УГЛИ / Martinus - Astericus / 11.11 - 12.11

Холод сковал землю. Ветер путался в черных ветвях и перебирал хрупкую зелень озимых, припорошенных первым, похожим на меловую пыль снежком. Молочное небо льнуло к земле и касалось макушек холмов. Двое всадников неторопливо восходили из низины, где приютилась деревенька Тетин, на холмы по правому берегу Мже. Там пролегала дорога и ветер властвовал безраздельно: трепал конскую гриву, пробирался под одежду. — Всю посуду выгребли, — бурчал под нос Собеслав. — Мамкин любимый котелок уперли, курвы… Узнав, что урядник направляется в Бероун, юноша вызвался его сопровождать. Индржих ничего не имел против — он не разъезжал в одиночку по окрестностям, из которых только пару дней назад ушли захватчики. Но Собеслава интересовало не крохотное жалованье за выезд. Он намеревался проверить родительский дом, куда наведались поляки и пражане, искавшие семью гетмана замковой стражи. Результат настолько расстроил юношу, что всю обратную дорогу он непрерывно нудел. Как повредили дом, как разграбили все, что плохо лежало, и как Собеславу, оставшемуся старшим мужчиной в семье, предстояло навести в доме порядок. — До весны у сестры пана Петра ютиться будем, — вздыхал парень под мерный цокот копыт. — Может, ну его, и в замке перезимовать? Поежившись, Индржих запахнул плащ и подтянул длинный конец шаперона, которым обернул шею. Взялся за мех, подвешенный к поясу и, неуклюже ворочая пальцами в стеганых трехпалых варежках, откупорил. Пиво, которое забрали из припрятанных у дома запасов, оказалось подкисшим, но согревало лучше, чем ледяная вода из Мже. — У пани Маркеты в тепле отсидись, — ровно откликнулся урядник. — Петр тебе отдохнуть не даст. От порывов ветра побаливало правое колено и мерзла бритая голова под капюшоном. Многое бы сейчас Индржих отдал за то, чтобы обзавестись еще одним слоем теплой одежды — исхудав в осаде, он чувствовал холод острее, чем обычно. — Не даст, — удрученно подтвердил Собеслав. — Ваша правда. Отдых не светил никому, кто остался бы в замке на зиму. Со следующего же утра, как объявили о конце осады, в Карлштейне закипела работа. По окрестностям разлетелись гонцы с новостями и указами. Едва последнее знамя с чашей скрылось за холмами, как сидевшие в замке паны распустили людей по домам, оставив при себе оруженосцев и немногих приближенных воинов. А служившие при Карлштейне принялись в поте лица приводить замок в порядок — ведь в скором времени в него бы пожаловали союзные паны, которые наблюдали за осадой со стороны. Дел было невпроворот. Вычистить двор и Большую башню, в которой собирались давать пир. Засыпать рвы, перечертившие дорогу до Буднян. Закопать зловонные ямы, оставшиеся от осаждающих. Сопроводить повозки с дровами от лесничеств, телеги с зерном — от житниц. Индржих был избавлен от самой утомительной и тяжелой работы, однако ему понадобилось разъезжать по окрестным деревням и оповещать рихтаржей, что осада окончена, призывать отправить в замок припасы — и это оказалось делом совсем не легким, с учетом, что фуражиры опустошили немало деревень. Не легким, но привычным. Последние четыре дня Индржих мог только мечтать о том, чтобы развалиться у очага или согреться в бадье с горячей водой. И хотел бы он иметь выбор, над которым размышлял Собеслав — пережить зиму в гостях у приветливой пани или под местами отсутствующей крышей Карлштейна. — Смотрите, пан Индржих, — вдруг вытянулся юноша. — Скачут по другому берегу… Разноцветные, поблескивающие точки ползли по дороге в сторону замка. Сморгнув несколько раз, урядник опознал не герб, но знакомые цвета: серебро, лазурь, червлень и золото. — Ускоримся? — предложил Собеслав, обернувшись к спутнику. Его темные глаза оживленно поблескивали. — Мы мост перейдем и как раз их подловим! — Давай, — кивнул урядник. Он догадывался, почему Собеславу не терпится встретиться со всадниками. Глаз у юноши был наметан — с отрядом под знаменем Коловратов они пересеклись у отворота на Будняны. Доспехи всадников, возглавлявших отряд, блестели, несмотря на пасмурный день. Индржих знал всадника, ехавшего за знаменосцем — крупного мужчину в отполированных до сияния доспехах, со скупыми и властными движениями. Урядник едва заметил, как пошевелились его стопы, прижавшиеся к бокам коня, а скакун сразу же перешел на рысь и обошел знаменосца, чтобы остановиться в нескольких шагах от людей из Карлштейна. — Приветствую вас на бургграфских землях от имени моего господина, Здеслава Тлуксы, пан Гануш, — склонил голову Индржих. Цоканье, сопровождавшее процессию, затихало. — Он прислал вас, чтоб нас сопроводить до замка? — пан из Коловрат едва ли взглянул в ответ, предпочтя смотреть в сторону замка. Ему будто не хотелось даже взглядом касаться замковых слуг, переживших осаду. Индржих понимал, почему — они хоть и находили силы обтираться перед сном, но верхняя одежда до сих пор не побывала у прачек. Ровно так же незаинтересованно глянул и отвел глаза брат Гануша, Бейдржих — его урядник едва признал, настолько юноша изменился за год. Пан Янко из Пшедбора продолжил вполголоса общаться с младшим из Коловратов. — Нет, мы ваши случайные попутчики и хотели бы ехать рядом. Гануш кивнул и махнул рукой над плечом, подавая команду знаменосцу. Процессия возобновила ход. Индржих почувствовал себя призраком, провожая панов взглядом. — Линхарт! — воскликнул Собеслав и ткнул лошадь пятками, трогаясь с места, к следующему всаднику, удивленно воззрившемуся бледно-зелеными глазами. — Сто лет, сто зим! — Христос всемогущий, ты живой! Индржих тронулся следом. Собеслав сдернул капюшон и потянул поводья, пристраиваясь рядом на дороге со словами: — Глянь, я совсем как ты! — Все-таки отрастил, — поразился Линхарт, но тут же фыркнул: — Я ж говорил, тебе не пойдет! Ах вот чего он так за шевелюру цеплялся… Урядник тронулся следом с ухмылкой от мысли, как бы громко Петр матерился на подопечного, израсходовавшего весь личный запас соли во время осады ради подражания паничу. — Иди в пень, — надулся Собеслав и снова набросил капюшон на непричесанные лохмы. Но вдруг снова ухмыльнулся: — А знаешь, чем мы теперь еще похожи? — Чем же? — Я тоже безотцовщина. Ни капли такта. Индржих поморщился. Однако, вопреки мысли о том, что, наверное, творилось от таких слов в душе у светловолосого паренька, считанные месяцы назад потерявшего отца, вопреки тому, как замерло его лицо на какой-то миг — он услышал смех. Линхарт расхохотался — не слишком громко, отрывисто, — и несильно двинул товарища в плечо. Лошадь под ним фыркнула и коротко заржала, недовольная тем, как дергается в седле всадник. — Индро! — окликнули со спины, — Индро, это