ЗАБОТА / Mater Dolorosa - Cornelius / 15.09 - 16.09

Шаг за шагом Бартош спускался с чердака Большой башни, ведя кончиками пальцев вдоль стены. Он двигался осторожно, но в его движениях не было внимания к пути — своей монотонностью они выдавали глубокое раздумье. С каждой ступенью шел все медленнее, пока наконец не остановился между четвертым и третьим этажом. На коже до сих пор оставалась влага. Бартош поднял ладони перед собой, всматриваясь так внимательно, будто их смочило чьей-то кровью. Провел пальцами, растирая прозрачную жидкость. Она высыхала будто вода, не оставляя следа. Неосознанно мужчина двинул одной из ладоней, поднося к лицу, но остановился. Сжал в кулак и коснулся костяшками рта, но тут же отдернул. Поморщился, нащупал, где болело сильнее. Но замер, касаясь кончиками пальцев губ. Он стоял в тишине, дыша неглубоко, быстрее обычного. Дыхание овеивало пальцы. Таяла прохлада на ладонях. Опустил руку от лица. Обернулся, уставился в темноту винтовой лестницы, уходившей к чердаку. Оттуда не доносилось ни звука, словно бы там никого и не было. А снизу гудели, бормотали голоса, несведущие в том, что происходило несколькими этажами выше. Стоял в полумраке, в молчании, просто смотря вверх. Колеблясь, раздумывая. Качнулся вверх, но снова замер. Отвел глаза, уставился в пол, сжав кулаки. По лицу шла дрожь: дернуло бровь, уголок губы, углубились морщины. Зрачки колебались, переходя между ступенями, уходящими вверх и вниз. Любой, кто увидел бы его сейчас, прочитал бы в позе явственный страх. И вместе с тем — тягу вернуться. Их борьбу выдавало, как сжимались и разжимались пальцы, поднялись плечи. Спустя какое-то время он все же сделал шаг. Поставил ногу на ступень выше — с видимым трудом, будто это он страдал от недоедания, усталости и недосыпа, а не обитатели замка. Только один шаг, второго не последовало. Потом выдохнул и мотнул головой, качнувшись назад. Убрал ногу обратно. Но и спускаться не стал, лишь снова заметался взглядом. Так продолжалось долго. Но сомнения разбил стук двери этажом выше. Бартош вздрогнул и выпрямился. Больше не теряя времени, он уверенно пошел вниз по ступеням, стерев с лица морщины сухой ладонью.

***

В небольшой комнате за одним столом собрались все паны и рыцари, которые защищали Карлштейн. Кому-то не хватило стульев и скамей, и они стояли у стен, слушая рассказ гостя о мире снаружи. Обеденная зала для панства отличалась чистотой, да и люди здесь выделялись одной чертой — почти все при волосах, хотя бы коротких. Так же, как и внизу, здесь довлел сумрак: окна плотно заплели кожаными ремнями, не горели ни лампы, ни очаг. Бартош излагал, что видел сам: Кршивоклат — в руках пана Голицкого, Пршибрам — у пана из Коловрат. С гонцами дошли вести же о крестовом походе, который собирал император Сигизмунд в Нюрнберге. Равно как и зарево пожаров, которые пустил Жижка по владениям Рожмберков, добралось в Жебрак с беженцами. О том, как самозваный король Корибутович, осаждавший Карлштейн, увел часть людей в Прагу, рыцарь тоже знал не понаслышке — то была одна из причин, по которой он смог пробраться в замок. Все то время, пока Бартош говорил, собравшиеся молчали, хотя в углу над столом постукивал кувшин и побулькивало — слуга разливал и разносил кружки. Вонь немытых тел чувствовалась как и в большом зале. Еще Бартош ощущал запах, исходящий от напитка — сладковатый, будто от прелой листвы. Отвар сухих плодов шиповника, которые он принес в замок. — Я доволен тем, что услышал, — подвел итог Здеслав Тлукса, уперев подбородок в пальцы и мерцая запавшими глазами на гостя во главе стола напротив. — Даст Господь, до святого Вацлава все кончится. На это не оставалось ничего иного, кроме как коротко склонить голову. И надеяться, что пан прав. Краем глаза Бартош ловил, как подергиваются, чешутся люди. Не было никого, чьи черты лица остались бы округлыми. Пана Шваба, который в прошлом году отличался определенной упитанностью, рыцарь узнал лишь по цветам одежды. — Наших запасов хватит, чтобы вас прокормить, пан Бартош, особенно если ваши люди, как обещано, помогут с припасами. Я не могу дать место в рыцарских покоях — мы и так друг у друга на головах ютимся. Кто-то, как пан Мартин, сам в большой зал решил перейти, и я вас прошу там остаться. Один ваш вид поддержит боевой дух наших людей. Раздался короткий, сухой треск, будто молния ударила рядом. По полу прошла дрожь, с потолка посыпалась пыль. Бартош вздрогнул, ухватился за стол, готовый бежать, но замер — никто не шелохнулся. Разве что прикрыли ладонями кружки, чтоб грязи туда не насыпало. — Пан Йиржи из Вальдека, — невозмутимо продолжил Тлукса, будто не снарядом в стену зарядило, а пролетел майский жук, — обеспечит снаряжение: оружие, броню, флаги для подачи сигналов, как вы просили. За одеждой обратитесь к нашим каноникам — они хранят одежду усопших, найдут под размер. Хотя вы бы без труда влились в их ряды, верно говорю, брат Петржихон? По залу прошел негромкий смешок. Мужчина в рясе, подобно бартошевой, один из немногих, на чьей голове не осталось ни волоска, сухо улыбнулся. Улыбка не отобразилась во взгляде печальных, по-коровьи влажных глаз. Бургграф сделал короткий жест, передавая слово обратно гостю. — Благодарю, пан Здеслав, меня все устраивает. Дадите ли вы какие-либо распоряжения, работу при замке? Тлукса смерил его еще одним задумчивым взглядом. — Рассказывайте людям, с которыми будете жить, то, что рассказали нам, — рыцарь знал этот голос. Тот, которым бургграф успокаивал и уговаривал. — По вечерам подавайте знаки с башни своим людям. Слушайте пана Матея, какие припасы следует приносить в первую очередь. Как нападут — вставайте в рыцарский строй под руководством пана Яна из Лесткова. И оставайтесь в живых, иначе ваш господин меня поедом съест. Это все, что я смею требовать. Ни должности, ни службы. Оставаться посланцем пана из Коловрат, да выступать на одной с ними стороне. Он так и останется гостем при Карлштейне, не более. И хоть сейчас для Бартоша это сулило облегчение и праздное существование, пока все остальные надрывались, сохраняя замок в целостности, в животе свернулся колючий клубок. — Отобедаете с нами? — предложил бургграф. — Едим по очереди, но то же, что внизу. — Конечно, пан Здеслав, — скрепя сердце, ответил рыцарь.

