Пани Перхте написал, что желаю получить залог за ее землю обратно, пока ни слуху, ни духу. Думал, что с паном Алешем Голицким здесь встречусь, уговоримся вместе против нее тяжбу вести. После возвращения из Италии у него имелось достаточно денег, чтобы получить во владения лен. А теперь, когда владения оказались по ту сторону волнений, оставалась власть, чтобы требовать обратно серебро, объединяясь с высокородным шляхтичем. Не то что урядник, чьей головной болью было воспалившееся копыто у коня да протертый до дыр гамбезон. — И что ж ты с такой кучей денег делать собрался? Купальню купишь? — Дельная мысль, — серьезно откликнулся пятидесятник. — Но нет. Другой лен в залог возьму, у Коловратов. — Ты и так им служишь. — Так дом свой будет, не вечно ж в келье при замке ютиться, — терпеливо, будто ребенку, растолковал Бартош. — В любой момент семью пригласить могу, товарищей. Доход, опять же, с земли пойдет. В Дранёвицах вино в замок продавал. Не особо оно было хорошее, к слову… Дом… Пустым, неуютным прозвучало слово для Индржиха. Когда у него был свой дом? Он едва уж помнил, как жил с родителями в Скалице. А при Польне и Ратае его держали не личные стены, а один человек. Он же и был для него домом, а не какая-то земля. — Ну и греховодничать со своим жилищем сподручнее, — все так же по-деловому добавил собеседник. Откровение выбило Индржиха из мрачной колеи, куда стали уползать мысли, и он встряхнулся, вспомнив, с кем сидит рядом. — А уж что я собираюсь хранить в библиотеке, ни один священник не одобрит… — Полно, — пробормотал Индржих, мотнув головой. — Понял я, зачем тебе свои стены. На такое и впрямь грошей отдашь немало. В то время как урядник рассеянно оглядывался, словно едва вышедший из тумана путник, Бартош видел путь. Индржих этому завидовал. И вместе с тем тревожился. Это сейчас, пока их дороги разошлись еще не так давно, они общаются по-дружески, а дальше? Обзаведется домом, продвинется по службе — вон как успешно затесался в свиту Бейдржиха, прямо как когда-то к Штернберкам. И что тогда ему дела до урядника? Только на ристалище или турнирах и будут сходиться. Кого-то умнее в компанию всегда найдет, в окружении шляхты и других рыцарей. Не говоря уже о тех, кто разделит вкусы к грехам. Впрочем, это было неизбежно. Время шло дальше, пока бывший оруженосец, бывший гетман, бывший десятник стоял на месте. И цепляться, удерживая рядом, смысла не имелось. Уж лучше самому ускорить шаг да нагонять. — Я слышал, — разомкнул губы Индржих, — на всех святых бургграф думал турнир устроить. Гонец к Голицкому недавно ездил, вероятно, его тоже пригласили. Так что приезжай, может, и встретитесь. — Про турнир сегодня сказали, — кивнул Бартош. — Но вот про гонца не знал. Спасибо. Он потянулся за кувшином и заглянул внутрь. Цокнул языком. — Держи, — протянул кружку урядник. Пятидесятник забрал ее с привычной неуклюжестью — взялся поверх кончиков пальцев. Прикосновение мазнуло по ногтям, оставив тающее ощущение. — Вода, — допив, разочарованно протянул Бартош. Поставил пустую кружку. — Что, на кухне все пиво выхлебали? — Нет. Но перед боем захмелеть не хотелось бы. — А я после ужина захмелел порядком, — хмыкнул пятидесятник. — Как быть? Чего тогда явился на ристалище? Будто нарочно увиливал от любой возможности сразиться. Открывая рот, чтоб недовольно заворчать, Индржих повернул голову. Вот поэтому и не хотел отставать. Как на него смотрели, с хитрой ехидцей и теплом — ради такого бы попробовал держаться наравне. Ради вечеров с неспешными, поверхностными разговорами, после которых на душе разливалось спокойствие. — Трезветь не собираешься? — тихо осведомился урядник. — Ни за что, — безоблачно ухмыльнулся Бартош. — Вино было славное. Значит, и ему туда дорога. В расслабленность и хмельную негу, в которой так приятно и незаметно летит время. Да и компания, что скрывать, подобралась хорошая. — Схожу на кухню, в кувшин долью чего повкуснее, — поднялся с места Индржих. — Посидим, поболтаем. А ты никуда отсюда не девайся. — Не денусь, — рыцарь откинулся к стене и уставился в небо. — Буду ждать. О чем сегодня им предстояло говорить: о книгах, что помогут в обучении латыни? Об итальянских стихах, которые теперь пятидесятник сподобится перевести? Или о технике тех двух юнцов, что без запала, лениво колотили друг друга тренировочными мечами? Индржих понятия не имел. Но точно знал — он будет наслаждаться этим вечером так же, как и лучшим вином, на которое не поскупится отдать немалую долю недельного жалованья.