ты? Обернувшись, урядник увидел приближающегося легкой рысью от конца процессии всадника. Его кучерявую, темную шевелюру, выбивавшуюся из-под краев шлема, Индржих опознал с легкостью. — Йозеф! Десятник поравнялся с ним на узкой дороге, начавшей подниматься вверх — к замку, мимо опустевшей деревни, где лишь некоторые трубы источали хилые струйки дыма. — Рад видеть, что с тобой все хорошо, — безоблачно улыбался бывший товарищ. — Хоть исхудал ты ну ровно монах-пустынник. Что, наш пан все припасы съедал, с тобой не делился? — Так вы б побольше носили, — Индржих чувствовал, как в ответ на беззаботное обращение начинает улыбаться сам. — Так мне б чего и перепало. — Погоди, сейчас удружу, — Йозеф зарылся в подсумок и спустя пару ловких движений выудил оттуда нечто, от чего рот урядника мгновенно наполнился слюной. — Давай так, ты мне новости, а я тебе — колбасу? — Я тоже хочу! — потянулся к ним спереди Собеслав, видимо, уловивший в посвисте ветра запах копчености. — Я все расскажу! — И как наш пан осаду пережил, расскажешь? — поинтересовался Йозеф. — Индро-то я знаю, он с паном дружен, а ты кто будешь? — А я его брата оруженосец! — выпятил грудь юноша. — И ваш пан у меня всю осаду гребень таскал, чтоб волосню свою укладывать! — Ай-яй, — качнул десятник головой и, выудив из голенища нож, отрезал небольшой кусочек колбасы. Протянул ее Собеславу. — Ну, держи, во искупление страданий. От вида, как мясо уходит прочь и исчезает в жадно чавкающем рте, у Индржиха перехватило дыхание. — Я ему доспех помогал подбирать! — заявил урядник. — Скамью отдал, чтоб спал не на полу! Воду на купание таскал, со стиркой помогал, в шахматы играл… …делился теплой одеждой, обмывал волосы и подарил гребень — которым, насколько мог судить Индржих, Бартош ни разу не воспользовался за время осады, вместо этого предпочтя доламывать принадлежащий Собеславу. Верно, прятал, чтоб никого не удивлять внезапно возникшей в собственности вещью. Но слова застряли в горле. Не стоило перечислять все, что он делал для Бартоша за время осады, точно не вслух. — Слыхал, Линхарт? — окликнул Йозеф и протянул уряднику все оставшееся кольцо колбасы. — У тебя работу отняли. Ты больше пану Бартошу не оруженосец. — Слышу, — в голосе юноши прозвенела обида. — А я ведь просился в замке остаться! — И вместе с паном подъедал бы нашу жратву? — покатился Собеслав. — Хитро придумал! — С Бартошем все хорошо, — Индржих вгрызся в край и прищурился, с упоением разжевывая мясо, солоноватое и сухое. Бросив поводья, взялся за мех и запил подкисшим вином. — При штурме в подмышку получил, но месяц-другой, и снова выйдет на ристалище. — Едва осада кончилась, а ты о ристалище, — качнул головой Йозеф, глядя вперед, на щербатый силуэт замка, возвышающийся над долиной. — Кто о чем, а вшивый о бане… — Вши нас и впрямь сожрали, — урядник проглотил, едва жуя, еще один кусочек. Желудок отзывался благодарным теплом, расходящимся по телу. — Бритые ходим поголовно, ну вот кроме некоторых. Скорее б морозы ударили — блох с клопами вытравить. — Тоже зиму жду с нетерпением! Все лето в полях провели, от жары измаялись… Спокойно, беззаботно ехалось рядом со старым товарищем по тихой, оставленной жителями на время осады деревне. Индржих уплетал колбасу и болтал о бесконечной стирке, на которую съехались окрестные прачки, еде, собранной на пир, про артель каменщиков, ведущей переговоры со Здеславом. Урядник не спрашивал о том, как сражались под Пршибрамом. Десятник       не интересовался тяготами осады. Без этого имелось, о чем поговорить. Подростки спереди весело гомонили. Собеслав в красках живописал, как пнул со стены еретика, рискнувшего повернуться к нему спиной на штурме. Линхарт смеялся и взирал на сверстника с восхищением и уважением. Потом перебивал и рассказывал, как гоняли поляков по округе. Для этих двоих война, сражения и смерть еще были в новинку. Краем уха Индржих ловил их рассказы, а в груди щемило. Давно, слишком давно он был столь же наивен и терялся от вида крови. — Ежели хочешь в шахматы научиться, в следующую осаду с паном за одними стенами сиди, — поучал урядник и заглотил последний кусочек колбасы. — Подсмотри, как заскучает, а там и напросись, чтоб правила рассказал. — Так он со мной играть не станет, — закатывал глаза Йозеф. — К пану Янко пойдет. У того доска с фигурами имеется, да и смотреть на него, пока напротив сидит, уж поприятнее, чем на меня. — Вы оба чернявые да кучерявые, — пробурчал Индржих, невольно стрельнув взглядом вперед, к Янко и Бейдржиху. — Тебе просто умыться надо. — Умывался уж. И водой, и снадобьями, а все одно чумазый… — вдруг десятник выпрямился. — Там едет кто? По дорожке, змеившейся от замка, навстречу скакал всадник. — Цвета ваши, — Линхарт вытянулся в струнку, рассматривая всадника. — Может, кого из стражи выслали… Неужто так сложно распознать по телосложению, как держался на коне и выпрямлял спину, невзирая на порывы ветра? Пусть одежда была другой, а лошадь — незнакомой, но уж мог бы оруженосец углядеть издалека человека, которому служил? Как он сам когда-то делал это с легкостью. — Это твой господин, — постарался сказать спокойно, но чудилось, что недовольство в голосе все же различалось. — Точно! — опомнился Собеслав. — Лошадь-то швабова! Нет, глупость. Он узнавал когда-то Яна издали не по причине службы, а потому что любил его. И никак не мог требовать от юноши такой же беззаветной привязанности. Индржих поднял мех и отпил. На языке остался кисло-горький привкус. — Погибель ваша едет, панич, — поддел десятник. — Кончились летние деньки, опять пора мыкаться да прислуживать. — Неправда, Йозеф, — возразил юноша, повернувшись в седле и пронзив сослуживца неожиданно суровым взглядом. — Пан Бартош — мой наставник, и мне нет радости больше, чем снова с ним воссоединиться. — Да не обижайтесь, я шучу, — махнул рукой Йозеф, посмеиваясь. Индржих едва слышно хмыкнул. Линхарту и впрямь не терпелось вернуться на службу. Это читалось в том, как быстро юноша снова сел ровно и уставился на всадника, а пальцы заперебирали по поводьям, сминая кожаные полоски и снова расправляя. Он ждал встречи. — Тебе что, жалованье поднять обещали за язык в жопе? — вполголоса осведомился Собеслав, склонившись к другу. — Впервые о таком слышу, — парировал Линхарт. — А тебе что, предлагали? Оруженосец Петра воззрился на товарища круглыми глазами. Кулаки его крепко стиснулись на поводьях, а плечи приподнялись. Йозеф опустил голову, пряча лицо в воротнике, а Индржих почувствовал, как по губам расползается ухмылка. От расправы Линхарта спасло то, что процессия замедлилась и остановилась. Оруженосец, как ни