***

Собрать все — одежду, флаги и доспехи, — не вышло в один заход. Сперва Бартош отправился в запасники замка с каноником. Тот неодобрительно посматривал на рясу, которую пан нацепил на себя, будто шутовскую одежду. Но все же удержался от замечаний и просто выдал все, что требовалось, а рыцарь незамедлительно покинул хранилище Марианской башни. Ходить в брэ и нижней рубахе, с которой кое-как отстирали кровь, прежде чем сложить к запасам плесневелой ветоши — опыт, которого Бартош предпочел бы избежать, но мог лишь смириться. Он увязал в одеяло все выданные вещи — белье, шоссы, рубахи, изъеденный молью шаперон, — захватил вместе с матрасом, подушкой, и потащил в большой зал. Зайдя, невольно задержал дыхание — пусть уже провел в нем какое-то время, смрад все равно выбивал дух. Надеялся, что привыкнет, как постепенно привыкал ко мраку, царящему в замке даже днем. Пошел меж расставленных скамей, разложенных матрасов. Многие просто лежали, сворачиваясь в клубок, пялясь в потолок или лениво переговариваясь. Одевались будто бы немного теплее, чем следовало, кутались в одеяла. Все еще резало глаз, какие короткие волосы здесь были почти у всех на голове и на лице. Как свободно, пренебрегая приличиями, люди чесались, размазывая грязь и запекшуюся кровь. Не приглядываясь, по одному лишь запаху Бартош мог сказать, что мало кто здесь мылся хотя бы раз в неделю. Но сейчас было легче, чем когда он вошел впервые. Особенно когда обступили, пронзая изумленными взглядами, обдавая вонью из распахнутых ртов и от протянутых рук — тогда пришлось призвать на помощь все самообладание. Он оторопел, но вместе с тем испытал пронзительную жалость и печаль. Ведь не по своей воле они так замарались. У людей уже не хватало сил поддерживать себя в чистоте. После снятия осады, несомненно, потребуется немало сил и на то, чтобы привести замок в порядок — об этом Бартош размышлял, переступая по соломе, пробираясь меж спальных мест к приметной группе скамей, поставленных у стены квадратом. Внутри этого квадрата собралась небольшая группа людей во главе с Петром. Бартош смутно узнал некоторых из них: стража, товарищи брата. Они играли в кости: лениво провожали глазами кубики, без особого запала, по привычке радуясь, когда привечала удача. — Петр, ты где спишь? — Бартош остановился за пределами квадрата из скамей, удерживая ношу обеими руками. — С тобой рядом хочу примоститься. — Да тут и сплю, а тут Собек пердит, — откликнулся брат, обернувшись и махнув рукой на матрас, лежащий прямо на полу между его скамьей и стеной. Мужчина так непривычно, молодо выглядел, когда спал с лица, да стал коротко бриться. Будто отец, но все-таки немного иначе. — Мартин напротив ночует. Как со встречи вернулся, сказал, ты с нами… Стой, в солому не роняй, блох нажраться хочешь? Вон ту лежанку тебе приберегли. — Знали, что я к вам заявлюсь? — Бартош уложил тюк, куда показали. Скамья, стоявшая изголовьем к ложу Петра, находилась немного в отдалении, параллельно стене. Между ложем и стеной тоже лежали чьи-то вещи, ворохом, походившим на гнездо. — У нас, конечно, то еще очко, — хмыкнул Петр, откинувшись спиной на скамью. Махнул рукой товарищам, пропуская свой ход. — Но не настолько, чтоб каждый день гости были вхожи. Нет, Индро тебе лежанку пожаловал. — А сам где спать собрался? — Бартош прекратил развязывать узел на одеяле. Петр махнул рукой на гнездилище у стены. — Подскажи, где он сейчас?