***

Так и не довелось им сойтись на ристалище в те дни. Случайно или нарочно так вышло — Индржих не знал, но упущением это все же не считал — и без того хорошо провел время в компании друга. Пора прощаться наступила, как всегда, слишком скоро. Но, хвала небесам, в назначенный срок. В светлое, пасмурное утро то моросил, то переставал дождь. Ветер приносил из долины запах мокрой травы — непогода обещала усилиться. Фыркали кони, звякала броня и гудел голосами бургграфский двор. К Бартошу было не подступиться. Он, как и почти все время, что пребывал в Карлштейне, общался. Со Швабом и гетманом — Бузко из Тмани. Индржих с самого утра вышел на крепостную стену, откуда открывался отличный вид. Оттуда видел как Петр, который пытался пробиться к брату сквозь толпу, махнул рукой и ушел прочь. Наверное, к подчиненным, на стражницкий пост в Воршилку. Так он мог, как угрожал давеча, накричать обидного вслед. Но Индржих знал — не станет, только крикнет что-то вроде: «Ангела в дорогу, дылда!». Пусть голос Бартоша терялся в общем гуле, но его отсюда было видно. Начищенный оруженосцем до зеркального блеска итальянский доспех, яркий чепрак в цветах Коловратов на коне — не удивляло, что его взяли с собой. Он словно олицетворял рыцарскую суть. Не замаранный в солдатской грязи, даже, к удивлению урядника, не поломанный ни разу. Почти. Не чуравшийся политики, ясно видевший в ней цель и уверенно к ней идущий. Было бы странным не уважать такого человека. А когда уважаешь — то провожаешь, хотя бы издалека. Поэтому Индржих стоял, опираясь о зубец, сложив руки на груди и наблюдая за толпой. Подвернув большой палец к ладони, рассеянно оглаживал ободок кольца на мизинце. Ноготь скользил по гладкому металлу. Взмыли знамена, и герольд звонким голосом объявил об отправлении. Отступили провожающие, а гости стали подниматься в седла — кто сам, кто, как жена Бейдржиха, усилиями слуг. Пока Линхарт подтягивался к холке, Бартош уселся в седло без чьей-либо помощи — пусть и в доспехах, но благодаря росту он одолевал высоту проще. Простые, четкие движения человека, привыкшего к верховой езде с отрочества. Индржих испытал отстраненную гордость, осознавая, что этому пану он неизменно надирал зад на ристалище. Не подряд, но больше половины от сходок точно. Сколь ни ученым был рыцарь, как рано ни взял меч в руки, а все равно он, кузнецов сын, оказался лучше. И потому с ним общались. Меньше, чем с благородной шляхтой, но куда больше, чем с любым урядником или десятником. А ну как до коморника дорасти? Тогда не втихую будет делиться слушком, что гонца отправляли, а сядет рядом на пиру, известит как человек, который послание написал. И обсудить им будет больше, чем вирши да владение мечом. Так они друзьями будут не украдкой, а на равных. Что волновало сильнее всего — цель являлась достижимой. Не умозрительное рыцарство, не золотое поместье, а должность. Которой его и так сюда заманили. Замечтавшись, едва не упустил миг, когда Бартош вскинул лицо перед тем, как надеть шлем. Пятидесятник повел головой, осматривая стены и замер взглядом на уряднике. Тогда-то Индржих и очнулся: чтобы поймать короткую, яркую улыбку, отправленную напоследок. Стало тепло, словно от луча солнца. Индржих махнул рукой. Короткий кивок в ответ, и улыбка спала, будто ее не было. Рыцарь надел шлем, взялся за поводья. Направил коня следом за теми, кто проезжал меж ворот. Опустив руку, Индржих помедлил. А потом быстрым шагом пошел вдоль крепостной стены дальше, к колодезной башне. Там он мог спуститься по одной из стен и смотреть на дорогу, по которой должны были уехать гости. Усиливался, отстукивая сердечный ритм по каменным ступеням, летний дождь.

***

В день святого Вацлава многие из урядников и слуг попросились отпраздновать с семьей, и к ним снизошли. Индржих не мог просить о том же и разъезжал все праздничные дни, которые оплачивали сверх обычного. Позже встретился с Петром, который приехал из Скржипеля, и едва сдерживался, чтоб расспросить, как тот отпраздновал. Но Петр, благослови небо его болтливый язык, и так все рассказал. Как Собеслав учил сына Маркеты фехтовать. Как дочурка перепутала все подвязки у доспехов, а Маркета изготовила и передала вкуснейший сидр. Но урядник не услышал главного — что там были Бартош с его оруженосцем. И потому отлегло. Значит, как и предполагал, весь был в делах. Таким его застал Индржих в начале октября, когда приехал в Точник с посланием от пана Здеслава. Свидеться успели разве что мельком, на конюшне, откуда Бартош отправлялся, а Индржих — заезжал. Обменялись парой слов, а затем пятидесятник уехал до конца месяца вместе с оруженосцем и отрядом. Куда-то, где Индржиху больше не было места. И потому холодным октябрьским вечером он расположился за столом в большом зале на третьем этаже императорского дворца и водил по строкам пальцем, читая гекзаметры. То и дело сверялся со словарем. За окном лил дождь, пахло книжной пылью. Теплый воздух с запахом дымка, наполнявший зал из соседней комнаты, не давал совсем мерзнуть. И все равно урядник кутался во все теплое, что нашел. Порой мимо тихой тенью скользил писец. Не Велислав — тот задержался с женой у родственников. Сигизмунд — одинокий, угрюмый старец, скрупулезно заполнявший учетную книгу вместе с товарищем Велиславом. Ему Индржих привез все заметки рихтаржей по продажам дров и зерна в окрестных землях, и Сигизмунд милостиво допустил урядника к библиотеке замка. По первой Индржих пал духом, увидев масштабы книги. «Doctrinale» оказалась массивным, обстоятельным трудом, стихотворная форма которого ни капли не облегчала углубление в латынь. Но, по словам Бартоша, именно эта книга в первую очередь помогла бы ему овладеть другим языком. И урядник намеревался воспользоваться советом. Сколько ни ворчал Петр, укоряя, что забросил тренировки и бои, Индржих полагал, что уж месяц он может выделить на обучение. И теперь терпеливо повторял правила, которым бы подчинил обрывки знаний в голове. Они складывались в многоярусный фундамент, конца и края которому пока что не виделось, будто камни — в собор, что будет строиться десятилетиями. Или столетиями. Ноша казалась неприподъемной, однако он не сдавался. — Как тебя зовут, юноша? Индржих не отвлекся. «Юношей» он не был уж с десяток с лишним лет. Но бугристые пальцы легли поверх страниц, и урядник поднял глаза. — Имя? — повторил писец. — Индржих, пан Сигизмунд. Я вам учет возил, помните? — Помню. Имя запамятовал, — подобно хворосту трещал голос старика. Из-под набрякших век остро смотрели глаза непонятного цвета. — Ты латынь учить взялся по этой книге? — Затем у вас ее и спросил. — К чему она тебе? — Я урядник, — Индржих откинулся на спинку стула и посмотрел в упор. — Мне надобно латынь знать, чтоб в законах разбираться. — Я не про латынь, — сухо отрезал писец. — К чему тебе по этой книге обучаться? — Это грамматика, — урядник ощутил, как истаивает его терпение. Да чего от него хотел этот старик? — Мне ее посоветовали для обучения. — Несчастный юноша, — вздохнул Сигизмунд и убрал руку со страниц. — Этот трактат выдают в университете. А тебе впору читать «Legenda aurea». Ты взялся за кусок, который не сможешь прожевать. Высказавшись, он пошел дальше. Индржих уставился вслед. Совет Бартоша взяться за «Doctrinale» был полезен. Но оценка писца отозвалась облегчением. Это не он такой глупец, а трактат предназначался для тех, кто уже имел хоть какие-то знания. Вряд ли пятидесятник хотел принизить или усложнить жизнь. Скорее уж, был о нем высокого мнения. Мысль польстила Индржиху. Однако, подумав, он окликнул писца, возвращавшегося с несколькими свитками в руках: — Пан Сигизмунд, я могу взять книгу, о которой вы упоминали? — Можешь, юноша, — прошелестел старик, не оборачиваясь. — Слушай, где ее найти… Вернувшись от книжных шкафов, урядник открыл «Legenda aurea». И время от времени листал грамматику, находя те правила, которым подчинялись нехитрые писания. Конца и края не виднелось бумажному собору. Но даже недостроенный, он хранил святость и служил Господним домом.

