ОЗНОБ / Abbo Floriacensis - Dies Natalis Christi / 13.11 - 25.12

Когда Карлштейн скрылся из вида, пропало ощущение чужого взгляда — словно соскользнула прочь ладонь, лежащая промеж лопаток. И вместо него заполнило тоской, почти осязаемо тянущей обратно. Но дорога вела прочь от замка, по сумрачному утру. Процессия под знаменами Коловратов возвращалась в Жебрак и Точник. Из ноздрей коней валил пар. По правую руку раздался долгий, глубокий зевок — Линхарт прикрывался, но зевал так широко, что, казалось, мог бы засунуть кулак в рот целиком. Оруженосец посмел вернуться под самое утро, насквозь пропахший пивом, шнапсом и Господь знает какими настойками, когда Бартош уже начал самостоятельно собирать шатер. Со слуги сталось лишь скомкано повиниться, что потерял счет времени, пока с Собеславом и прочими оруженосцами гулял в Марианской башне. С одной стороны хотелось приветствовать, что юнец так лихо радуется жизни и даже возвращается на своих ногах. С другой — мог бы предупредить! Он бы тогда не торопился выпроваживать Индржиха из шатра. Обида, которую не мог выплеснуть, глодала изнутри. В общем, Бартош даже не поворачивался. Но Линхарт и не горел желанием общаться, вместо того клевал носом. Янко, едущий следом, тоже молчал. В отличие от юноши он держал губы плотно сомкнутыми и скрывал опухшее лицо под глубоко надвинутым капюшоном. Дорога предстояла долгая, и Бартош рассудил, что самое время задать один волнующий вопрос. Он цокнул языком, и конь перешел с быстрого шага на рысь. Рыцарь кивнул проводившему его взглядом Бейдржиху и поравнялся с Ганушем. Мужчина движением ладони велел своему оруженосцу посторониться, позволил Бартошу поехать рядом. — Простите, что беспокою в дороге, — начал рыцарь, — но вчера я прослышал, что вы собираетесь на зимовку в Либштейн. А значит, вряд ли в Жебраке у вас найдется на меня время. — Для вас, пан итальянец, нашлось бы, — растянул губы Гануш. Он смотрел сонно, но не так, как Линхарт. — Впрочем, если вам не терпится — побеседуем в дороге. Но если хотите рассказать, как жилось в осаде, не утруждайтесь, пан Здеслав уже это сделал. — Надеюсь, бургграф оценил ваш жест помощи? — Оценил, — подтвердил пан. Однако в его голосе не звучало воодушевления. — Обязался весной возместить затраты на припасы, которые я вычел из жалованья вашего и Янко. Ждите гонца с серебром из Карлштейна. В спокойных фразах не слышалось ни похвалы, ни одобрения. Вместо того в них скрывалась пасмурная хмарь. Подозрение, которое понемногу крепло на пиру, где пан даже взгляда в его сторону не бросил, укрепилось. Сделав глубокий вдох и сжав поводья, Бартош разомкнул губы: — Пан Гануш, вы недовольны, что я отправился в Карлштейн? Но ведь летом вы сами это дозволили. Или я как-то опозорил вас во время осады? Мужчина ответил не сразу. Краем глаза рыцарь следил, как он обводит взглядом холмы в серой дымке перед собой, щурится. Пар оседал на медных усах и бороде белым пушком. — Вы безупречно проявили себя во время осады, судя по тому, что рассказал бургграф. И в тот момент, когда я дал вам дозволение уйти, этот поступок казался наиболее правильным. Но сейчас… — Гануш помедлил. Вырвалось прозрачными клубами: — Я не уверен, что стоит во всеуслышание признавать, как я поддерживал войска венгерского императора, пока их осаждал возможный будущий король Богемии. Бартош помнил, что так о литовском князе говорили поляки, но чтоб богемский пан им вторил? Воззрился на собеседника, не веря своим ушам. — Это лишь возможность, — обронил Коловрат. — Но с каждой неделей она становится все более осязаемой. Мир не стоял на месте, пока вы пребывали в Карлштейне, пан Бартош. — Воистину… — Я догадываюсь, о чем вам не терпится спросить, — продолжил Гануш, чуть повысив голос. — Но ежели я вам сейчас землю пожалую, то пойдет молва. Найдите другую возможность себя проявить на службе, а я не замедлю этого отметить. Слова звучали благожелательно, но смысл жалил подобно крапиве. Рыцарю не оставалось ничего иного, кроме как покорно их проглотить.