***

Идя вдоль стены по двору, Бартош озирался. Ранним утром, когда вошел в Карлштейн, все скрыла милосердная темнота, теперь же в свете послеполуденного солнца хорошо различал, как потрепало замок. Особенно со сторон, обернутых к холмам: трещины, выбоины, застрявшие в стенах каменные и металлические ядра и бесформенные снаряды, потеки грязи. Крепостные стены пострадали: часть зубцов отсутствовала, часть обточило, будто зубы гнилью. У подножья валялись обломки. Больнее всего было смотреть на бургграфский дворец — от него осталась бесформенная груда, из которой торчали балки, обрывки тканей и остатки расписанных изнутри стен. Императорский дворец выглядел немногим лучше, однако, судя по ровному слою щебня вокруг, к ним не приближались. Но во дворе была жизнь. По стенам ходили дозорные, держась зубцов поцелее. Вяло подбирали камни из центральных участков двора, возили на тачках, ссыпали в кучи. Таскали из подвалов Марианской башни мешки, да покрывали мелким белым крошевом зловонные лужи, тут и там расплывавшиеся по двору. Индржих был среди последних. Бартош застал момент, когда урядник нес опустевший мешок к узкой лесенке, ведшей ко входу в Марианскую баню с крепостной стены. Проследил, как мужчина передает мешок высунувшемуся из-за двери Ванко. Окликать не пришлось — видимо, почувствовав взгляд, Индржих повернулся и уставился в ответ. Выглядел он осунувшимся, седым из-за меловой пыли на бровях и бритой голове, слежавшейся в морщинах на лице. Но все же лучше, чем этим утром на чердаке Большой башни. Сейчас он выглядел живым. Бартош коротким кивком позвал прочь. Помедлив, Индржих отвернулся от двери в башню. Пропустил товарища, который тоже нес пустой мешок к башне, без суеты спустился по лесенке, прошел по стене, спустился во двор. Остановился на отдалении, смотря прямо в лицо, и все же хмуро, без единого звука. Ни приветствия, ни замечания, что нечего его лишний раз отрывать от работы. Что ж, значит, все будет кратко. — Петр сказал, ты отдал мне скамью. Не стоит, спи на ней дальше. — Ты где спать будешь? — ровно спросил Индржих. По его голосу, сухому, тихому, читалась глубокая усталость. — На пол лягу, — пожал плечами Бартош. — Собеслав, вон, справляется. — Блохи сожрут, — столь же тихо, но неуклонно перебил собеседник. Мимо спустился с лестницы мужчина, согнувшись под мешком с известкой. — На скамьях легче. А так легко еще одну не найдешь. — Тебе здоровый сон… Бартош услышал приближающийся свист. Ровно такой же, как в Пршибраме, когда их обстреливали со стены. Ноги сами дернуло прочь, и он очутился под крепостной стеной, пригнувшись, быстрее, чем сообразил, что делает. Индржих остался стоять на месте, лишь повернулся, проводив мужчину взглядом. Грохот раздался издалека, от колодезной башни. Никто, кроме Бартоша, не суетился, не бежал. Уходил мужчина с мешком, а из башни выглянул Ванко, заозирался, ища напарника. Мелькнул в воспоминаниях Вацлав — широкая улыбка и хвастовство, что по звуку уж навострился знать, куда снаряд летит. Он бы здесь прижился как свой. — Тебе высыпаться нужнее, чем мне, — продолжил Бартош, оттолкнувшись от стены. — Забирай свою лежанку обратно и спи на ней сам. — Все равно я с нее падаю, — вяло возразил Индржих. — С пола не упаду. — Не буду я на ней спать, — возразил Бартош, негромко, но с напором, чтоб проняло, ну хоть как-то, сквозь безразличие. — Я сюда пришел не для того, чтоб отнимать последнее… — Да, — прозвучало все столь же неслышно, однако с таким металлом в голосе, что рыцарь осекся. — Ты ясно заявил, что пришел сюда умереть. Ну а я намерен сделать так, чтобы этого не произошло. Ответный взгляд выбил дух. Индржих продолжил холодным, не терпящим возражений тоном: — Я не дам тебе в соломе и дерьме валяться, блох кормить. Прослежу, чтоб никто, кроме тебя, на скамью не лег, а будешь на полу спать — бургграфу пожалуюсь, что ты умориться пришел. Он мне доверие имеет, с таким здесь держать не станет и найдет, как выдворить. Взметнулись оторопь и возмущение. Он-то считал, что разговор останется между ними, а Индржих так легко грозил вывалить все Тлуксе, да еще из-за такой мелочи? — Индро! — кликнул от двери Ванко, свесившись с перил лесенки. — Ты надолго? Индржих моргнул. Повернул голову и ответил извиняющимся тоном: — Нет, мне парой слов перемолвиться… — Не торопись, — безмятежно махнул рукой напарник. — Я за водой думал сходить, на зубах уж скрипит… Дня доброго, Бартош. — И тебе, Ванко, — с усилием растянул губы Бартош, пряча негодование. — Мне тоже принеси! — попросил урядник. — Сделаю, — откликнулся мужчина и отшатнулся обратно в тень двери. Индржих сделал вдох и повернулся. Было видно, что старается нацепить обратно убийственное выражение лица, но уже выбило из колеи. А может, сказывались усталость, мысли о передышке. Но Бартош больше не собирался перечить. Первая вспышка возмущения минула. Все-таки он, в отличие от собеседника, не страдал — пока что, — от недоедания, недосыпа и блох. Мог держать себя в руках и видеть в чужих словах не один лишь гнев на глупость. — Прости за выбор слов, — начал он, пока Индржих не собрался с мыслями. — Последнее, чего я хотел, придя сюда — отправиться на тот свет. Мне жаль, что я тебя растревожил. Я не хочу причинять еще больше хлопот, клянусь. — Тогда не спорь, — чужой голос сошел до шепота, пришлось напрячь слух, чтобы хоть что-то услышать, — когда я пытаюсь поступить, как лучше. Не только голос, но и взгляд ускользнул прочь — урядник потупился, смотря в землю. Он будто сам не верил в то, что говорил. Снова засвистело где-то над головами, но Бартош едва ли вздрогнул. Если вокруг никто не срывался прятаться, то и он не станет. Громыхнуло за Большой башней. По стене прошел, позвякивая кольчугой, дозорный. Спорить… он бы мог. Но чувствовал, что отказав в этом, откажет и остальному. О нем пытались позаботиться в прямолинейной, безыскусной манере. Само внимание Бартош ценил, оставалось разобраться только с формой. И верил, что с этим справится. А для начала — пойдет на уступку. — Будь по-твоему, — согласился рыцарь. Не поднимая взгляда, Индржих сделал три шага вперед и протянул правую руку. Когда приблизился, Бартош сделал вдох, подчиняясь неосознанной тяге ощутить его запах. От мужчины исходил сухой запах мела, прилипшая вонь чужих тел, и нечто совсем неуловимое. Чтобы почувствовать, понадобилось бы приблизиться еще, но к нему подошли отнюдь не для того, так Бартош чувствовал в глухом молчании, сопроводившем движения. Ему предложили договор, а не близость, и с учетом всех обстоятельств этот осторожный шаг являлся смелым поступком. — Я и запамятовал, какой ты упрямый, — усмехнулся рыцарь, пожимая протянутую навстречу руку. Шершавую, в мелкой пыли, больше похожую на камень, чем на что-то живое. — Уж потерпи, — обронил урядник, опуская ладонь. — Надеюсь, страдать придется недолго. Хотелось забрать его с собой отсюда — к чистой воде, теплу, где можно остаться вдвоем и спокойно поговорить обо всем. Но увы, пришлось ограничиться двусмысленностью: — А потом станет приятнее? Индржих бросил косой взгляд, будто уверяясь, что смешок в голосе не почудился. В тусклых глазах мелькнуло нечто, что Бартош не успел распознать, но пробежало мурашками по шее. Затем Индржих качнулся и пошел прочь.