***

Турнира не случилось. Кто расхворался, кто боялся оставить владения на растерзание бунтовщикам, а кто и вовсе сидел в осаде. Мир водворился вокруг Карлштейна, но лишь по прихоти еретиков. Среди них царил раскол, они грызлись меж собой в южных землях, в то время как император Сигизмунд усмирял восставшую Моравию. Предзимний холод и раздор охватили Богемию с лютой силой, и на день всех святых в королевский замок съехались немногие. Немногие и вразнобой. В день перед праздниками Индржих обретался на крепостных стенах, однако гости — судья из Тетина, Ондржей из Горжовице, Алеш Голицкий, — были не теми, кого он ждал. В праздник вызвался в караул, однако и тогда лишь слышал звон кубков из Белого зала, песнопения с мессы в Марианской башне, но не стук копыт. Казалось, ждать дальше было бесполезно, и потому в последующий день он отправился в большой зал, где уселся на облюбованную ранее скамью и выудил нужные книги. За окном накрапывал дождь, свет едва проникал в узкие окна. Лампа озаряла строки словаря, «Legenda aurea» и «Doctrinale». Индржих погрузился в чтение. Книга оказалась увлекательной. Она повествовала о завораживающей, а порой и мрачной истории христианской веры. Индржих одолевал ее, радуясь, что с каждой страницей все лучше понимает язык науки. И там, где месяц назад он спотыкался на каждом пятом слове, теперь открывал словарь лишь пару раз за главу. Грамматика же перестала навевать уныние, а обратилась в молчаливого, хоть и занудного помощника. Сквозняк порой колебал огонек лампы и приносил с собой запахи из Белого зала. До сих пор витали в воздухе отголоски вчерашнего пира: сытный запах жареного мяса, соусов с приправами, изысканных вин. Не имей Индржих при себе ломтя хлеба, на месте бы не усидел. Порой откусывал, запивал водой из меха, да снова прятал за пазухой, чтоб писец не ругался. Сигизмунд тихой тенью проходил мимо — его учетная работа не кончалась даже по праздникам. Но Индржих не видел, чтоб старик с того сетовал. Скорее, он принимал свой долг с тихой гордостью. И потому, когда огонек поколебался еще раз, урядник едва ли заметил. Разве что дуновение принесло еще один сладковатый запах, напомнивший о фруктах. Нестойкий, легкий — странно, что он перебил колбасный дух с первых этажей. Индржих повел носом, но не стал отвлекаться. Впереди его ждало еще много страниц. — Петр на тебя озлился, — раздался в тишине знакомый голос. — Говорит, совсем фехтовать бросил. Индржих моргнул. Почудилось? Но, повернувшись, обнаружил в паре шагов от себя самого что ни на есть взаправдашнего Бартоша. — Напугал, — выдохнул Индржих, разжимая кулаки. Сердце колотилось. — Чего подкрался? Давно стоишь? — Не особо, — пожал плечами Бартош, уводя взгляд на строки. — Это что, жития? Каноником решил заделаться? — «Золотая легенда», решил с нее начать, — пояснил Индржих. Плечи приподнялись сами собой, он поспешил оправдаться: — Грамматика, которую ты посоветовал, оказалась мудреной, и я взял что попроще. — Помню ее, Доминик любил читать, — пробормотал пятидесятник, смотря задумчиво. — Отличный выбор. Не посмеялся, не закатил глаза. Отлегло. — Я рад тебя видеть, — честно признал урядник, повернувшись на скамье. — Думал, ты уж не приедешь. — Взаимно рад, — голос звучал мягко и тихо. Бартош все еще изучал книги. — Наконец вырвался. И так весь октябрь под Либштейном промаялся, а Голицкий сам ко мне не приедет… — Ты с ним пообщался? — Индржих наблюдал, как гость усаживается на скамью рядом, спиной к столу. — Да, — и в кислом тоне, и в том, как махнул ладонью Бартош, читалось — без особого успеха. Однако теперь он смотрел в лицо. От взгляда в доброжелательные карие глаза становилось спокойнее на душе. — Что после «Легенды» брать собирался? — Пока не думал, — признался урядник. — Конца и края ей пока не видно. Библию, может… — Ты в ней увязнешь, — Бартош глянул на плотные ряды шкафов, уходившие под темные своды зала. — Ежели тут сильной перестановки не было… Можем поискать из того, что я читал. Точно. Он ведь тоже жил здесь, при Карлштейне. Знал все эти тексты, ходил под темными сводами. — Давай, — согласился Индржих, вставая из-за скамьи. По затекшим бедрам поползли мурашки, он поморщился. Бартош подхватил лампу и легко поднялся со скамьи. Неторопливо пошел вперед, говоря: — «Хронику Богемии» я бы советовал, если интересно узнать о старой истории королевства. «История бриттов» весьма хороша, если вникнешь в их обычаи… Из-за его спины Индржих не сразу понял, отчего рыцарь вдруг остановился и замолчал. Но, шагнув вбок, увидел писца, который вывернул из прохода меж шкафами и мрачно взирал на гостя. — Давно не виделись с вами, пан Сигизмунд, — склонил голову Бартош. — Радостно видеть вас в добром здравии. — Ты… — протянул старик, постукивая узловатыми пальцами по книге в руках. — Сын Яна из Драгониц, верно? Дорогое сердцу имя больше не вонзалось подобно стреле. Лишь прошло легкой царапиной по слуху, как рябью по пруду. — Лестно, что вы меня помните, — рыцарь посторонился, уступая дорогу. — Простите, что помешал. — Еще б не помнить, охальник, — вздернул сухую, тонкую губу Сигизмунд. — Я запретил тебе сюда возвращаться. — Пан Бартош собирался показать книги, — вмешался Индржих, выступая вперед. — Он посоветовал мне грамматику, а после обучения в Праге и возвращения из Италии наверняка сможет подсказать, как обучаться дальше. Писец смерил его холодным взглядом. Снова воззрился на рыцаря. — Всю соромщину, которую король Вацлав призрел, он в Точник да Новый град увез, — сообщил старик. — Так что не алкай тут что-нибудь сыскать. — Я служу при Точнике, — Индржих уловил, как дернулись усы на лице пятидесятника. Однако тон его остался ровным и почтительным. — И могу точно перечислить, какие книги из Карлштейна оказались там. — Избавь мой слух от этой мерзости, — отрезал писец и зашелестел прочь, мимо отступивших мужчин. — И не порть юноше обучение. Он и без тебя справлялся. Индржих проводил взглядом старика, уходящего прочь. Повернулся к Бартошу, который прикусил подрагивающую нижнюю губу. — И что же за соромщину ты читаешь в Точнике? — осведомился урядник. — Пан Сигизмунд велел юношу не портить, — в едва слышном голосе звенел сдерживаемый смешок. — Воздержусь от пересказа. Он сделал еще несколько шагов и заглянул в книжный ряд. — Богословы… все тут, evviva! — Во имя двенадцати апостолов, Бартош, неужто ты там какую похабщину припрятал? — Индро, — вздохнул рыцарь, проходя дальше в ряд, — совет, выстраданный лично — никогда не меняй местами книги на полках. Сигизмунд и слушать не станет, кто ты, а просто велит розог отсыпать. Он опустился на колено и улыбнулся книгам, будто старым знакомым. Протянул ладонь и повел пальцами по корешкам — бережно, неторопливо. — Вот она, — взялся за одну. Вытянул и обдул пыль с переплета. — Da mihi castitatem et continentiam… Встав обратно на ноги, триумфально протянул книгу уряднику. Массивная, объемистая, она тяжким грузом легла в ладони. — …sed noli modo, — пробормотал Индржих. По цитате, бывшей на слуху у каждого богобоязненного христианина, заранее понял, что оказалось в руках. — Святой Августин? — «Исповедь», — кивнул рыцарь. — Отец часто пенял Петру ее изучать, говорил, жизни оттуда научится. Он сопротивлялся. Пока я вслух не стал читать. Маркета тоже слушала. А как отец услышал, что именно я зачитываю, подзатыльников мне этой же книгой и надавал. Все это время он смотрел на обложку, весело посверкивая глазами, а под конец рассказа, не удержавшись, заткнул рот костяшками пальцев и качнул головой, пряча ухмылку. Но Индржих и так видел — смеется. Зрелище удивляло и завораживало. Ведь помнил же, как рыцарь говорил об отце — что тот от него отказался. Расстались наверняка не на короткой ноге. И все же он вспоминал отца и улыбался. Мнилось, что если вот так находиться рядом, то, подобно ткани, оброненной в чернила, так же впитает в себя их цвет. Сможет так же легко обращаться к памяти и улыбаться ей. Но прежде всего — просто приятно было видеть радость. — Мне зачитаешь? — Чтоб схлопотать на этот раз от Сигизмунда? — Бартош обтер ладонью лицо, не то изгоняя глубину из морщин, прорезавшихся вдоль щек, не то приглаживая усы и бородку. — Нет уж, сам справишься… Он замер, проницая взглядом куда-то сквозь шкафы. Видимо, заслышал приближение писца. Склонился чуть ближе, к уху и шепнул, положив руку на плечо: — Вторая и третья глава. Хлопнув ладонью, проследовал мимо, оставив за собой лишь дуновение ветерка. — Духовные пастыри, — послышался одобрительный скрип. — Да, от них-то можно научиться уму-разуму… — Пан Сигизмунд, неужто я б товарища дурному учить стал, — пронзительно честно ответствовал Бартош, покидая книжный ряд. — А мне, коль можно, дадите указание, где урбарии лежат? — Пан Здеслав пусть спервоначала одобрит… — Он внизу, хотите, приведу?.. Индржих стоял в темноте. Тяжесть оттягивала руки, а в воздухе, полном книжной пыли, до сих истаивал едва заметный, сладостный запах. Словно чужое присутствие, он витал рядом. Вдохнув поглубже, урядник пошел на слабо мерцающий свет лампы.