вытягивал шею, как ни ерзал в седле, но молчал и не пытался выскочить вперед. За плечами панов и оруженосцев Индржих не видел всадника, однако слышал бодрый голос: — Рад снова с вами свидеться, пан Гануш! Извольте следовать за мной, я покажу, где бургграф выделил места под шатры. — Рад видеть вас живым, пан Бартош. Вижу, осада на вас никак не сказалась. — Я поддел еще один гамбезон, не обманывайтесь. Приветствую, пан Бейдржих. Как ваш сын, в добром здравии? — Вполне, благодарю… За возобновившимся цоканьем копыт и звяканьем сбруи Индржих потерял продолжение разговора. Но он следил за Линхартом и по одним лишь его движениям мог сказать, насколько близко находится Бартош. Тот сперва должен был объясниться с Ганушем, потом провести короткую, светскую беседу с его братом, обменяться хотя бы фразой-другой с подчиненным командиром, а затем уже… Собеслав потеснился на узкой дороге, пропуская заместо себя замедлившуюся кобылу, принадлежавшую когда-то оруженосцу Яна Шваба. А Индржих наконец углядел рыцаря — тот и впрямь весь укутался, но сиял непритворной, радостной улыбкой. Урядник было натянул поводья, но Собеслав мотнул головой, пропуская вперед: — Я вас с товарищем разлучать не собираюсь, — махнул он рукой в сторону Йозефа. — Следом поеду… Лошадь Бартоша уже цокала рядом с линхартовой, а всадник улыбался оруженосцу, который заливался подобно весеннему чижу: — Доспех маслом покрыл, он в порядке, в Жебраке в ваших покоях дожидается. Йозефу помогал, обучался людьми руководить. Масла и мази все, какие разбил, заменил, некоторые с собой привез в мехах. А еще вот, — он закопошился в седельной сумке, — купил… Бартош, до того благостно взиравший на юношу, поймал за локоть со словами: — Не здесь, выронишь еще. Деревянный обушок гребня, на котором Индржих успел увидеть будто бы фигурки зверей, снова скрылся в сумке. — Ну рассказывай, Йозеф, чему ты его учил, — повернулся Бартош к десятнику. Он мельком глянул на урядника, молча едущего бок о бок с подчиненным, и коротко кивнул в знак приветствия. Взгляд, лишь коротко блеснувший, снова устремился к Йозефу. — Как тайком яблоки носить? — Обижаете, пан Бартош, — с нарочитым раздражением протянул десятник, но его выдавала широкая улыбка. — Я с вашим оруженосцем меньше, чем по виноградникам, не пошел бы! Разговор захватил этих троих и связал между собой. Йозеф повествовал, как Линхарт помогал снаряжать людей на вылазки, выезжал в патрули. Оруженосец вклинивался и добавлял то одно, то другое. Бартош сидел в седле ровно, лишь немного повернув голову в сторону Линхарта и Йозефа, слушая их спиной к тому, с кем бок о бок провел последние два месяца. Индржих понимал, почему. Пятидесятник давно не виделся со своими слугами, и с ними необходимо первым делом пообщаться. А он, слуга Карлштейна, здесь оставался чужим, совсем как Собеслав, молча ехавший за спиной. Последние дни они проводили порознь. Индржих не знал, чем занимался гость в его отсутствие. Они встречались в лучшем случае за ужином, но тогда уряднику, проводившему дни в разъездах, едва хватало сил поесть да рухнуть спать на скамью, вернувшуюся в собственность. Бартош, едва освободились некоторые из панских покоев на четвертом этаже, переселился. Оно и понятно — глупо спать в общем зале, когда предлагают уединение. Но скучать времени не было. И только сейчас, когда ехали рядом — так близко и одновременно невообразимо далеко, — Индржих осознал, что в скором времени человек, с которым он ужился, уедет. Нестрашно — порой урядника могли отослать в Жебрак с посланием для Коловратов, или в деревушки неподалеку, а там выходило исхитриться и заехать в гости. Да и сам Бартош мог присоединиться к господину в поездке в Карлштейн на праздничный день. Но мысль о расставании, скором, неминуемом, обожгла холодом. Только теперь оно стало болезненно настоящим. Индржих зябко вздрогнул и затянул потуже разболтавшийся конец шаперона. Бездумно и пристально наблюдал за едущим впереди всадником, слушал его голос, пока проводник не увел отряд пана Гануша вбок с дороги. Осада закончилась, но вместе с ней истекло и время близости. Теперь он мог смотреть лишь издалека.

***

Урядники собрались в зале на четвертом этаже Большой башни, ожидая, что вернувшийся коморник раздаст новые задания. Однако Йиржи заговорил о другом. — Ванко, под твоим руководством расчищали места у холмов? — получив в ответ согласное бормотание, пан повысил голос, зазвучавший подобно трубе: — Паны из Коловрат, Алеш Голицкий и почтеннейший маркграф браденбургский довольны местами, которые им выделили. Ни вони, ни мусора, и дорогу выровняли — хоть жеребенка на прогулку выводи. Ты отлично справился. — Спасибо, пан Йиржи, — склонил голову Ванко. Индржих отметил краем глаза, как плечи мужчины, до того напряженно приподнятые, опустились. — Собко, ты распоряжался починкой крыши? Я еще проверю, как получилось, но издалека я бы и королю мог похвастаться, каких умелых плотников ты привлек… Индржих не удержался и еще раз потянул носом. Даже до четвертого этажа доносились сытные запахи, которыми полнилась кухня Большой башни. Гости привезли пережившим осаду богатые дары, из которых Матей вместе со всей своей свитой начал стряпать еще до утренней зари. В главном зале Большой башни наводили порядок, а оставшихся при замке людей отправили жить в Марианскую, в бывший лазарет. В скором времени за все лишения и трудности ожидалась награда — пир. — Индржих! Он очнулся и уставился в лицо коморника. — Я знаю, как непросто забирать еду у тех, по кому прошлись фуражиры, — голос Йиржи прозвучал сурово и тяжело. — Но ты решил все миром и отлично показал себя. Индржих склонил голову. Невольно подумалось, что, видимо, кто-то не смог сделать мирно, оттого и благодарят. А может, приятно удивлены, что человек с кличкой мясника способен справиться без крови? — Также передаю от пана Здеслава, — добавил Йиржи. — Он восхищен твоей службой во время осады, и благодарит за помощь гостю от панов из Коловрат. Индржих склонил голову еще ниже. Прозвучали и другие благодарности. Тем, кто руководил расчисткой конюшен, Большой башни, уборкой двора — каждому коморник нашел слово похвалы. — Вы все справились в мое отсутствие, — подвел итог Йиржи. — И я горжусь вами. А теперь отдыхайте до завтрашнего дня. При лагере маркграфа оборудована походная купальня, каждый может ее посетить за мой счет. Свободны! Радостные восклицания разнеслись по залу. Подчиненные единой толпой, словно школяры после занятия, устремились к выходу, возбужденно обсуждая полученные похвалы и возможность почиститься в горячей воде, с помощью нежных женских рук. Индржих тоже повернулся, дожидаясь