***

Спустя день Бартош увидел, как мало время суток значит для осажденных. Кто-то спал и днем, и ночью, урывками, кто-то пытался соблюдать режим, кто-то, вроде Индржиха, ходил в дозор ночами, и потому отсыпался утром. Гомон, объявший большой зал с приходом гостя, оказался единоразовым, а в остальном здесь было тихо. Хрупким, зыбким был покой поверхностно дремлющих, почесывающихся сквозь сон людей, особенно тех, кто спал на полу. Бартош привык спать крепко. Он не проснулся, когда ушли Мартин и Петр. Пробудился от далекого грохота — в колодезную или в Марианскую башню ударил снаряд. Но по привычке подскочил, уселся на скамье с колотящимся сердцем. Увидел, как смотрит сонный Собеслав, сидящий на матрасе да ловящий блох из нижней одежды. — Доброе утро, пан Бартош, — зевнул оруженосец. Его глаза сместились выше, и Бартош понял, на что смотрят. — Вам, может, гребень дать? Рыцарь сделал несколько вдохов и выдохов, успокаиваясь. Протянул руку: — Буду премного благодарен. По-хорошему, следовало бы спуститься к Марианской башне, ополоснуть лицо вонючей водой, прополоскать зубы ей же, дойти до выгребной ямы… Но волосы. Их следовало поправить первыми. Со сна немытые лохмы встали дыбом и спутались. Сцепив зубы, Бартош воевал с ними как мог — осторожно вычесывал от кончиков, придерживал у корней, старался распутывать узелки. Вот весь в мать пошел, а волосы отцовы — жесткие, как медвежья шерсть, непослушные. Научился с ними управляться, но не одним лишь гребнем. Сразу вспомнил, как прекрасно иметь под рукой масла, мыла да мази, чтоб сало с головы не шелушилось… Бартош упорно вычесывал, приглаживая ладонью и, что уж греха таить, поплевывая на нее. Без масел бы и так сошло, лишь бы не ходить с вороньим гнездом на голове. Собеслав, почесываясь, терпеливо ждал. На взгляд рыцаря стрижка, которую так берег петров оруженосец, — под горшок чуть ниже ушей, — с его округлой крестьянской мордой смотрелась, будто на кувшин платьице напялили. Совсем не шла. — Знаешь, Собеслав, — задумчиво проговорил Бартош, особенно яростно дергая узел на затылке, — а тебе будто бы пошли бы волосы покороче. — И вы туда же, — закатил глаза оруженосец. — Пан Бартош, не буду я бриться… — Твое дело, — пожал плечами Бартош. С тоской глянул на выдранный клок и скинул его с гребня под ноги, в солому. — Но как будешь за девицами бегать, попомни мои слова, юноша. — Обязательно. По тону слышалось обратное. Что ж, его право, спасибо, что гребнем поделился. У большей части присутствующих здесь их, похоже не имелось. Как легко предположил рыцарь, делили один на нескольких, либо поломать успели, а то и вовсе с собой не брали, рассудив, что все равно ненадолго в осаду сели, а если надолго — тем более постригутся… Снова раздался грохот, уже по стене Большой башни. Вздрогнул, больно дернув волосы, поморщился. Хотелось поскорее привыкнуть к непрестанному шуму, сопровождавшему осаду. Как все вокруг. Зашуршало рядом. Переведя взгляд, Бартош увидел, как в гнезде из матраса, одеяла, одежды заворочался урядник. Но не по-обычному, как ворочались остальные: сонно закинув ногу-руку, повернувшись на другой бок. Нет, он лежал, уткнувшись лицом в подушку, будто собирался задохнуться в ней, и сжимался, сворачиваясь в кольцо как потревоженная гусеница, мелко подрагивая. А потом затихал, обмякая, пока дыхание успокаивалось, а подушка отпадала от приоткрытых, пересохших губ. — Не переживайте, — донеслось от Собеслава. — С ним так часто бывает. Помечется и перестанет. — Часто, значит, — пробормотал Бартош, отводя взгляд и снова погружая зубцы гребня в волосы. Он помнил, что видел однажды в темноте бероуновской церкви. И хотел забыть, что тогда слышал. — Ага, — оруженосец снова ловил блох. — Пан Петр будить пытался, ему влетело. Лучше не трогать. — Если Петр его будил так же, как меня в детстве, исходу не удивлен. — Вас тоже за уши дергали? — поинтересовался Собеслав, и его голос смешливо дрогнул. — Цыц, — шутливо замахнулся гребнем Бартош. — Ну-ка, — сощурился оруженосец, — верните мне… Один бок не успел дочесать, однако передал вещь обратно хозяину. — Больше не дам, — помолчав, озвучил Собеслав. — У вас в волосах пара зубцов осталась. Сами ищите. И зубцы, и другой гребень. Наверное, когда дернулся, отлетели. Такие уж у него были волосы. Да и гребень выглядел не то чтобы качественным. Однако выйти умываться наполовину причесанным звучало еще ужаснее, чем пойти непричесанным совсем. Как одеться только по пояс, причем сверху. — Прости, я буду осторожнее, — сама собой прозвучала в голосе жалобная нота. — Дай обратно. Как мне с такой головой ходить? — Вы ж людей с припасами к нам присылать будете, — всплеснул рукой оруженосец. — Вот и попросите принести! — Будто по щелчку они ко мне прибегут, — вздохнул Бартош. — Ты пойми, им не каждый день ходить. У них дело поважнее, чем мне всякое таскать. А если я гребень закажу, то потом и масло попрошу, и вино хорошее, и одежду личную, а там уж только мне таскать все будут. Нет, лучше слабины не давать, пусть еду носят. Понимаешь, Собек? Выручи, а? Оруженосец все равно смотрел угрюмо и недоверчиво. Бартош решил не тратить силы на уговоры: — Ладно, Петра попрошу. Собеслав скуксился и протянул гребень обратно.