***

В зале Точника звучали музыка и голоса, на пиршественном столе лоснились запеченные поросята. Сытные запахи витали в воздухе, напоминая о застолье, которое не так давно проходило в Карлштейне. Но здесь Бартош не чувствовал себя и вполовину так спокойно. Линхарт, стоявший рядом, переминался и оглядывался. Ему хватило ума держать рот закрытым, пока рыцарь вел беседу. — Я о вас не забыл, пан Бартош, — подвел итог Голицкий, покачивая кубком. В голосе, благозвучном и низком, рыцарь уловил раздражение. Кажется, его терпение подходило к концу. — И когда с петровой вдовой дойду до земского суда, где решат за право опеки над ее сыновьями, ваше дело тоже упомяну. — Благодарю, пан Алеш. Это для меня главное. Более не смею вас беспокоить. Пан не потрудился скрыть облегчение в выдохе, когда отвернулся и направился к столу, где окликнул кого-то на немецком и был встречен вежливым возгласом. — А теперь мы уйдем, пан Бартош? — едва слышно прошелестел Линхарт. Он сжимал побелевшими пальцами кубок, из которого до сих пор ни разу не отхлебнул. — Вам больше ни с кем не нужно говорить? — Ни с кем, — тихо отозвался рыцарь. — Пойдем потихоньку. Поведай пока, как без меня в военном деле упражнялся. Бартош медленно двинулся к выходу из зала, нацепив на себя деловитый вид и притворяясь, будто внимательно слушает оруженосца, который сбивчиво бормотал о тренировках и как ежедневно бился на ристалище с солдатами. Большей частью внимание рыцаря сосредоточилось на том, чтобы ни с кем случайно не встретиться взглядом, а также чтоб ни с кем не столкнуться. Особенно — с князем литовским, Сигизмундом Корибутовичем, который меньше месяца назад осаждал Карлштейн, а теперь как ни в чем не бывало пировал с Бейдржихом. Нагляднее свидетельства, как поменялось расположение сил в богемской политике, Бартош представить не мог. — Обучился вспрыгивать на лошадь в полном доспехе, — рассказывал Линхарт. Когда он увлекся рассказом, перестал звучать так, будто юноша сейчас умрет от ужаса. — Травинка немного шугалась, теперь перестала… — Добро, добро, — рассеянно нахваливал рыцарь, бросая косой взгляд вперед. До двери из зала оставалось всего ничего. Звонкий, чеканный голос Бейдржиха, общавшегося с иноземным князем, слышался где-то вдалеке, и от сердца отлегало — успели отойти подальше от места, где оруженосец мог опозориться на два королевства сразу. Мог бы не брать его с собой, конечно, но слоняться по залу в одиночестве означало навлечь на себя внимание польских рыцарей, с которыми не так давно сражался. Да и толмач с немецкого здесь был не лишним. — Пируэты потренирую, — болтал дальше оруженосец. — А то сейчас либо она на меня визжит, когда за поводья дергаю, либо я с нее кубарем лечу, когда все-таки поворачивает. А если я в бою, в доспехе с нее скачусь? Затопчут ведь… Вокруг звучали польская и немецкая речь. Все еще помнил, как складно, слитно, будто звон стали, звенел немецкий в устах Индржиха. И как странно было сознавать, что здесь он слышится совсем иначе. Должно быть, больше очаровывал голос, нежели сам язык. Задумался: может, стоит попросить на следующей встрече на ристалище снова зачитать что-то на нем. Задался вопросом: а звучал ли итальянский так же для урядника? Как неведомая, но приятная слуху музыка… Упустил миг, когда сбоку, пьяно смеясь, шатнулся рыцарь в черно-белой одежде. Линхарт никак не успел бы отодвинуться — мужчина сам на него натолкнулся, ударив локтем прямо по полному кубку. Бартош слышал в полной гула голосов комнате, как плеснуло вино — прямо на чью-то широкую спину, мимо которой собирался пройти. И слышал, как с едва заметным присвистом втянул в себя воздух остолбеневший Линхарт. С губ виновника все еще исходил хмельной смешок, но глаза его уже расширялись, обозревая ущерб. Облитый мужчина воскликнул и дотронулся рукой до спины, а его собеседники притихли. Линхарт сделал крохотный шажок назад, будто пытаясь скрыться за господином от пронзивших его взглядов. Пан в черно-белом скривился и виновато хохотнул: — Przepraszam najmocniej, panowie! Его голос звучал знакомо. Где-то его Бартош уже слышал, и он поспешно напряг память, пытаясь вспомнить, где. — Co się stało? — пробурчал облитый, оборачиваясь. Один глаз скрывала повязка. — To tyś mnie oblał, chłopcze? С оторопью рыцарь узнал мужчину — в одном из летних боев захватывал его в плен. Пригрозил лишить второго глаза, если не остановит начавшееся волнение среди пленных. Тогда по вине Линхарта погиб Суровец. Иисусе, и надо же было именно его вином облить. Не хватало еще, чтоб узнал… Бартош замешкался, и этого хватило, чтобы Линхарт выступил из-за его плеча. — Ich bitte zutiefst um Verzeihung, meine Herren, — изрек он так звонко, что Бейдржих бы позавидовал. — Aber es war nicht meine Schuld. Euer Begleiter ist mir gegen den Arm gestoßen. Произнося, указал в сторону пана в черно-белом, который заморгал и зашевелил губами. Одноглазый же вперился взглядом в юношу, а бороздка между его бровями разгладилась. Бартош не понимал ни слова из того, что говорил оруженосец, и отчаянно надеялся, что он не вещает нечто, из-за чего поляки возьмутся за мечи. — Mein einziger Fehler war, dass ich den Becher nicht schnell genug geleert habe, — и Линхарт приложился к кубку, одним глотком прикончив оставшиеся в нем капли. Отняв его от губ, провозгласил: — So, das wär's. Одноглазый хмыкнул, а потом расхохотался и махнул рукой: — Co za słowik! — и отвернулся, бросив напоследок в сторону пана в черно-белом: — Ależ z ciebie niezdara, Śmirzo. Судя по тому, что Линхарта похвалили, а пострадавшая сторона потеряла к ним интерес, оруженосец не дал маху. А то, как назвали пана, виновато почесывающего голову… — Entschuldigung, Junge, — обратился мужчина в черно-белых одеждах к оруженосцу. Он тоже перешел на немецкий, но его речь звучала грубо, даже Бартош, немецкого не знавший, слышал акцент. — Soll ich dir neuen Wein holen? Не следовало продолжать это представление дольше необходимого. Бартош положил ладонь на плечо Линхарта и произнес, улыбаясь: — Лучше нам пойти отсюда, пока мой оруженосец не решил снова заболтаться с полным кубком. Хорошего вам вечера, пан Ян. Воспользовавшись замешательством мужчины, Бартош подтолкнул оруженосца вперед, пробираясь дальше. До двери оставалось лишь несколько шагов. — Вы его знаете? — шепотом спросил Линхарт, зашагав рядом. — Я с ним разок столкнулся, — пробормотал рыцарь, убирая руку с его плеча. — При осаде присутствовал. Но не на крепостных стенах, а там, где ожидал встретить меньше всего — у родной сестры во дворе. — Все они на осаде были, — зябко передернул плечами юноша. Потянулся оглянуться: — А тот, с одним глазом, будто бы знакомым мне показался… Бартош ткнул костяшками пальцев под лопатку, заставив ойкнуть и ускориться. — Шагай быстрее.