очереди, но услышал оклик: — Индржих, задержись. Урядник вернулся к пану Йиржи. Тот уже не столь громогласно осведомился: — Одежда чистая на пир у тебя есть? — получив отрицательный ответ, продолжил, столь же ровным голосом, ни выказав ни удивления, ни пренебрежения: — Отправишься к моему оруженосцу, он при маркграфском лагере, спросишь запасную. Пан Здеслав тебя велел усадить за одним столом со шляхтой, нельзя, чтоб с тебя блохи прыгали. За одним столом со всеми приезжими панами, командирами в замке… Сердце Индржиха пропустило удар. Ничего нового для него в таком не было — настоялся, насиделся так в Польне и Ратае. Однако сегодня это событие являлось первым шагом к тому, что обещал бургграф — должности второго замкового коморника. За дверями зала дожидался Ванко. — Ну, что там тебе пан Йиржи еще посулил? — поинтересовался он, пристроившись рядом по дороге к лестнице. — Коня подарят? Доспехи в пользование передадут? — На пиру за панский стол усадят в коморницких одеждах. — Да ты шутишь, — покатился мужчина. — Что, не шутишь? Ну, ты точно заслужил. Я-то едва выдюжил двор вычищать, а ты и в дежурства ночные становился, и за паном присматривал, и на всех боях в первых рядах стоял. — Тогда у меня силы были. А ты все последние дни места для гостей готовил. Это сколько разгребать понадобилось. — Не в одиночку, — скромно увел взгляд Ванко, но Индржих видел по тому, как гордо развел плечи мужчина, что похвала легла на благодатную почву. — Из Буднян людей позвал, какие там остались, из замка телеги приспособил. — Телеги? Что ж вы такого нашли? Они спускались по лестнице, пока Ванко повествовал о трудностях очистки вражеского лагеря: — Где пушки стояли, целую гору камня оставили, да нездешнего! Блоки гладкие, вытесанные, явно для стройки подготовлены. Вот заплатил кто-то за этот камень, а им в нас швыряли. Ну не беда, пригодится, как бургграфский дворец восстанавливать будем… Они едва не разминулись с юношей, юркой рыбой поднимавшимся навстречу, но тот выкинул руку вперед и ухватил Индржиха за предплечье. — Я вас искал! — торжествующе воскликнул Линхарт. Он тяжело дышал и второй рукой удерживал на спине увесистый, объемный мешок. Шаги рядом замерли — Ванко тоже остановился, с любопытством взирая на юношу. Тот скинул со спины тяжесть и сделал несколько глубоких вдохов, восстанавливая дыхание. — Пан Бартош просил вас по возможности забрать из нашего шатра доспех, оружие и одежды, которые он позаимствовал из кладовой замка, — объявил Линхарт. — Но я сам все принес. Вы моему господину сколько помогали, так и я вам помогу. — Спасибо, — урядник принял мешок. Прикинул — если прямо сейчас возьмется разносить, успеет и в купальню сходить, и за одеждой к оруженосцу коморника? Нет, вряд ли, уж лучше оставить вещи там, где спит, а после пира разберется. Юноша, кивнув, умчался обратно. И только провожая взглядом, Индржих сообразил, что так его ненавязчиво предупредили, что съехали из замка в походный лагерь при нем. А еще давали предлог прийти, когда удобно, а то и несколько раз, разбив один тяжелый мешок на несколько полегче… если бы не самодеятельность оруженосца, решившего, что он знает, как лучше, и лишившего предлог смысла. — Эх, вот были б деньги, я б пажем обзавелся, — хмыкнул Ванко. — Какой услужливый парнишка, а? — Очень, — выдохнул Индржих, взвалив мешок на плечи. Пошатнулся. — Поможешь оттащить?

***

Всего неделю назад в этом зале царил тяжелый, спертый дух, а пол пестрил соломой, матрасами, скамьями и комьями сброшенных вещей. Теперь же он преобразился. Два длинных, составленных из нескольких, стола расположились вдоль стен, оставив посередине зала проход. Вдоль него сновали кухонные слуги, меняя яства и подливая напитки. В конце зала ряды замыкало возвышение, на котором расположился еще один стол, и за ним сидели самые знатные участники пира: Здеслав и Кунеш Тлуксы, маркграф браденбургский Фридрих I и Гануш Коловрат. За левым длинным столом расположились гости замка: Алеш Голицкий, Бейдржих Коловрат, а также прочие паны, приехавшие с ними. За правым восседали паны из Карлштейна. Индржих оказался ближе к середине — после главного повара, гетманов и коморника, — но до знатных оруженосцев и паношей, вроде Гинека Тлуксы. На стенах затухали последние огненные стрелы заката. Под светом ламп и восковых свечей сияли кубки, звенели ложки. Возносились к потолку голоса и мелодии — музыканты играли за спинами у сидящих. Над всем господствовали умопомрачительные запахи, сменявшие друг друга с каждым дуновением сквозняка. Сытный аромат жареного мяса, виноградный дух вина, ненавязчивый запах разваренных круп — они будто звали поскорее насытиться, отъесться за месяцы впроголодь. Усевшись за стол, урядник накинулся на еду словно зверь. Он вкушал жирное, тающее на языке мясо каплунов и щедро закусывал ячневой кашей, чей вкус почти до неузнаваемости изменили приправы и мед. Очнулся от смеха юного Тлуксы, сидевшего по левое плечо: — Вы не лопнете? Замер, протянув руку к блюду с птичьими тушками. И сел ровно, ощутив смутный стыд. — Еще только первые блюда, — отметил юноша. Он ловко копошился в тарелке пальцами, отделяя плоть от рыбьих косточек. Ел совсем мало, но и при осаде отсутствовал, вернулся вместе с матерью. — Что ж делать будете, когда вторые и десерт внесут? — Вы правы, пан Тлукса. Давно на таких богатых пирах не бывал. Подзабылось. — Как давно? По тому, как Гинек сосредоточенно ковырял угря, урядник видел, что юноша вряд ли сильно заинтересован, скорее, просто поддерживал разговор. Но оставлять пана без ответа не следовало. Призадумавшись, смутно вспомнил, что последний раз сидел за подобным столом еще в конопиштском замке. Чуть более трех лет назад. Кольнуло в сердце. Столько времени минуло. И столькое поменялось. Хотя, волей судьбы, он снова сидел рядом с человеком, которого звали Гинек — однако из рода Тлуксы. По правую руку сидел Петр — но из Драгониц, а не Конопишты. А напротив, немного наискось, сидел еще один Ян — вернее, Янко из Пшедбора. Будто в неровно отшлифованном зеркале мир походил на тот, которым был когда-то, но перетек в иную форму. А он сам? Изменился ли хоть насколько-то? Мог ли теперь протянуть руку кому-то еще кроме человека, которого много лет назад признал господином? И хотелось ответить утвердительно. Ведь чувствовал, как тянет взглянуть напротив, на того, кто сидел рядом с паном из Пшедбора. Рядом становилось легче на душе, и время, проведенное с ним, пролегало в памяти светлой полосой. Хотелось не только протянуть руку, но и обнять, ощутить тепло всем телом. Слушать вблизи. Любоваться ладно скроенной одеждой и тем, как она