***

Зима вступала на порог, и грязь ристалища хрустела под ногами. Индржих был рад надеть шлем — так ветер больше не кусал за уши. Линхарт, неся бацинет господину, пытался незаметно утереть сопливящийся нос о шаперон. С лета он успел порядком вымахать и обзавестись новым гамбезоном под рост. Теперь Бартошу больше не приходилось склоняться навстречу, чтобы оруженосец надевал на него шлем и поправлял горжет. Индржих ждал, пока оруженосец забирал у ограждения ристалища два тренировочных копья — всего лишь древки, обмотанные тряпьем на одном из концов. Соперник едва заметно притоптывал пяткой. Со стороны могло показаться, что мерзнет, но урядник видел — это нетерпение. Вот сам хоть и облачился в ваффенрок поверх гамбезона, но подмерзал. Стегань поизносилась, и сейчас как никогда ощутил. Но рассчитывал, как начнет сражаться — разогреется. Линхарт вручил им копья и отошел, перемахнул через ограждение. Буркнул что-то Собеслав. Слышались людские голоса и беззаботные оклики. Засидевшись в библиотеке допоздна, Индржих проспал все на свете, равно как и соперник, а потому к ристалищу они пришли после обеда, когда во дворе казармы было порядком людей. Зрителей было не избежать. Но ни одного из бойцов это не заботило. Давно уж Индржих не держал в руках копья. Но он хорошо помнил две позиции, о которых наставлял мейстер Лихтенау: борьбе против конного и против пешего. И принял стойку: левая нога вперед, оружие крепко прижато к телу и направлено к противнику. Тот же стоял проще и свободнее, держа копье навроде того же самого меча. Индржих не стал медлить. Мейстер был ясен в указаниях: древковое должно использоваться для короткого и мощного удара, совсем хорошо — броска. А потому он сделал подшаг и довернулся, целя в грудь. Столь очевидный удар Бартош отбил ровным круговым движением. И направил «лезвие» в ответный укол, который ушел вбок — достаточно было повернуться, чтоб пропустить древко мимо себя. Бартош легко отступил от свистнувшего мимо шлема тряпичного набалдашника. — Это копье, Индржих, — глухо прозвучало сквозь забрало. Но урядник слышал в голосе смешок. — Не полиакс. Рубящий не засчитаю. — Хоть раз по голове так получал? — парировал Индржих, снова становясь в стойку для тычка. — Съездишь разок, потом коло… Чужое копье, чье «лезвие» до того медленно ходило в защитной спирали, устремилось вперед. Индржих, прервавшись на полуслове, отступил, поспешно отмахнулся и на том попался. Удар пришелся по животу, выбив весь воздух. Он уперся в колени. — В порядке? — окликнул противник, отступая. — Ага, — выдохнул урядник и выпрямился. — Отвлекся… — Еще раз? — Да… И снова Индржих ринулся вперед, на этот раз едва миновав устремленное навстречу копье. Мощный укол едва разминулся со шлемом противника, а тот отступил вбок и уткнул «лезвием» в подмышку. Что ж, напоролся глупо. Но урядник давненько не орудовал копьем в ближнем бою, последний месяц просидел за книгами, а потому списал проигрыш на досаду. Разошлись еще раз. Глубокий вдох и выдох, полное спокойствие. И еще одна сходка. И еще. Поражало, как играючи Бартош обращался с копьем. Он будто вообще не воспринимал его всерьез: прокручивал древко, пока ждал соперника, едва держал в руках. Но стоило приблизиться, как палочка для игр обращалась опасным орудием, которое парировало наскоки и врезалось в ребра. Копье наносило быстрые, легкие клевки, далеко не все из которых шли до цели, лишь отвлекали и вынуждали суетиться, тратить силы на защиту от ложных ударов. А потом оружие било в цель. Теперь под забралом едва хватало воздуха, а гамбезон и рубаха взмокли. Вот только ноги — торопился, ничего не надел поверх шоссов, — подмерзали. Ныло колено. В очередной раз разойдясь, Индржих оперся о древко и откинул забрало, дыша холодным воздухом. — Бьешь прямо как Парцифаль, — отметил Бартош. — Он тоже вперед несется, точно бык. — Лихтенау так учил. — Поэтому я вас обоих и укладываю, — хмыкнул рыцарь. — Никакой гибкости. Снисходительный тон задел урядника. Но что задело больше: — Ты с ним тоже сражался? — Сходился, да, — пожал плечами Бартош. — Ты готов? Сцепив зубы, Индржих кивнул и опустил забрало. Они изготовились. Было глупо ждать, что столь охочий до фехтования человек ограничится сражениями исключительно с ним. В последний раз боролись еще летом, до ухода Индржиха в Карлштейн. Конечно, он бы не стерпел. Что ж теперь, обязан только с урядником на ристалище стоять? И все же скребло обидой. Снова пошло юлить «лезвие» копья. Однако на этот раз Индржих стоял и ждал. От него хотели гибкости? Ну так вот она. Гибкость дождаться атаки соперника. Его провоцировали легкими, пробными выпадами, которые не уходили дальше, чем за середину вытянутого урядником копья. Эту игру Индржих уже понял. И потому следил. Подметил: перед тем, как нанести удар всерьез, Бартош совершает подшаг. Подкараулил. Сбил укол. Выдохнул и резко шагнул, сокращая расстояние до того, на котором копье было бы бесполезным. Пока соперник не опомнился, сделал старую добрую подсечку: двинул кулаком в плечо, а ногой пнул с обратной стороны колена. Когда же рыцарь повалился на землю, громыхнув шлемом о грязь, упер копьем в грудь. Да и сам замер. Бартош ухитрился, падая, наставить оружие так, что тряпичный наконечник уперся уряднику под горжет. Будь это настоящее оружие, он бы напоролся. — Ничья, — удовлетворенно подвел итог пятидесятник и отвел копье. Протянул руку, которую Индржих схватил и помог подняться. — Так-то лучше. Лучше, но недостаточно. Первый шаг к чистой победе был сделан такими усилиями, что Индржих вымотался. — Мне на сегодня хватит, — объявил он, отпуская руку. — Что я слышу, — поразился Бартош и поднял забрало. Потный и взмокший, он выглядел до неприличия довольным. — Ты первый пощады запросил. — Колено разболелось, — буркнул урядник и снял шлем. — Я вроде по нему не бил… — От холода, — пояснил Индржих и махнул рукой Линхарту, подзывая забрать снаряжение. Мельком отметил, что людей у ограждения стоит больше, чем в начале боя. Значит, все полюбовались, как раз за разом он напарывался на копье Бартоша. Великолепно. — Поломанные кости от него болят… Точно, ты ж не знаешь. — Я слышал, — возразил рыцарь и отдал копье со шлемом подошедшему оруженосцу. От одежды и влажных волос поднимался пар. — И знаю отличный способ этой беде помочь.