***

Коморник, который по указанию бургграфа самолично выделял снаряжение, общительностью не отличался. Когда Бартош нашел его с утра в зале на четвертом этаже, он только хмуро глянул из-под косматых бровей и кивнул, а потом, допив пиво в молчании, отправился вместе с рыцарем на этаж ниже — в оружейную. Вообще он весь был одни сплошные космы. Воспаленные глаза прятались под ними, будто в припорошенном снегом стогу сена. В складе рядом с оружейной пахло маслом, пылью и кисловатым мышиным пометом, но в сравнении с вонью в прочих помещениях замка спертый воздух казался почти пригодным для дыхания. Бартош быстро получил в распоряжение флаги и уложил в коридоре на одеяло — многострадального и верного помощника для переноски любых тяжестей. Изначально с опаской поглядывал на тускло мерцающую сталь на полках. Оттуда смотрели пустыми, узкими глазницами топфхельмы, щерилась рыбьей чешуей кольчуга. Но коморник ухищрялся находить нужное: не только проржавевшее старье, но и доспехи поновее. На одеяле понемногу вырастала горка: флаги, гамбезон, стеганые шоссы. Затем к ним присоединились металлические элементы: бацинет, защита рук и ног, кираса, сабатоны, рукавицы. Последними все покрыли сверху металлические кольца бармицы и кольчуги. — За оружием, — буркнул Йиржи, выходя. Изо рта обдало кровавой вонью, и Бартош невольно выдохнул, пытаясь прогнать неприятный, гнилой запах. Видимо, поэтому коморник почти не говорил, предпочитая короткие жесты и звуки, а не по причине замкнутости. — Недалеко. Бартош оставил попытку завязать концы одеяла на манер мешка и взгромоздил узел на спину. Насколько же легче оно ощущалось, будучи надетым. Мелькнула даже мысль по-быстрому облачиться во все, что тащил на спине, крамольная и глупая. Быстро бы не вышло, а Йиржи целеустремленно прихрамывал к следующей двери, за которой скрывалось оружие. Как и у хранилища доспехов, сюда Бартоша не допустили, коморник даже дверь за собой прикрыл. Рыцарь остался снаружи, сложив одеяло у небольшого оконца, которое по причине его размера не стали затягивать ремнями, как поступили с прочими окнами. Сквозь решетку падал тонкий луч холодного света, в котором Бартош перебирал выданную броню. С некоторой брезгливостью подметил, что от бацинета не отпороли подшлемник. Старую, засаленную тряпку подъела плесень. Над кожаной лентой, к которой крепились крайние кольчужные колечки бармицы, постарались крысы. Равно как и над ремешками, которыми затягивались латы на руки и ноги, а также соединялись нагрудная и наспинная пластины кирасы. Хорошо хоть стегло грызунам по вкусу не пришлось, хотя и от него веяло затхлостью. Ожидаемо, снаряжение следовало привести в порядок перед тем, как выходить в нем в бой. Конечно, можно было и так, но Бартош просто не мог позволить себе выглядеть и пахнуть как деревенский ополченец. Да и ремешки следовало заменить, равно как и подшлемник, и ткань, которая прикрывала ладони кольчужных рукавов. Бартош отвлекся от раздумий, когда пан Йиржи вынес наружу меч, щит и ваффенрок в королевских цветах — белое и красное. Коморник молча выдал ножны с мечом рыцарю. Бартош отступил на шаг и вытянул меч из ножен перед собой, оценивая. Полуторный для обычного воина, для него — одноручный. Затупленный и мутный от царапин и ржавчины. Но, осторожно крутанув им перед собой, Бартош оценил качество: неплохой баланс, смещенный ближе к рукояти, удобно легшая в ладонь рукоять. На ней же, поднеся к свету, рыцарь узрел затейливую оплетку из красных и черных шнуров, сходящихся крестами. Отдаленное сходство напомнило о гербе Тлуксы: скрещенных кинжалах на червленом поле. — Старый меч бургграфа? — спрятал клинок обратно в ножны. — Мгм, — не раскрывая рта, подтвердил Йиржи и протянул щит. Тот оказался без сюрпризов — обычная, крепко обтянутая тканью деревяшка, которую не жалко разбить о чью-нибудь голову. Ваффенрок же сразу оказался в куче доспехов. — Пан Йиржи, — укладывая щит в груду поверх ваффенрока, начал Бартош, — благодарю, что выдали все необходимое, но мне пригодится помощь, чтобы привести все в порядок. — Мгм, — согласно промычал пан, запирая дверь. Что ж, не слепой, видел, что ремешки приказали долго жить. И прежде, чем Бартош выискал самые безопасные и осторожные слова для просьбы, Йиржи будто услышал его мысли: — Ваш бывший десятник поможет. Сердце трепыхнулось. Рыцарь сдержал радостный возглас, вместо того прикусил язык и выдал более осторожную реплику: — Мне показалось, у него и без того дел невпроворот. — Да, — пасмурно выдал Йиржи, наблюдая, как собеседник укладывает ношу в общий тюк. — Но с доспехами он лучший. — Ваша правда, — хмыкнул Бартош, совершенно не торопясь с завязыванием одеяла в узел. — Я видел, как он кольчугу чинил, и достаточно умело. — Идемте, стойку найдем. — Обождите, не хочу, чтоб все вывалилось по дороге, — попросил рыцарь, тщательно подвязывая противоположные концы одеяла. — Он же вас не только в оружейном деле радует? — М? — Прошлой осенью Индржих учил латынь. Полагаю, чтобы быть полезным в службе, — Бартош взялся за вторую пару уголков. — Уже хвастался перед вами цитатами из императорских статутов? — М-м-м, — невнятно протянул Йиржи. — Я всей душой надеюсь, — завязав узел, Бартош уставился на собеседника, не торопясь подниматься на ноги, — что лучшего человека из моего отряда забрали не только для того, чтобы он дерьмо мелом посыпал. — Нет, — вырвалось раздраженное бормотание вместе с кровяной вонью. Красные глаза блестели из-под косматых бровей. — Латынь его на Великий Пост послушал, достойно. После Пятидесятницы он должен был получить людей и право вести суд в поле. Вашим бывшим подчиненным здесь не пренебрегают, пан Бартош. Двояко отозвались слова. С одной стороны — будто погладило слух, прокатилось приятной волной. Но вслед за ней пробежало колюче и тоскливо: да, Индржих нашел себе место, никто его за просто так не отдаст. — Что до работ по замку, — продолжил Йиржи, и густой, сладко-мерзкий запах распространялся в воздухе вместе со словами, — он по доброй воле на них отправился. Я его обязал только в дозор ходить. Глупость в духе Индржиха — лезть в самое тяжелое и утомительное просто потому что мог. Бартош поймал себя на улыбке и опустил лицо, взялся за мешок, чтобы взвалить его на спину. — Вот и я посмеялся, — буркнул мужчина и зашагал по коридору. — Он так быстрее станет трупом, чем коморником. Бартош отправился следом, выходя из невидимого гнилостного облака, повисшего в воздухе. Но слова, что породили эту вонь, прилипли к памяти.