облегает плоть. Уложенные волосы блестели, а глаза — чистые, ясные, — сияли. — Я думал, пан главный повар меня прямо там пришибет, — смеялся Бартош, указывая ладонью на Матея в противоположной стороне. — Но теперь, надеюсь, он доволен, с теми-то условиями, которые в договоре подписали. И бургграф на месте остался, и перемирие для владений всех, кто в крепости сидел, на целый год. Я бы сказал, олень с лихвой себя окупил! Бейдржих, сидевший рядом с Бартошем, невозмутимо зачерпывал ложкой овощное рагу, а взгляд его был устремлен к маркграфу. Если он и обронил какой-то ответ, то Индржих его не расслышал. Пан Янко вливал в себя кубок за кубком и то и дело переспрашивал пятидесятника обо всем, что тот рассказывал. Ловил крупицы его внимания как ребенок ловит первые снежинки. Хотел бы Индржих сидеть на его месте. Урядник отвел взгляд. С усилием вернулся к тому, о чем думал изначально. — Три года, пан Гинек. Столько я не бывал на подобных пирах. — О? — растерянно откликнулся юноша. Он щурился, смотря мимо, в сторону отца. — И впрямь давненько. Вы уж простите, но я пытаюсь разобрать, о чем за главным столом говорят. Помолчите минуту. Урядник послушно смолк. Невольно глянул туда же. Краем глаза ухватил, как ест сидящий по правую руку Петр — будто во время осады, крохотными кусочками. Бузко из Тмани, сидевший следующим, порой бросал пару фраз, и новый стражницкий гетман отвечал столь же немногословно. Индржих едва ли не кожей ощущал отчужденность, которую распространял вокруг себя, подобно туману, брат Бартоша. Наверняка того снедали мысли о друге, который должен был сидеть за столом вместо него. Тревожить и переливать из пустого в порожнее не хотелось. Оставалось объедаться и поддерживать беседу с паничем. — Ох, милостивая Дева, — цокнул языком тот. — Как я ненавижу немецкий! — Чем он вам насолил, пан Гинек? — встрепенулся оруженосец пана Йиржи, сидящий рядом. Урядник тоже повернул голову. — За главным столом на него перешли. Коморника и отца я понимаю через слово, а вот почтенного маркграфа — ни капельки. Клянусь святым распятием, этой же зимой на языки подналягу! Оруженосец рассыпался в сдержанных сочувствиях и увещеваниях, а Индржих вслушался в разговоры. — Говорят о немецкой шляхте, — с легкостью расслышал он. — Почему так долго к нам на помощь шли. — И почему же? — испытующе склонился Тлукса. Урядник помолчал, наблюдая. Фридрих постукивал пальцами по краю кубка, порой сжимая челюсть так, что гладко выбритое лицо покрывалось буграми. Бургграф же смотрел, участливо склонив голову набок и раскрывшись в сторону собеседника плечом. Он словно поддерживал маркграфа одними лишь жестами. Кунеш кивал, выслушивая резкие речи браденбургского пана. — Померанцы и баварцы одолели, — наконец вывел суть Индржих. — То Нюрнберг, то Браденбург подпирают, маркграфу бы с ними разобраться, а потом императору Сигизмунду помогать. Но поляки с литовцами на здешних землях стали бы помехой… — Кем раньше вы служили, Индржих? — поинтересовался Гинек, опершись локтем о стол. — Немецкий знаете, сражаться мастер, в королевском дворце гостили. Право, мне очень любопытно. Он отличался хорошей памятью — не забыл, как в купальнях брякнул про Пражский Град. И даже по имени назвал, хотя урядник не помнил, чтоб представлялся паничу. — Гетманом. — Хорошо вы образованы для гетмана. Явно служили при большом замке, при богатом роде. Да, вижу, при Липе. Откуда он?.. Точно, перстень. Потянуло провернуть на пальце, спрятать лицевую часть, но Индржих сдержался — все равно уже догадались. А коль так, к чему отвечать? Урядник отвернулся от юноши и потянулся за каплуном. Панич продолжал допытываться: — Так при ком служили? Пропустить мимо ушей прямой вопрос стало бы неприемлемой грубостью по отношению к сыну бургграфа. Но и вежливого способа уйти от темы на ум не приходило. Индржих неохотно обронил: — При пане Птачеке, — и отломал крыло. — Моем тезке? А почему ушли? В его голосе звучало невинное любопытство, но даже поправлять юношу не хотелось, отвечать тем более. Вечер шел так безмятежно, к чему тревожить улегшуюся, подобно илу, муть на дне памяти? Урядник куснул мясо, стал жевать, оттягивая время и размышляя, как бы избежать расспросов. Ответить что-нибудь, а потом самому о чем спросить? А может, встать и отойти куда-нибудь — хоть к Матею, — как уже делали некоторые, кому не терпелось перекинуться словом-другим еще с кем-то. Но тогда лишится кушаний… — Вы б побольше учились, пан, — едко прозвучало со стороны правого плеча, — и поменьше на вино налегали. Тогда б сами вспомнили, а не тюкали досужими вопросами. Гинек с шумом выдохнул носом. Индржих скосил взгляд в сторону соседа. Тот мрачно взирал на панича. — Не вам судить, сколько я учусь, — заявил юноша. — И сколько пью. Уж от вас-то это слышать… — Если б мой оруженосец спросил, почему со службы ушли, а потом имя господское попутал — я б его высек, — в тон ответил командир стражи. — Мне рассказать пану Здеславу о ваших успехах в изучении немецкого? — Он знает, — Гинек отстранился, одной лишь позой показывая, что здесь разговор окончил. Индржих запил мясо пивом. Будто увели факел от лица — так себя ощутил, когда понял, что никто не станет из праздного любопытства ковыряться в его прошлом. Петр снова стукнул ложкой, выскребая до конца кашу из тарелки. Хоть он и помог отделаться от нежеланного собеседника, но сам общения не начинал, вместо того предпочтя погрузиться в молчание. В отличие от брата, который соловьем заливался за противоположным столом и звал слугу — наполнить кубки вином до краев. А слуга отходил в сторону, пропуская двоих, несущих к господскому столу блюдо с большим, выпуклым пирогом. Паны притихли, наблюдая, как хозяин пира, улыбаясь, передает нож маркграфу. Тот, встав на ноги, взрезал корку и выломал ее часть, открывая темноту внутри. Оттуда, отчаянно вереща, ринулось множество мелких птиц: синиц, жаворонков, воробьев. Разлетаясь по залу, пичуги пищали и метались под сводами потолка под смех людей и веселый визг музыки. Разнеслись похвалы главному повару и тот встал, улыбаясь, гордо кивая и кланяясь в ответ на восхищение гостей. Слуги взялись за нарезку — теперь, когда птицы покинули пустотелый купол из корки, спрятанный в центре настоящий пирог можно было есть. Индржих опустил взгляд на руки, скользкие от жира. Маслянисто поблескивало кольцо на мизинце. Сколько еще панов сегодня прицепится к его прошлому, увидев знакомый герб? А сколько вспомнит его господина по имени и решит обсудить прошлое? Он не предал бы ничью память, если бы побыл свободным от нее один вечер. Бывший гетман скрутил перстень и уложил в кошель на поясе.