***

— И как ты здесь еще ни разу не был! Наслаждайся жизнью чаще, — дремотно заявил Бартош, развалившись в своей бадье. — Три гроша за такое купание — мелочь. Купальня при замке отличалась небольшим размером, однако обустроена была уютно. Деревянный настил проходил вдоль бадей, расставленных у стен, а меж самих бадей располагались ширмы. По центру шел ряд столов с банными принадлежностями, над которыми нависали светильники, оплывшие от остатков свечей. Стены же сплошь завешивали венички из ароматных трав. Здесь было жарко, гулко и ароматно. Пожалуй, даже слишком жарко. Индржих дышал приоткрытым ртом, в голове плыло от запаха мяты, которую Скуда щедрой рукой добавил в бадью. — Ну, иногда, может, и стоит, — пробормотал урядник. — Как поживает колено? Еще в начале пятидесятник попросил убрать ширму между их бадьями — чтоб ничего не мешало общаться. И теперь краем глаза Индржих видел, как на него бросили любопытный взгляд. — Прошло. Он не собирался говорить цирюльнику, зачем явился в купальню, но Бартош, конечно же, первым делом об этом поведал. И по велению Скуды поденщик натаскал горячей воды побольше. Колено прошло почти сразу, но теперь казалось, что еще чуть-чуть — и он тут сварится, как рак. Помимо них в купальне отогревались и другие обитатели замка. В дальнем углу купалась сестра пани Эвки, гостившая при замке на празднике, через бадью расположился похрапывающий, занявший собой всю бадью герольд пана Бейдржиха. У противоположной стены веселились, сдвинув бадьи вместе, да убрав подальше ширмы, пан Кунеш, сын Здеслава — Гинек, — и виночерпий. Кажется, его звали Бернардом. Последнюю же бадью занимал рябой слуга Кунеша, но он больше подливал компании вино и подносил тарелки с фруктами, чем сам купался. Бернард разглагольствовал о винах, и его густой, глубокий голос заполнял всю купальню: — Тынского дай Боже до конца зимы хватит, как его ваш отец, пан Гинек, любит — невозможно. Но вот литомержицкого белого предостаточно, на нем мы и продержимся. — А что медовуха? — перебивал Кунеш. Он покусывал грушу в руках и довольно жмурился при этом. — Есть еще остатки? — Есть, пан, но ее вот вы выхлебаете еще до Рождества, коль умеренности в себе не найдете… Мирно и хорошо было в купальне. Но все же жарко. А потому Индржих с усилием поднялся из бадьи. Вода ручьями полилась с нижней рубахи и брэ. — Уже все? — окликнул Бартош. — Дух перевести, — выдохнул урядник, вылезая из бадьи. Уселся на табурет рядом. — Запарился. — Нет человеку покоя, — хмыкнул пятидесятник и потянулся к своему табурету — там расположились кувшин и кубок. — То запарился, то подмерз, то устал, то скучно… — Когда это я тебе на скуку жаловался? — покосился Индржих. — Да я в целом, — приподнял кубок Бартош, прежде чем поднести к губам. Он смотрел куда-то в потолок. С самого момента, как они вошли в купальню, урядник так ни разу и не пересекся с ним взглядом. Уводил глаза и делал вид, что смотрит куда угодно, но не на собеседника. — Такова природа человека: что ни дай, всегда не так. Почудилось, будто обвиняют — привели, в тепло посадили, а он жалуется. Прежде, чем Индржих поспешил оправдаться, пятидесятник безмятежно продолжил: — Я не в укор. Даже в райском саду не справились жить счастливо. Что с тебя взять и с этой купальни. — Купальня хороша, — возразил Индржих. — Как вода поостынет, я в нее снова залезу, и тогда-то уж… — Тогда моя холодная будет, — окончил за него рыцарь. — Может, просто бадьями поменяемся? — А давай… Индржих встал, сделал шаг к соседней бадье — с одного половика на другой, постеленный на каменный пол. Подумалось протянуть руку навстречу, чтоб помочь подняться из бадьи, как на ристалище — с земли, но помешало смущение — а правильно бы поняли? Не постеснялся бы ни с кем другим, но не с человеком, который предпочитал подобных себе, да в такой обстановке. Отвел глаза в сторону, не смотря, как вылезает и перешагивает к другой бадье Бартош. Нос уж онемел от мяты, но сквозь нее ощутил сладкий дух цветов шиповника — их выбрал пятидесятник для своего омовения. — И впрямь горяча! — хохотнул Бартош. Раздался плеск. — В самый раз! — Рад за тебя, — не оборачиваясь, Индржих плеснул ладонью. Вода была теплой, и в ней он бы мог сидеть куда дольше. Но все еще остывал после своей. — Индро, а передашь кувшин да кубок? Глухо хлопнула дверь снаружи — та, что вела с улицы в раздевалку. За ворчливой жалобой Бернарда, который перечислял все необходимое для постройки собственной солодовни при замке, Индржих услышал глухие голоса. Один — Скуды, второй — пока не опознал. Он взял кувшин и кубок. Кувшин поставил на табурет, кубок же, наполовину полный, протянул Бартошу. Тот, благодарно улыбнувшись, его принял, привычно коснувшись пальцев и сверкнув огоньками в карих глазах… — Проверим, — с этим словом в купальню вошел еще кто-то, впустив порыв холодного воздуха. Бряцая шпорами, весь грязный, по настилу вошел пан Шваб, и все, кто был в помещении, примолкли. Разве что сестра пани Эвки продолжала, тихо напевая, обмываться за непрозрачной ширмой. — Прошу простить за вторжения, панове, я на охоте в речку свалился, нуждаюсь в хорошем прогреве… — Экая незадача, — добродушно откликнулся Кунеш. — Но бадьи все, как я вижу, заняты. Вам или подождать, или до Буднян уж доберитесь, там всегда место найдется. — Тут завсегда лучше, пан Кунеш… — А то как же, — промурлыкал брат бургграфа, куснул грушу. Отвернулся: — Бернард, так где мы солодовню-то в королевский учет впишем? Не в Праге же, в самом деле… — Я говорил вам, пан Шваб, — тихо увещевал цирюльник, поглаживая пана по покрытому коростой грязи локтю. — Нет мест, ну не серчайте… Взгляд пана прошелся по купальне, словно мясницкий нож — по мясу. И замер на Индржихе, молча взиравшем на гостя. — Подождите-ка, — отмахнулся Шваб от Скуда и сделал шаг в сторону бадьи. — Вы же тот десятник, которого урядником в замок взяли? — Все так, пан