***

Шел второй день пребывания в Карлштейне, но под ложечкой успело обосноваться постоянное сосущее чувство, особенно нараставшее после телесной активности вроде перетаскивания доспехов. К обеду Бартош успел основательно проголодаться. Когда он зашел в обеденную залу, там уже собралось немало людей. Рыцарь хлопнул брата по плечу, и тот потеснился, сдвинув Собеслава в сторону, на пустовавшее место отца. Индржих тоже малость отодвинулся, о чем, впрочем, Бартош не просил. Он не просил о многом. О том, чтобы тянуться к нему в ответ, чтоб поговорить наедине или хоть парой слов на людях обмолвиться. Но ждал, что от него хотя бы не будут отодвигаться. Ощущал растерянность от того, что лицезрел последние два дня после разговора во дворе: от него уходили, уводили взгляд, отодвигались, а на прямую попытку завязать разговор отделывались наикратчайшим образом. Бартош решил, что попытается еще разок, коль повод подвернулся подходящий, и если уж не выйдет, то не выйдет. Значит, и впрямь стал нежеланным гостем, а навязываться не собирался. — Матейка, — окликнул рыцарь, выставив плошку подальше от себя на стол, — можно тоже похлебки? — Эк ты его, — хмыкнул Петр, неторопливо ведя ложкой по поверхности воды и выуживая из нее шелуху. — Думаешь, коль на детском турнире разок подловил, так дружок он тебе? — Еще какой, — бросил в сторону Бартош и просяще улыбнулся повару, подошедшему ближе. — Сегодня ночью мои люди принесут муки, зерна и лекарства от скорбута. Как думаешь, заслужил я гущи побольше? — Как принесут, — Матей забрал плошку, отправился к котлу, — так и заслужишь, Бартошек. — Даже на ристалище больше не выходит, хмырь, — заворчал брат вслед. — Старшим поваром сделался, нос задрал, булки зажал и яйцами ходит, постукивает… — Напраслину возводишь, — ровно отозвался Индржих. Он неотрывно следил, как Петр гонял шелуху по похлебке. — Добрая он душа. Мне пораньше накладывает и сухарями делится. Бартош почти почувствовал, как навострил уши Собеслав, отскребавший остатки еды ложкой. — Проглот, а нам не дал! — захлебнулся Петр. — И не дам, пока про пана Матея по-доброму говорить не начнешь. — Ты, чирей наглый, друзей ни в грош… — Уймись, — Бартош шлепнул навалившегося брата ладонью по груди. — Вон какую харю отъел, до сих пор не сдулась. Куда тебе еще сухари. — Подожди недельку, — низко проворчал Петр, отодвигаясь. — Посмотрю, как запоешь… Бартош поблагодарил повара, вернувшегося с похлебкой. Может, показалось, но и впрямь будто налили чуть гуще, чем Петру, выбросившему всю шелуху на пол и начавшему хлебать по пол-ложечки. Бартош не стал заниматься такой ерундой и взялся за похлебку, стараясь не обращать внимания на вкус — пресный, будто солому глотал. Пиво, разведенное водой, не могло перебить вкуса, и Бартош пил его скорее через силу, запихивая в себя пополам с похлебкой. Бросил косой взгляд в сторону — Индржих наблюдал за его трапезой столь же жадно, как и за петровой. Но тут же уставился вперед. На еду, значит, смотрел, а как взгляд поймал — отвернулся. Точно избегал. — Пан Йиржи мне доспехи выдал, — проглотив вставшее комом в горле зерно, начал рыцарь, — с ними помощь бы не помешала. — Я помогу, — оживленно предложил брат. — И Собека возьмем, будет клячей посыльной. Индржих, промедливший с ответом, не отводил взгляда от тлеющих под котлами углей. Бартош с неохотой повернулся на другую сторону и одарил брата благодарной улыбкой: — Спасибо, Петр. Впрочем, коморник в помощь Индржиха предложил. Я его собирался первым попросить, чтоб никого не отвлекать… — Важнее дела, чем братишке помочь, у меня тут нет, — заявил мужчина и толкнул плошку в сторону оруженосца. Собеслав влил в чужую посуду напиток и взболтал, чтобы очистить от остатков еды, потом выпить — как поступил чуть ранее со своей плошкой. — Зови, как соберешься. Бартош подавил недовольство. Он с удовольствием проводил время с братом и был благодарен за предложение помочь. Но сейчас куда больше оценил бы время, проведенное наедине с Индржихом. Наедине, конечно, лишь условно — среди людей, копошащихся по замку, снующих по коридорам и двору. И все равно обменяться парой негромких фраз удобнее без свидетелей в такой близи. Было, что обсудить, и постепенно оно истаивало, будто снег под солнечными лучами. Но как ни хотелось поговорить, следовало соблюдать осторожность. Внезапно отказываться от помощи брата и настоять на помощи урядника выглядело странно. Уж что совсем было не в подмогу — смиренное молчание, исходящее Индржиха. И потому Бартош лихорадочно искал повод зазвать его с собой. — Ты об кольчугу теперь глаза ломать горазд? — удивился рыцарь, надеясь, что не прозвучало слишком нарочито. — Или Собеслав бронником заделался? — Нет, — скис Петр. — Тут ты прав… Индро, придется тебя тоже брать. — Придется, — невыразительно подтвердил Индржих. Поднялся из-за стола со словами: — Когда собирался примерять? — Да хоть бы и сейчас. — Предупрежу, чтоб меня не хватились, — урядник подхватил посуду и отступил прочь. — Вот и замечательно, — удовлетворенно крякнул брат, поднимаясь следом. — Как доешь, выноси все, будем разбираться. Бартош остался один за столом. Все еще тихо переговаривались люди по обе стороны от него, громыхнуло где-то далеко по замку. Холодная пустота, занявшая место по левую руку, ощущалась свежим прогалом меж зубов — непривычно и болезненно. Тоской тянуло душу.