***

Вечер продолжался. Наедаясь, паны вставали с мест, прихватывали с собой кубки и отходили к желанным собеседникам. Гануш Коловрат, Алеш Голицкий и Здеслав Тлукса погрузились в тихий, увлеченный разговор о военных действиях в округе за год. Юный Бейдржих, выпрямившись, будто копье проглотил, беседовал с маркграфом Фридрихом на немецком такой сложности, что пан Йиржи, стоявший рядом, лишь изредка вставлял слово-другое. Пан Кунеш и Матей увлеченно спорили о восстановлении бургграфского дворца. Петр, изначально походивший на нахохлившегося ворона, переговаривался с Бузко и одним из маркрафских панов о том, какие новые доспехи делали в немецких владениях. Гости меньшей знатности и оруженосцы прибивались рядом и обсуждали разное: от красоты часовни святого Креста до услужливости девиц при походной купальне. Индржих успел пообщаться и послушать многих. Наполнение зала редело, пока он пробирался через толпу. Ушли, сопровождаемые оруженосцами, Фридрих и Здеслав. Пропал Петр. Оруженосцы тоже понемногу просачивались прочь — наружу, к проходу в Марианскую башню, куда с кухни относили еду и для солдат, а вместо сдержанного веселья царил разгул. Но Индржиха вела не скука или охота до политики, а тоска по тому, кто скоро бы уехал. Он шел к Бартошу и Янко. Те сдвинули стулья к распахнутому окну недалеко от кухни, и в духоту зала врывался ветер. Мимо сидящих то и дело сновали слуги. Пятидесятник смутно напоминал Индржиху лениво играющегося с добычей кота: сидел, чуть склонившись в сторону собеседника и уперев костяшки пальцев в подбородок, следил за подчиненным. А едва тот принимался искать взглядом слугу, звать, чтоб наполнили кубок, как успокаивающе перехватывал за предплечье и доливал из своего. — Предлагал жалованье, чтоб я в свободное время его приказам следовал, — заплетающимся языком вещал Янко, взмахивая кубком. — Но нутром чую — нельзя! Не может быть у рыцаря двоих господ… — Верно чуете, пан Янко, — кивал Бартош. — Хоть они и братья, но история знает немало раздоров… Привет, Индро! Я уж думал, ты не подойдешь. Мимолетно брошенный взгляд обернулся теплой улыбкой и искрами в карих глазах. Урядник не стал сдерживаться от улыбки в ответ. В музыке, гомоне и суете никто б не стал разглядывать, как смотрит. — Ежели тут что не для моих ушей, — остановился в нескольких шагах, глядя на Янко — тот с его приближением взялся осушать кубок, — могу вас оставить. Янко убрал губы от вина и раскрыл рот, однако Бартош ответил быстрее: — Вовсе нет, — повел он ладонью с кубком. — Я лишь расспрашивал, как пану Янко служится в мое отсутствие. Скучал ли он по моему легкомысленному руководству. — Скучал ли я! — ахнул мужчина. — По моему любимому сопернику в шахматах! Царапнуло. Но быстро растворилось в сытом довольстве. — Полно вам, — вежливо поморщился пятидесятник, отняв руку от подбородка и стряхивая ладонь, полезшую на плечо. — Будто играть больше никто не умеет! Индржих прислонился к стене по другую сторону от Бартоша. — А вот не умеет! С кем ни сажусь — побеждаю в пару десятков ходов! Пан Бейдржих, когда я с ним сел, продул, будто ребенок, и со мной иметь дело впредь отказался. Обиделся. Пока Бартош сочувственно вздыхал, уряднику подумалось, что вряд ли юноша с таким холодным, проницательным взглядом и великолепным немецким отказался отыграться из обиды. Скорее, подстроил скучное поражение, чтобы впредь к нему не приставали с просьбой разделить партию. — Вот вам крест, — Янко попытался осенить себя знамением, и остатки вина выплеснулись ему в лицо. — Скучал по вф-ф… Пока мужчина жмурился, утираясь рукавом, Индржих поймал короткую, но яркую ухмылку — Бартоша произошедшее насмешило. Однако ухмылка пропала так же быстро, как появилась, сменившись жалостливым выражением: — Промокли? Вам бы от окна отсесть. — Болезней не страшусь, защищен именем святого Иоанна… Но вот вино… У вас осталось? — Боюсь, что нет, — печально отозвался Бартош. С места, где стоял, Индржих отлично видел, что на дне его кубка еще плескалось. — Ты, — перевел плавающий взгляд Янко на урядника. — Принеси. Индржих задумался, как ответить, чтоб не испортить отношения с подчиненным Бартоша и одним из своих бывших командиров. Хмель путал мысли и нашептывал оскорбления. — Пан Янко, вы не помните, о чем я сейчас говорил? — увещевающе молвил пятидесятник. — Индржиху господа паны Здеслав, коморник Йиржи. Ни вы, ни я ему не хозяева. — А, забыл, — с досадой отмахнулся Янко. — Что ж, тогда отлучусь, да сразу кувшин возьму, чтоб больше не ходить… Он встал и, покачиваясь, медленно двинулся к столу у входа в кухню, где слуги держали напитки. — Присаживайся, — перевел взгляд на Индржиха пятидесятник. — А ну как вернется? Скажет место освободить. — Стул Карлштейну принадлежит, и защитник замка вправе его занять, — расплылся в лукавой улыбке Бартош. Он откинул голову на спинку стула, смотря в лицо. — Другой найдет. Индржих уселся на еще теплое сиденье. Бартош поднес кубок к губам и допил. Его взгляд блуждал по залу. — Я верно понял, что ты меня в гости позвал? — тихо уточнил урядник, — Когда Линхарт подошел, я так подумал, но не был уверен… — Этот мальчишка, — процедил рыцарь, стукнув ногтем по краю бокала. Тот отозвался глухим звоном. — Когда не надо, прилежничать начал. — Похвалил его за выслугу? — не удержался от ехидцы Индржих. — Когда такой старательный и сильный юноша является с известием, что задачу перевыполнил с отличием, что еще делать? — всплеснул руками Бартош. Добавил вполголоса: — Fervido zelo, minimo cervello… Он так забавно ворчал, что Индржих не удержался от смеха. Прикрыв ладонью рот, поймал взгляд. Будто зеркало, отразившее чувства, только что дувшийся на оруженосца пятидесятник вновь улыбался. — Прости, что не пришел — в порядок себя приводил. Йиржи за нас в маркграфских купальнях заплатил, одежду мне выдал. Не мог же я за столом с панами блохастым сидеть. — Понимаю, — мягко кивнул Бартош и добавил, понизив голос так, что даже сидящий рядом едва расслышал: — Но поверь, я бы со всем помог. Неважно, сидел бы ты здесь или нет. Даже в гомоне и музыке не потерялась ласковая нота, звучавшая в словах. Она отозвалась внутри, наполнила, будто кубок вином. В сытном, хмельном уюте забродила мысль о том, как именно бы помогли. Подобрали бы одежду? Провели бы в купальни при лагере Коловратов? Забывшись, Индржих смотрел в чужое лицо и поддавался мысли, что читает в нем подтверждение своим догадкам. Но вдруг тепло ушло из взгляда. Бартош уставился в сторону кухни. Урядник повернул голову и увидел, как пан Янко повис на плече Гинека Тлуксы. Тот силился изобразить смех, смотря на окружающих оруженосцев. — Madonna Santa, — вздохнул Бартош, поднимаясь на ноги. — Un porco ubriaco… Индржиху последовал за ним. Он видел, как младший Тлукса пытается вежливо отпихнуть пана, а тот путается в ногах и только крепче вцепляется в чужую руку. Оруженосцы вокруг вместо того, чтобы помочь захмелевшему, пытались сдержать смех. — Простите великодушно моего подчиненного, пан Гинек, — повинился Бартош, перехватывая Янко под свободную руку и утягивая к себе. — Кажется, от радости он потерял меру выпитому. Мужчина, бормотавший извинения, вцепился в подошедшего пятидесятника. Индржих видел, как тело того напряглось, подбородок вздернулся повыше — пополам от усилий и отвращения. — С кем не бывает, — великодушно взмахнул рукой Гинек. Однако на его лице читалось явственное облегчение. Панич одернул рукав. — Голова закружилась, — бормотал Янко. — В глазах потемнело. Бартош сделал несколько шагов прочь, едва ли не волоча подчиненного за собой. Индржих попытался помочь, подхватив того под мышку. Мужчина, чье тело, несмотря на молодость, начинало грузнеть, с трудом держался на ногах — пришлось перехватить, закинуть руку поверх плеч. Пока Янко горячо и невнятно извинялся, пятидесятник, продолжая придерживать за плечо, вытянул шею и бросил острый взгляд поверх толпы. — Не вижу его оруженосца, — пробормотал Бартош. — И Линхарт запропастился, ragazzo maledetto… Неужто перед подчиненными позорить придется… Индржих глубоко вздохнул, предчувствуя единственное решение. Он взялся за обвисшую руку поудобнее и чуть склонился, чтоб перенести вес тела на себя. — Показывай, куда идти. Один ты не дотащишь. Бартош мотнул головой и дернул бровями, готовясь возразить. Однако почти сразу его протестующий взгляд потух, а плечи опустились. И вместо того склонил голову набок, смотря куда-то в сторону. — Иди к выходу, — он отпустил руку пана. — Я захвачу плащи и факел.