Шваб, — ровно ответил Индржих. — Уступите место, — без каких-либо уговоров приказал мужчина. — Вы, вижу, уже напарились, а я продрог неимоверно. В командном голосе слышалось и другое. Чтоб уступил как младший старшему, подчиненный — командиру. Хоть Шваб и не был ему гетманом, но в замке стоял выше, даже как наемный рыцарь. Тихое недовольство плеснуло в душе. Он пришел в купальни, чтоб отдохнуть, заплатил деньги и теперь должен уходить преждевременно? Да пусть хоть трижды пан в речку свалился, умирающим не выглядел. Пока Индржих размышлял, как повежливее отвадить незваного гостя, вступился Бартош: — Меня-то вы и не заметили, пан Шваб! — воскликнул он и поднял кубок навстречу. — Иисусе, вас словно в свинарнике поваляло. Вам бы может, сначала, в чистое переодеться? — А, пан Бартош, — перевел взгляд мужчина. — Да нет, я всех приметил, кто здесь собрался. Но я обмерз. Не до переодеваний. — Уверены? — вкрадчиво осведомился пятидесятник. — Вы, верно, немало выпили, чтоб обогреться. Голос-то у вас ровный. — Я… именно, — подтвердил пан. Индржих приметил, как он неловко переступил с ноги на ногу. — Но давайте я сначала солдатню спроважу, а потом-то расскажу, как все было… — Мне бесконечно жаль, пан Шваб, — столько сожаления в этом голосе урядник в жизни не слышал, — но если уйдет Индржих, то уйду и я. Ведь он — мой друг, и я с ним сюда пришел. Считал за друга. Хоть урядник о том догадывался, но прямое подтверждение, да еще перед лицом других, приятной ношей легло в память. — Но… Вы… — смешался мужчина. Скуда, наблюдавший за происходящим, снова коснулся его локтя: — У них еще примерно час, — пробормотал он, указывая на свечи под потолком. Те не сгорели даже до половины. Индржих перевел взгляд на своего спутника. Тот улыбался словно с искренним извинением за такую неурядицу, но нечто в изломе пальцев, державших кубок, выдавало недоброжелательность. — Что ж, понимаю, — отмер Шваб. — Самое время на день всех святых милостыней заняться. Надо ж холопу хоть раз по-королевски омыться, — с этими словами обвел взглядом купальню еще раз: сопящего герольда, укромно огороженный угол, гомонящую компанию. Переступил, готовясь отвернуться. «Милостыней» — звенело в ушах. Вот как выглядело со стороны? Индржих стиснул кулаки. От злости вскипало в горле. Но сквозь стук крови шепнуло и другое: «подумай дважды». Так что сделал глубокий вдох, прежде чем сказать: — По-королевски я однажды омывался в Пражском Граде, в покоях бургграфа карлштейнского. Звучало вежливее, чем предыдущее, что хотелось выпалить. Но когда увидел, как вытаращился Шваб и косо глянул Скуда, сообразил — возможно, не лучшее решение такое заявлять. Пан сощурился, по его губам зазмеилась ядовитая ухмылка. Но прежде, чем он ввернул что-либо, снова прозвучал голос Бартоша: — А я во дворце дожей как-то купался. — Что? — заморгал сбитый с толку мужчина. — Дворец дожей, — повторил Бартош и переложил кубок из одной руки в другую. — Резиденция правителей венецианской республики. С удовольствием бы рассказал, каково там. Пан сощурился, в морщине меж бровей так и читалось «оба брешете», однако раздался оклик напротив: — Я бы послушал! — сын пана Здеслава, уперевшись грудью о край бадьи, с любопытством взирал на Бартоша. Тот отсалютовал кубком. Пан Шваб развернулся, бряцнув шпорами, и вышел из купальни. Цирюльник, сгибаясь в угодливом поклоне, сопровождал его следом. — Так слушай меня, юноша, — обратился к Гинеку пятидесятник. — В Венецию от османов привезли традицию восточного омовения горячим паром… Уши заложило, словно от удара по щиту. Сглотнув ком в горле, Индржих отошел к бадье, что ему выделили, опустился в воду, обхватил колени. Сейчас, когда злость прошла, осталась горечь. Нет, ему плевать было на Шваба — наемного рыцаря, который обретался при Карлштейне милостью бургграфа. Христарадником назвали, но пусть. Волна возмущения ушла, обнажив под собой тоску, всколыхнувшуюся от упоминания прошлой жизни. Чем пахло в той купальне? Шалфеем? Лавендой? Ромашкой? Не помнил, и оттого стягивало горло, как шнуром. Вдыхал глубже, но воспоминание не шло. Вместо того вился успокаивающий запах от воды. Вдох за вдохом напряжение уходило из плеч, по чуть-чуть. Вода, едва теплее, чем он сам, облизывала кожу, будто утешающий зверь. Понемногу выплыл чужой голос: — …горячие воды, точно как у нас на Карловых Варах. Мне посчастливилось ходить туда вместе с крестьянами, которые их поддерживали в порядке, — рассказывал Бартош, и бургграфов сын завороженно внимал. — Так что Неаполь вам глубочайше советую. И не чурайтесь общаться с простым людом, на них держится многое. На этом, пожалуй, и все, что я мог вы вам поведать. — Спасибо за рассказ, пан, — счастливо вздохнул младший Тлукса. Отодвинулся от края бадьи и обратился к Кунешу, которому Ганушек натирал спину льняной тряпицей: — Дядя, а мы можем съездить в Италию? — Какой впечатлительный юный ум, — улыбнулся рыцарь, поворачиваясь к уряднику. Понизил голос еще сильнее, склонился вбок: — Теперь ты просто обязан рассказать, каким чудом оказался в покоях бургграфа. Вот только успокоился, как снова глухо сдавило в груди. Индржих с трудом сделал вдох и попытался выдавить что-то сквозь зубы, но не смог. Хотелось сказать «не хочу» или «не твое дело», но просто не мог так оскалиться на легкий, дружеский тон, которым обратились. Бартош ведь понятия не имел, как задело воспоминание. А любопытство в подобной ситуации являлось естественным. Он бы и сам такому удивился. — Я понял, — рыцарь откинулся обратно на стенку бадьи. Глотнул вина: — Чудесным образом дверь оказалась открытой, ровно как тот шкаф в цирюльне. Не объясняй. Насчет Шваба так скажу — выбрось из головы. Имел же наглость заявиться весь сухой, уже согревшийся, да тебя отсюда выпроваживать… — К дьяволу Шваба, — выдохнул Индржих и повернул лицо. — Расскажи лучше еще раз про купальню во дворце в Венеции. Я прослушал.