***

Вчетвером они расположились во дворе Марианской башни, в стороне от обмывающихся солдат. Бледные, тощие тела с витыми жилами мускулов, полосами грязи и шрамов частично скрывались за развешанным на веревках исподним. Пока Индржих перебирал звякающую кольчугу, Собеслав отпарывал сгнившую ткань от шлема, Петр помогал с поясом шосс. Бартош старался дышать пореже, завязывая шнурки гамбезона. — Чего морщишься? — фыркнул брат. — Невкусно пахнет, да, носатый? Пахло омерзительно. Предыдущий владелец оставил стегань нестираной, и, полежав в затхлой коморке, она источала невыразимое зловоние. Хоть блохи не бегали, на том спасибо. Однако воротить нос перед братом, давая повод поиздеваться над чувствительным нюхом, не хотелось. — Всяко лучше, чем от тебя. — Вот тогда его и нюхай, — Петр утянул пояс как можно сильнее, но тот лишь сел наконец, как надо. — Срань Христова, ну ты жердь… — Зависть ли я слышу? — Радость. Полюбуюсь, как до прозрачности сдрищешь. — В тот же день, как я твои скулы увижу, — парировал Бартош. — После долгих лет разлуки. — Смейся-смейся… — судя по взгляду, Петр очень хотел откусить ему нос. Рыцарь безоблачно оскалился в ответ. — У лат ремни крысы пожрали. Померить — пойдет, в бою не выдержат, — Собеслав поднял перед собой ткань. — Наладонники и подшлемник тоже менять. Насквозь прогнили. Мысленно Бартош потер руки, однако брат, к вящей радости, опередил: — Собек, дуй-ка за ремешками и тканью, инструментами, одна нога здесь — другая там. — Да, пан Петр, — юноша неторопливо поднялся и без спешки зашагал к лестнице в башню. — Теперь ровно стой, — брат отошел, взялся за сабатоны. — Да не топчись, кобыла драная… Негромкие — как и везде по замку, — голоса доносились со стороны заполненных бадей, плескала вода. То светило, то угасало солнце, скрываемое неплотной пеленой облаков. Пока Петр боролся с задубевшими ремешками, от которых отламывались кусочки, Бартош перевел взгляд на урядника. Тот разложил по земле кольчугу и переводил взгляд с рукавов на руки рыцаря и обратно. — Коротковата будет, — озвучил Индржих, поймав его взгляд. — Можно вплести ряда четыре-шесть на рукава и подол, будет под рост. — Так четыре или шесть? — Мерить надо, — пожал плечами урядник и взялся перебирать кольца бармицы. Ну так возьми эту кольчугу, подойди и предложи к примерке — что ж тут сложного? Однако Бартош держал язык за зубами. Вместо того опустил глаза на брата, который воевал с поножем и бурчал вполголоса: — Не ноги, а палки, дырок в ремне не хватает… — судя по рывку, кожаная полоска не выдержала натяжения. — Курва обкусанная, дьяволовой жопы лоскут. Вот точно их нарезали, когда еще король под себя ходил, я их чуть трону… Апостолова срань! Его руки снова дернуло. Брат пристально уставился на обрывки кожи в руках. Губы искривило злым оскалом, и мужчина раскрошил задубевшую кожу пальцами в мелкие клочки, будто сухари. Отряхнул ладони. Смотря, как сыпется с них темная крошка, Бартош испытал одновременно и уважение к грубой силе, и непроизвольную опаску. Даже сейчас, будучи истощенным, брат оставался крепким человеком, а голод только усиливал его вспыльчивость. — Видит Господь, — Петр поднял лицо, с которого уходила нездоровая, багровая тень. — Я б Собека дождался… Рыцарь склонился и похлопал брата по плечу. Ощутил, как соскальзывает и падает понож, опиравшийся до того на ногу. Петр проводил звякнувшую пластину опечаленным взглядом. Поднял набрякшие веки. — А гамбезон-то, — протянул он, глядя на руку, все еще лежащую у него на плече, — будто бы коротковат. Это было не так. Разве что самую малость. Но из-за того, что Бартош склонился вперед, не одергивал плечи, да протянул руку, рукав задрался почти до середины. Однако едва рыцарь открыл рот, чтобы успокоить брата, пришло озарение. — Будто и впрямь, — подтвердил Бартош, кривя душой. — Сходишь до оружейной, другой возьмешь? — Я б его послал, — вяло склонил брат голову в сторону урядника, методично отрывавшего кожаную ленту от края бармицы. — Ему коморник всяко откроет… — А тебе будто не откроет, — пожал плечами прежде, чем шевельнувшийся Индржих успел что-то сказать. — Оставь кольчугу глазам помоложе, проветрись. Как вернешься, так и Собеслав тут уже будет с новыми ремешками. — Ты прав, — Петр неторопливо поднялся на ноги, ухватившись за руку Бартоша. — Глаза б мои эту гниль не видели. Да и проверю, что там Собек запропастился. Опять, небось, у каноников уксус канючит, вшей купать… Бартош подавил облегченный вздох, наблюдая, как Петр уходит — так же неторопливо, как и его оруженосец. Глянул на урядника. Тот сосредоточенно вычищал остатки кожаной ленты из кольчужных колец. — Индро, — окликнул, стараясь, чтобы голос прозвучал небрежно, не выдав нетерпения. — Может, ты попробуешь латы надеть? Ремни хрупковаты, у Петра в руках и не такое рассыпалось. Но у тебя-то получится, ты его поосторожней. Индржих уставился в ответ. С неприятной ностальгией Бартош понял, что взгляд знаком — будто волк смотрел из глухого бурелома. Как вечность назад, на вершине заброшенной колокольни в Кртене. Когда считали, что явился, чтоб отругать. — Попробую, — отозвался урядник после небольшой заминки. Оставил бармицу на земле, поднялся на ноги с колен. Подошел и подобрал понож. Сразу отложил в сторону — Петр безнадежно порвал там все ремешки. Но вот второй понож приложил к ноге и сел сбоку. Сквозь плотные стеганые шоссы прикосновения едва ощущались, да и урядник не дергал так сильно, как брат. Скосив взгляд, Бартош наблюдал за работой пальцев — обросших плотным слоем ссадин и мозолей, и все же двигавшихся с той же неторопливой точностью, что и над кольцами кольчуги. Ремешок сухо поскрипывал под ними, крошился, однако подчинялся. Первая застежка обхватила голень, вторая утянула под коленом. — Так и думал, что справишься. Ему не ответили. Индржих потянулся за набедренной пластиной, единой с наколенником. Приложил к ноге. Придерживая локтем, разобрался сначала с ремнем под коленом. А потом с тем, что охватывал верх бедра, застегнул сбоку. И в этот момент Бартош был скорее рад, что прикосновения едва ощущались сквозь плотную стеганую ткань. И в то же время был недоволен этим. Молчаливая сосредоточенность, с которой урядник работал над латами, странным образом одновременно успокаивала и тревожила. С одной стороны, размеренные, уверенные движения вселяли дремотное ощущение, усыпляли мысли — за ними хотелось наблюдать, словно за переливом воды на перекате ручья. С другой же — неужто ему нечего сказать? Ближайшие уши самое близкое в десятке шагов, и вполголоса можно общаться почти о чем угодно. Ни объясниться, ни оправдаться, ни рассказать, что в голове? Последнее Бартоша интересовало в особенности. Если о нем хотели заботиться, то почему держались отчужденно? Если гневались за попытку остаться рядом — то с чего тогда целовать? Индржих вернулся с кольчугой. Рыцарь протянул руки навстречу, принимая ее. Беседовать, пока кольчужное полотно звенело, оседая на руках, сползало по телу и плечам, было неудобно, так что Бартош собирался сначала оправить одеяние, а затем уже… — Ты хотел со мной поговорить, — раздалось тихо и мрачно, пока рыцарь расправлял рукава. — Гамбезон впору. Петра ты нарочно прочь отправил. Кольнуло совестью. Врать и оправдываться, что в тот миг показалось, будто гамбезон короток, не видел смысла. — Не знал, как лучше с тобой наедине остаться, — вздохнул Бартош. Кольчуга прикрывала пальцы, однако, как верно отметил урядник, была коротка, а потому пришлось высвободить кисть. Не отпори Собеслав ткань, пришлось бы сжимать кулак. — Петру погулять на пользу — успокоится. — Говори, — коротко, глухо обронил Индржих, склонившись за нагрудником. Ножом можно было резать звеневшие в голосе напряжение и… страх? Осенило печальным озарением. Это для Бартоша все выглядело шагом вперед с другой стороны и немалым. Пусть спервоначала оробел от поцелуя, больше походившего на удар, потом встревожился — чтоб человека так трясло он видел разве что… да никогда не