***

Будь они вдвоем и налегке, дошли бы быстро. Но Янко едва шевелил ногами. Пару раз пришлось остановиться, чтобы пан избавился от излишков вина на обочине. Бартошу не хватало сил, чтобы поддерживать подчиненного, — а может, его и самого мутило, — так что он отходил, пока Индржих держал пана. Да и так урядник продолжал делить с Янко один плащ. Покинув замок в спешке, по дороге Индржих сообразил, что тоже стоило захватить теплую одежду. Коморник выдал двухцветные шоссы и пурпуэн из видавшей виды парчи, и они плохо защищали от ночного холода, схватившего грязь и лужи ледком. Соседство с повисавшим будто мертвый кабан паном не очень радовало, но об него хотя бы грелся. Стражник, блуждавший вокруг лагеря, проводил их тоскливым, трезвым взглядом. В шатре Янко обнаружился оруженосец — вместе с парой товарищей играл в кости и хлебал вино из утащенного с кухни кувшина. Отдав захмелевшего пана слуге, Индржих и Бартош вышли из шатра. Не забыв, впрочем, прихватить кувшин. — Нет бы в мех перелить, — сокрушался пятидесятник. — Еще б отдать забыли, да в Жебрак увезли. — Могли, — кивнул Индрижх, берясь за кувшин. Металл холодил пальцы, а влажную спину, которую оставило крыло чужого плаща, морозило ночным ветром. — Пойду я, пока не замерз. — Постой, — взял за локоть спутник. — Зайди, обогрейся на дорогу. Не так давно хворал, опять заболеешь ведь. Индржих и не подумал бы сопротивляться — возможность посидеть в тепле, в компании прельщала больше, чем зябкий и одинокий путь обратно. Вот только шатер, куда они зашли, оказался холодным и темным: Линхарт до сих пор веселился где-то в замке. Индржих сощурился, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте — факел Бартош оставил снаружи, у общего костра в центре лагеря. — Подожди здесь, — велел хозяин шатра. — Присядь. — Куда? — Отведу, — Индржих ощутил, как источник голоса сместился, и его взяли за плечи из-за спины. Он подчинился давлению и сделал несколько шагов. — Жаровня слева, не запнись… Протяни вперед руку. Это полог. Замерзшие пальцы коснулись поколебавшейся ткани. Ладони, ведущие вперед, пропали. Но ненадолго. — Скоро вернусь, — Индржих ощутил, как со спины окутало тепло — поверх плеч накинули плащ. Бартош, судя по шелесту и глухому стуку, подхватил что-то у жаровни и вышел. Придерживая плащ, урядник опустился на кровать. Глаза начинали привыкать в темноте. В слабом свете, проникавшем сквозь приоткрытый вход, он различил напротив очертания жаровни и спальное место оруженосца, так же затянутое пологом. Здесь было тихо. Индржих слышал смех и разговоры, пьяные жалобы Янко, которого готовили ко сну, но все приглушало плотной тканью шатра. Потянув воздух замерзшим носом, уловил слабый запах, витавший в шатре — пахло травами и маслами. Наверное, пятидесятник велел слуге прикатить сюда бадью и нагреть воду для купания, чтобы намыться в свое удовольствие. Снова засвербело досадой. Если б не торопился все успеть, остановился и подумал, а Линхарт не расстарался, тогда, может, поймал бы еще пару ускользнувших мгновений наедине? Теперь осталось только вдыхать остатки запахов и кутаться в плащ, сжимая ручку наполовину пустого кувшина. Хозяин шатра быстро вернулся. Слабый свет исходил от ковша, который он нес перед собой. Угли в ковше источали рыжий, мерцающий свет и тепло, которое Индржих ощутил, когда Бартош склонился над жаровней — неглубокой металлической чашей, — и высыпал вспыхнувший искрами жар в нее, поверх взметнувшегося облачка пепла. — Лампу зажечь? — предложил рыцарь. Он оставил ковш у жаровни и взялся шнуровать края выхода из шатра. — Не утруждайся, — Индржих поставил кувшин под ноги, склонился к жаровне и протянул руки, согревая нывшие от холода кисти. — Спасибо за приют. — Ты меня выручил, один я этого быка и впрямь бы не дотащил, — Бартош подошел к кровати и взялся за край плаща, приподнимая. Сел слева и обернул половину плаща вокруг себя. Прижался вплотную, уперевшись локтем в бедро. — Сам виноват, что подливал. Так бы еще сидели… — Можем здесь, — предложил Индржих. Тепло, исходившее от тела, чувствовалось ярче, чем сухой жар углей. — Даже вино при нас. Надеюсь, за яствами ты меня на кухню не отправишь. — Ни за что, — ощутил, как склонились ближе, и на плечо легло нечто тяжелое. — Ты наконец у меня в гостях. Если чего захочешь — говори, сам принесу. Осторожно повернув голову, Индржих ощутил щекой волосы. Вдохнул и почувствовал тот же аромат, который витал в воздухе шатра. — Жалею, что не догадался к тебе зайти без повода, просто так, — тихо промолвил, уткнувшись носом в затылок. Тяжелые, умащенные снадобьями пряди источали глубокий, сладкий запах. — И последние дни так мало времени с тобой проводил… Отогреваясь, он ощущал, будто начинает уплывать. Сытная еда, хмель и общество близкого человека убаюкивали. — Я все равно был занят, — на бедре лежала ладонь. Бартош перебирал пальцами, потирая их друг о друга, не касаясь чужого колена. — Пан Здеслав меня приспособил под опись повреждений замка. И как думаешь, кто писал послания, которые ты рихтаржам развозил? Урядник усмехнулся от мысли, что с ним все же находились рядом — пусть не собой, но написанными строками. Ладони начинало пощипывать от жара, и он убрал их от жаровни. Левую поднял и уложил поверх чужой головы — на холодный край уха, выступавший из-под волос. Правой обхватил и сжал беспокойно копошащиеся пальцы. Они дернулись и расслабились, развернулись, сжав ладонь в ответ. — Вот бы ты и после пира остался. Я бы позаботился, чтобы тебе хорошо у нас зимой жилось. В ответ раздалось фырканье. Бартош пошевелился — ладонь урядника, лежавшая на голове, соскользнула к шее, близ щеки оказалась щека. Ухо овеяло дыханием, от щекотки усов пробрала дрожь: — Лучше, как обзаведусь домом, оставайся со мной на зимовку, — губы коснулись скулы. — Позволь проявить к тебе то же внимание, которое ты уделял мне здесь. Будто один из углей неведомым образом попал в грудь и разгорался там. По телу, разомлевшему от тепла, расходилась истома, как нитью тянуло повернуться навстречу. К запаху, исходящему от волос и кожи, примешивался винный дух. — Позволю, — Индржих смежил веки. Зеленоватый узор от тлеющих углей отпечатался на них изнутри. Пальцы ныли от желания коснуться, заключить в объятье. — Но пока дома у тебя нет, и ты все еще в Карлштейне… Расстояние, отделявшее друг от друга, оказалось призрачным — хватило легкого движения, чтобы губы встретились в поверхностном поцелуе. Всего лишь легкое, пробное касание, одна искра из множества, что зажигались внутри. Индржих был готов, что от него отстранятся — как в прошлый раз, когда пытался сблизиться. Но сейчас под прикосновением улыбались, а кисти щекотало кончиками пальцев. В кружащем голову сладостном дурмане зародилась смутная тревога — что переменилось? Почему его принимали так охотно? — Ты и так всю осаду меня опекал, — пробормотал рыцарь, чуть повернувшись