***

Последними из замка уезжали пан Алеш Голицкий, а также Бартош. Он подзадержался, даже господина, пана Гануша, не стал провожать, который уехал днем ранее — как думалось, чтоб утрясти с Голицким какие-то личные обсуждения. Индржих не лез в дела Бартоша, однако по косвенным признакам — тому, как понуро тот выглядел после их с паном разговоров, как зажато держался, пока сидел рядом на ужинах, — мог сделать выводы. И были они не в пользу рыцаря. Однако тот больше не заводил речи о делах в Чески-Штернберке, а Индржих не спрашивал. Понимал — есть вещи, которые лучше не упоминать всуе. И потому они вели разговоры ни о чем, вдвоем или с другими. Встречались на ристалище или в библиотеке, где Бартош листал урбарии. Делились, какую дичь привезли с охоты паны, как изготовили дроздов на кухне, да как лучше подделать полиакс для ристалища. Как холод прокрадывался каждым утром под одеяло, и что приятнее всего от него избавляться было у огромного очага в бургграфском дворце, да в купальне. В последнюю они больше так и не дошли. То не было места, то Индржих уезжал по делам — перед зимой следовало собрать все сообщения, особенно из самых отдаленных деревушек, до которых по сугробам было не добраться. Повезло распрощаться лично. Свита Голицкого готовилась к отъезду в стороне, пока Линхарт и Бартош снаряжались ближе к воротам. Индржих помогал: принес припасов с кухни, придержал коня, пока оруженосец проверял подпруги. — Петр тебя уже проводил? — отметил урядник, глядя на рыцаря. — Нет, сегодня он в дозоре, — вздохнул Бартош. — А с чего так думаешь? — Ты растрепан. Рука пятидесятника дернулась, словно в попытке поскорее коснуться волос под капюшоном. Однако ответ прозвучал невозмутимо: — Гребень опять поломался, уложил как мог. Потому что кое-кто все никак не может вещам место подыскать, да, Линхарт? — Да, пан Бартош, — буркнул оруженосец, стрельнув колючим взглядом. — Ваш конь готов. — Своего проверь, — бросил рыцарь. Он встал у седла, готовый к тому, чтобы взобраться на него и отправиться в путь. Но пока обратился к провожающему: — Полагаю, весной свидимся. Зима по всем приметам снежная обещается. И пан Гануш намерен в родовом замке, в Крашове зимовку проводить, оттуда мне точно не доехать. Пока он говорил, Индржих сморгнул. Приподнял лицо. Еще одна капля прохлады коснулась щеки, истаяла. С перламутрового неба медленно и беззвучно опускался редкий снежный пух. — Тогда до весны, и ангела в дорогу, — пожелал урядник. Опустил взгляд. Бартош копошился: подтягивал перчатки, затягивал ворот шаперона и незаметно оправлял пряди — те, что прикрывали седину на висках и сбились. Одной ногой он уже был там, в дороге, а мыслями, верно, и вовсе где-то среди бумажной волокиты, что отделяла от желанной цели. Напоследок потянуло, дернуло из груди теплом, почти так же неслышно, как первый снег: — Буду по тебе скучать. Мелкие, суетливые движения остановились. Бартош взглянул в ответ удивленно. Ответил вместе с косой улыбкой, будто выдавленной через силу — или, напротив, сдерживаемой, — но голос звучал мягко: — Тоже. Он отвернулся и ухватился за луку седла, поставил ногу в стремя. Индржих сделал шаг назад, позволяя пятидесятнику подняться на коня быстрым, даже поспешным движением. — Долго еще, Линхарт? — Сейчас, сейчас, — оруженосец торопливо вскарабкался на коня. Урядник отошел. Он смотрел, как всадники выезжают через ворота в Часовой башне. Слушал, как цокот копыт замирает вдали, теряется в гомоне свиты Голицкого, собирающейся отъехать следом. Первый снег опускался на камни замка и таял бесследно, обещая в скором времени укрыть все чистейшей пеленой.