видел, — но, подумав, обрадовался. Значит, не обманулся, не бился бессмысленно в глухую стену. Все еще тлела искра приязни, которую углядел давным-давно. Но не задумывался, как выглядело со стороны Индржиха. Как ощущалось. Чего он мог бояться — например, что случившимся мог от себя отвратить. Или же вовсе избегал, стыдясь поступка, совершенного в порыве. Не всегда спонтанное действие отражало то, как чувствовал и думал. Последний разговор тоже прошел напряженно. Здесь начиналась область догадок, и следовало обсудить все ясно и без двусмысленностей. — Ты больше не желаешь со мной общаться? — спросил так тихо, чтоб слышали только они двое. Приложив нагрудник к телу, Индржих уставился исподлобья. — Не мне решать, — пробормотал он, продолжая удерживать металл ладонью. — Тебе, — Бартош взялся за доспех руками, позволяя отпустить. — Я за себя решил, я здесь. А ты? Урядник отнял ладонь от нагрудника — помедлив лишь на мгновение, да смерив тяжелым взглядом, от которого, на удивление, стало теплее. — Желаю, — обронил он, отворачиваясь к спинной пластине. Голос почти потерялся в шорохе одежды. — Рад слышать, — не поймал встречного взгляда — Индржих обошел и встал за спиной, приложил вторую половину кирасы к телу. — Тогда больше не будешь избегать? Ощущал, как постукивают пальцы по металлу, осторожно продевая пряжки в крепления. Прикрыв глаза, слушал мерное дыхание из-за спины. Ждал, когда в нем родится ответ. На душе было спокойно. Не стал бы человек, который питал отвращение или желал оказаться подальше, так бережно одевать. — Прости, — прозвучало наконец. — Хотел как лучше. — Такое «лучше» мне не по нраву, — чуть повернул голову, чтоб точно услышали. — Понимаю, дел у тебя немало, и не прошу… Почти приучился не вздрагивать от свиста и стука снаряда об стену, но на этот раз громыхнуло так близко и сильно, что невольно вздернул голову, проверяя, не посыпется ли на голову. Скрипнули древние ремешки доспеха. — Это в крепостную стену, — мягко донеслось из-за спины. Так близко, что дыханием шевельнуло волосы на загривке. В упругом давлении на спину распознавались упертые в спину ладони. — Все в порядке. Опомнившись, Бартош снова выпрямился. Бросил косой взгляд в сторону обмывающихся людей. Слабый ветер игрался бельем на веревках и доносил плеск. Никто из солдат не смотрел в их сторону — куда больше чужой примерки их интересовало вычесать вшей с волос и соскрести грязь, не растревожив язвы и раны. — Склонись вбок, — велел Индржих, обходя вокруг и осматривая кирасу. Рыцарь послушался. Урядник, вставший в паре шагов перед ним, слабо кивнул сам себе, морщины на его лице разгладились — латы кончались ровно там, где начинало гнуться тело. Сели, как надо. Затем помощник взял наруч. Бартош вытянул вперед руку. Осторожно вдохнул поглубже, но, к величайшему сожалению, ощутил лишь всеобъемлющую вонь, исходящую от стегани. — Ты не договорил, — напомнил Индржих, накладывая пластину поверх предплечья и поворачивая руку ладонью вверх. Вспомнить, о чем вел речь, стоило некоторого труда. — Буду благодарен за компанию, — рыцарь придержал второй рукой наруч. — Когда тебе не в тягость. Индржих без спешки вязал ремешки. Вблизи хорошо различалось, что руки его отличались большей чистотой, чем иные купающиеся, кто выходил из бадей. Кольцо же, блестевшее на мизинце, выглядело отполированным. Помнится, его не было, когда Индржих таскал мешки. Берег от грязи. — Я все еще против, чтоб ты здесь оставался, — шевельнул губами урядник. — Но это лучшее, что случалось с осени. Воздух вышел из легких без единого слова. Бездумной, теплой легкостью согрело внутри — и это точно была не вина душного, скисшего гамбезона. Тем временем Индржих закончил с ремешками и повернул руку обратно ладонью вверх. Но не отпустил, чтобы потянуться к оставшимся частям лат. Вместо того взял завалившийся край кольчужного рукава и опустил поверх кисти. Подцепил расслабленные пальцы и распрямил, уложил себе на раскрытую ладонь. Всмотрелся и пробормотал: — Пяти хватит. Не выходило понять, о чем речь, когда подушечки пальцев ощущали тепло из центра ладони. Все внимание само ушло туда, к прикосновению. Великим искушением было шевельнуть рукой, огладить кожу, и все же Бартош не поддался, выбрал уточнить: — О чем ты? — Пять рядов в рукав вплету, и тебе по росту станет, — пояснил Индржих, поднимая лицо. Ловить свое отражение в прозрачной синеве глаз завораживало. — Как примерку окончим, отдашь мне кольчугу, стегло и шлем. Он отступил, выпуская руку. Снова, как во время трапезы, пустота, оставшаяся на месте урядника, который поднимал налокотник и брассар, вызывала желание приблизиться обратно. Но больше не жалила холодом. — Зачем? — хоть близость и не являлась благотворной для работы мысли. — В кольчугу кольца вплету, — терпеливо повторил Индржих и снова потянул к себе руку, чтоб приложить налокотник, заняться ремешком. Лицо, как и руки, было чистым, и невольно вспомнилось, какими сухими, но притом горячими оказались его губы. — Наладонники пришью, подшлемник. А стегло постираю. Несет так, будто в нем кто-то умер. Бартош моргнул и отвел взгляд. Вдохнул, на сей раз с благодарностью принимая вонь, от которой прояснялось в голове. — Я сам постираю. Индржих с досадой выдохнул. Довязав ремешок налокотника, он снова — с обескураживающей, обезоруживающей наглостью, — взялся за беспомощно обвисшую ладонь. Взялся за костяшки пальцев и потряс их перед собой со словами: — Когда в последний раз стегло чистил? Вот и не смей, только руки в кровь сотрешь, — и отпустил, позволив ладони опасть. Приложил к плечу латную пластину и потянул на себя, чтобы провздеть ремешок меж рукой и кирасой. Немалая толика здравого смысла в его словах имелась. Он бы и впрямь стер руки в кровь, в последний раз руками такую тяжесть стирал, дай Господь памяти, едва ли не в Италии. Пальцы привыкли к латным перчаткам и мечу, но не к работе слуги. — Пан Йиржи велел с доспехами подсобить, и ты сам просил, — буркнул Индржих, копошась под мышкой. — Так позволь мне взять все в свои руки, не сопротивляйся. Бартош поднял глаза к небу — белесые полотна бежали по лазури, — с одной лишь печалью: что не может найти решительно ни одного приличного ответа на подобное заявление. Нужно место поуединеннее для таких бесед. И не только бесед. Но в этом вопросе следовало дождаться конца осады, а дальше уже изучить с полной отдачей. Пристрастием. Поверхностно, затем — углубленно. Во всех направлениях… — Бартош, — позвал урядник, отступая. Рыцарь понял, что уже не только брассар, но и наплечник оказался на теле, пока он витал в облаках. Его всего облачили в доспех за исключением одной ноги, руки и головы. — Ты меня слышал? — Слышал, — рыцарь встретил хмурый взгляд со спокойствием, рожденным последней попыткой держаться приличий. — Доспех отдам. — Вот и молодец, — Индржих потянулся за бацинетом. — Меня слушайся, и все хорошо будет. Ну он напрашивался! — Как осада кончится, поменяемся местами, — Бартош склонил голову, позволяя надеть на себя шлем. Холод железа лег поверх волос и приглушил все звуки. Но он достаточно контролировал голос, чтобы говорить по-прежнему тихо: — Обещаю, не пожалеешь. Наблюдать, как менялось лицо Индржиха напротив его собственного, было забавно. Сначала он шевельнул губами, будто повторяя непонятное слово. Затем несколько раз моргнул, одна бровь пошла вверх, вторая — к переносице. Потом лицо разгладилось, а растерянный блеск в глазах сменился искрой. Бартош с нетерпением ждал ответа, все еще склонившись навстречу. Урядник молча протянул руку к макушке шлема, словно чтоб потрепать волосы. Взвизгнула петля, и забрало опустилось поверх лица, разделив их сумрачной тенью. — Как кончится, так и поговорим, — громче привычного, будто чтоб слышалось и сквозь шлем, отрезал Индржих. В голосе слышалось то же тепло, что пряталось в морщинках вокруг глаз. — Пока проверь, что шлем подходит. Пользуясь тем, что забрало скрыло лицо, Бартош расплылся в улыбке. И выпрямился со словами: — В самый раз.