в сторону чужой руки, которую он прижимал к своей ключице. — А осада кончилась. Так что моя очередь о тебе заботиться. Вместо того, чтобы вернуться к поцелую, Бартош склонил голову. Выдох коснулся руки. Безошибочно Индржих распознал ощущение горячего языка, пробежавшего по кончикам пальцев — безымянного, среднего, указательного. А затем их неторопливо утянули глубже, окружая подушечки, первые фаланги и костяшки мокрым, мягким теплом. Перехватило дыхание. От ощущения — забытого, но до боли знакомого, приятного, — нега разошлась по ладони вместе с движением языка, вылизывающего пальцы. Хотелось еще. Больше тепла, чтобы взял глубже, ощутить глубину рта целиком. Притянуть к себе, переплести пальцы, языки, раскрыться и обнять. Чтоб тепло проницало до самого нутра. И вместе с тем осколками разбился в мыслях ответ, что переменилось — он снял кольцо. На мизинце руки, той самой, которая сейчас таяла во влажном рту, не было перстня. Снимал, не уверившись, что в сердце поселился покой, и не с желанием открыться новому чувству. И сейчас безмолвно обманывал в своих намерениях. Обманывал ли? Точно не должен был снимать… Нет, должен, если хотел провести вечер безмятежно. Но не должен был забыть надеть. Почему забыл? Что это значило? Отстраниться и признать ошибку никак не мог. Слишком сладостно было поддаваться осторожному, но вместе с тем настойчивому напору. До сей поры Бартош ограничивался касаниями, улыбкой, заигрыванием. И столь смелое, чувственное действие стирало волю к сопротивлению. К чему волноваться, когда его вкус так желали? Пусть не успел разобраться до конца, но ведь все шло прекрасно. Напоследок коротко прикусив подушечки пальцев, Бартош накрыл ртом ладонь, изучая ее языком. Его дыхание, медленное и глубокое, прохладцей шло по смоченной слюной коже, и та горела. Хотелось сдаться. Украсть прикосновения для себя. Столь приятные и нежные — он и забыл, насколько. Но теперь вспоминал. Смутно, но помнил, как отличались другие губы — нетерпеливые, предпочитавшие дразнить там, где страсть давала знать о себе сразу же. Однако прошлое уступало настоящему, истаивало как песок, размываемый водой. Под веками плясали зеленые блики. Огонь растекался по телу и стирал остатки мыслей. В ногах стукнуло и булькнуло. Сердце сжималось, билось через раз, растревоженное холодом и жаром. Может, все-таки стоило отодвинуться, объясниться? Но его хватало только на то, чтобы сильнее стиснуть зажатую в руке ладонь и плыть по течению. Удовольствие унимало тревогу, скатываясь теплом по спине. Уронив лоб на плечо Индржих выдохнул, потерявшись в ощущениях, и вместе с выходом прозвучал глухой, прерывистый стон. После него все прекратилось. Бартош замер, остановившись губами на большом пальце. Сделав глубокий вдох, он поднял голову, притянул чужую ладонь к себе, вжал в ткань дублета. — Прости, — шепнул Бартош и повернул ладонь тыльной стороной, снова вжимая. Сквозь муть в голове Индржих понял — обтирают слюну. — Забылся. В блаженно опустевшей голове едва ли оставалось место чему-то кроме недоумения. — Почему… — безвольно качнувшись вперед, Индржих осознал, что его руки отпустили, вместо того обняв поперек поясницы. Собравшись с мыслями, выдавил: — Что не так? — Я немало выпил, — с неровным смешком пояснил Бартош. Его дыхание овеивало шею. — И ребра до конца не прошли. Тихо не получится. Гаснущее тепло поднялось к щекам. Индржих осознал, как лагерь вокруг полнится звуками: различил Бейдржиха, подававшего кому-то указания наполнить кувшин у изголовья, услышал стук костей и радостный возглас стражника, передававшего пост. От мира их отделяли лишь несколько слоев ткани. — И как бы я ни хотел тут тебя оставить, но Линхарту тоже нужно где-то спать, — с отчетливым недовольством буркнул пятидесятник. Его подбородок лег на плечо, ближе к лопатке. — А когда он явится — одному Господу известно… Отговорок представил с лихвой. Будто бы не хватило любой, чтоб объясниться. Но почему-то все равно стало легче. — Ragazzo maledetto, — Индржих приобнял в ответ, пряча еще влажную ладонь меж сукном плаща и шелком дублета. — Именно, — усмехнулся Бартош. Произнес вроде бы бодрым голосом: — Как ты, уже согрелся? Прикосновения его выдавали — обнимал слишком крепко для человека, готового отпустить. Искушение остаться сражалось со всеми услышанными доводами, и пока что побеждало. Существовала пара способов надежно заглушить лишние звуки, и почему бы ими не воспользоваться… Но урядник ощутил, как сквозь тепло, исходящее от жаровни, прокрадывается неприятный холодок по стопе. Соломенная стелька хлюпнула, а, скосив взгляд, Индржих увидел лежащий на боку кувшин. Остатки вина частично пролились в туфлю. Как бы ни хотелось остаться еще, но чем дольше сидел, тем больше риск заморозить промокшую ногу. Говорить о происшествии не собирался — не желал, чтоб над ним и дальше хлопотали. Или, хуже того, посмеивались, как чуть раньше над облившимся паном. И клятый Линхарт, который мог заявиться в любой миг. Уж из-за него прерываться на полпути точно не хотелось. — Согрелся, — отстранившись, Индржих подобрал уроненный кувшин и выскользнул из-под плаща. — Добрых снов тебе, Бартош. Он отошел к выходу и принялся вслепую расшнуровывать завязки одной рукой. Услышал шаги со спины, и второй раз за вечер ощутил, как на плечи накидывают плащ — на этот раз застегивая пуговицу у шеи. — Забирай, — и коротко коснулись затылка. — Чтоб по пути не замерз. — Я утром обратно передам, — пообещал Индржих, повернувшись. В мерцающем свете углей он не видел чужого лица — лишь светлый контур силуэта. — Передай на Рождество, — однако слышал улыбку в голосе. — Приезжай вместе с Петром к Маркете. Зашить бы намертво шатер, остаться здесь и украсть еще больше прикосновений — единственное, чего хотелось прямо сейчас. Но как ни крути, а Бартош был прав — не время и не место. Стоило раньше ловить момент. Индржих приобнял напоследок, заглушив в ключице ответ: — Приеду. Едва вышел из шатра, как ночь укусила морозцем за щеки. Теперь, когда близость и сладостный запах больше не дурманили голову, снова кольнуло неясным чувством. Таким смутным и слабым, что даже не мог распознать. Страх? Печаль? Беспокойство? От него поджимался и скреб по пустоте на мизинце большой палец, который до сих пор холодило ветром. Поднимаясь обратно по беспросветно темной дороге, которую знал наизусть, Индржих теребил кошель, нащупывая металлический ободок. Не выдержал и сунул туда пальцы, позволив перстню скользнуть на место. Тогда ноющее чувство улеглось. И сменилось тихой радостью. Мнилось, что наконец выискал решение, как примирить прошлое с настоящим. До оторопи простое, о котором не додумался сам и не вычитал в мудреных книгах, но наткнулся случайно: если прошлое не принимали, то можно временно спрятать. O sancta simplicitas! Индржих вернулся в Карлштейн с хмельной улыбкой на губах и чужим плащом, согревавшим тело.