***

Смеркалось в небе, но земля утонула в ночи еще раньше. Темнота, нахлынувшая с востока, гремела конскими копытами. Всадники покрыли свежевыпавший снег грязью следов. Разбились о стены от колодезной башни и град из стрел. Отступили. Толклись у стен. Помимо факелов загорались крыши — безбожники жгли дома в Буднянах у тех, кто отказывался делиться припасами. Позже погорельцы пришли бы просить возмещения, и замок, как всегда, его бы выделил. Индржих стоял у зубца крепостной стены. Не мигая, смотрел на деревню у подножья замка. Когда переставало хватать воздуха, делал неглубокий вдох и продолжал буравить взглядом огоньки, снующие меж домов. Считал. Сбивался. Снова начинал считать. Подмечал гербы. Не только знамя чаши пятнало щиты, но и шляхтецкие знаки. Их он запоминал. Еще в августе на Карлштейн собиралось войско, о том он новость пану Бейдржиху и доставлял. Но нет, решили явиться на святого Мартина, и теперь — под Рождество. Судя по новостям, доходивших от лазутчиков из Праги, не последний раз. Тлело мрачное удовлетворение — хорошо, что Бартош уехал в Крашов. Не хотелось думать о встрече такого войска с небольшим отрядом Коловратов. Их бы в лучшем случае взяли в плен. Но прокалывало тонкой иглой беспокойства. А вдруг как друг решит неожиданно навестить? Это было в духе пятидесятника. Приедет, попадет вот в такой оборот. Уступит все деньги за поместье, чтобы выторговать свободу из плена. Хотелось расчистить путь огнем и мечом. Но они были умны, держались в стороне. Даже из арбалета едва ли дострелить, не говоря уж о том, чтобы попасть. Может, сходить к бомбардиру да испросить ручницу… — Иисусе! Возглас раздался так близко, что Индржих вздрогнул и моргнул. Отвел взгляд и сощурился на пламя факела. — Напугал, фу, Господи, — буркнул Ванко. — Чего ты тут в темноте стоишь? По всему замку тебя ищу. — Зачем искал? — повернулся Индржих навстречу. — Пан Йиржи собирает людей на утреннюю вылазку, — пояснил мужчина, утирая пот с лица. — Гнать будем этих конных. Шваб атаку возглавит… — он вдруг осекся и нахмурился. — Вижу, согласен. Ко вторым петухам готов будь. Ванко развернулся и пошел обратно — в императорский дворец, небольшая дверь из которого выходила прямо на стену. Свет факела исчез, оставив Индржиха в темноте. Урядник снова отвернулся к бойнице. Он смотрел в сгущающуюся ночь с оскалом, наползшим на лицо. Ночной холод кусал за пальцы, уши. Его Индржих не замечал. Так и стоял, не уводя взгляда, взирая на всадников, что при свете факелов делили скудную добычу: мешки с зерном и овощами. А к первым петухам — сорвались обратно и канули в ночи. Как обычно.

***

Он сидел на полу у кровати, пока за окном брезжила заря. В комнате было стыло и пусто. И вроде бы знал ее как свои пять пальцев… но знал ли? С каждой минутой сомневался все сильнее. Стены то казались знакомыми, то не узнавал их. Чего-то ждал. И ждал. Так долго ждал, пока тепло и мысли растворялись в тоске. Даже дыхание звучало неслышно. Хотелось и дальше сидеть спокойно, дожидаться. Существовать в тишине и зыбком равновесии. Но тянуло, звало беспокойством — может, он ждал не в той комнате? А может, ждать дальше не имело смысла? Повернул голову. Поискал взглядом хоть единый след того, что здесь кто-то лежал. Морщинку на покрывале, продавленное углубление от тела, золотистый волос на подушке. Не нашел. Даже запаха не чудилось. И рука, что огладила гладко заправленную постель, коснулась лишь прохладной ткани. Раз не находил — следовало отыскать. В любом случае, настала пора отсюда уходить. Индржих с трудом, чуть ли не со скрипом поднялся с пола — конечности онемели и окостенели, — и шатнулся к двери, оперся о косяк. Затекшие ноги подводили. Но все же толкнул дверь, выбираясь наружу, в коридор… Которого не было. Вместо него простиралось бескрайнее поле, сиреневое в предрассветной глуши — без следов, без дорог, без путей. Он упал в неизведанное с головой, утонул в морозной пелене и сделал резкий вдох. Расчихался, пробуждаясь от уколов сена, которого нагреб себе на чердак для тепла. Скинул гамбезон, разворошил кипу и уставился в темноту потолка. Морщился, потирал лоб. Тоска, неизбывно подступавшая во сне, развеивалась от запаха сена и пыли. Из-под пола доносились голоса. Наступало позднее, темное зимнее утро. Свет просачивался сквозь щели в деревянной стене. Индржих потянулся за кружкой с водой и сглотнул кислый привкус. Протер глаза, вспоминая дела на сегодня. А их было невпроворот. Собирался пойти в кузню при Буднянах, чтоб с утра занять наковальню. Уговорился помочь с перестилкой сгоревших крыш, за то Велислав выдаст несколько грошей. Ванко обещался новый гамбезон смастерить — пора забрать. Вечером, если успеется, соберутся с ним же, Петром и Мартином на ристалище, да побьются. Индржих вышел прочь из казармы — навстречу зиме, в которой ждал весну.