***

Предрассветные сумерки поблескивали свежевыпавшим снегом на крыше конюшни. Во дворе Точника его уже размесили в грязь — собирались в дорогу те люди из отряда Бартоша, чьи семьи жили при Чески-Штернберке и в округе. Их было порядком. Не все собирались и дальше служить вдали от дома, но Бартош не переживал — он рассчитывал, что из земель Перхты, вдовы Петра Конопиштского, которая держалась особняком от раздоров, в наемники пойдет только больше людей. Еще приходили служить те, кто жил неподалеку. Они уже разъехались, ведь не надо было сбиваться в обоз для безопасного пути. — Письмо передай для пани Перхты, — наставлял Бартош, кутаясь в старый плащ. Протертый, тонкий, он почти не защищал от утреннего мороза. — И проследи, чтоб до возвращения писец выдал ответ. Но если до Сретения не напишет, езжай в Драгнёвицы и передай письмо рихтаржу… — А от него забрать вам подати, — подхватывал Линхарт. Он проверял, как затянуты ремни седла, да мимоходом похлопывал кобылу по стеганой попоне в родовых цветах — лазурном, черни, золоте. — Ежели их уже забрали к пани Перхте, то письмо о том привезти. Я помню, пан Бартош, можете не повторять. Рыцарь подавил вздох. Пусть поручение было небольшим, формальностью — он давно уже не получал выплат с купленных когда-то под Чески-Штернберком земель, — но хотелось иметь побольше доказательств для земского суда. — Передавай матери, что будешь и дальше мне служить. Так что пусть не тревожится. — Передам, — кивнул оруженосец. Отошел на шаг от кобылы, оглядел ее и кивнул самому себе. — Готов? — Бартош протянул мех с вином. — Возьми в дорогу. — О, спасибо, — юноша принял вино и, конечно же, сразу развязал горловину, чтоб отхлебнуть. Просиял: — Вы меда добавили? — Иначе пить невозможно, чистый уксус, — мимолетно скривился рыцарь. — Я задерживаться не буду, зябко тебя провожать… Прежде, чем договорил, Линхарт успел перехватить горловину меха обратно веревочкой. И, привесив мех к седлу, шагнул к господину и обнял, ткнувшись подбородком в плечо. Сделал это неуклюже, будто не знал, куда деть руки: растопырил локти и чуть не наступил на ногу. Благо, Бартош успел ее отдернуть. — Спасибо, что волнуетесь обо мне, — оруженосец отступил. Улыбка, сиявшая с момента, как отхлебнул вина, не ушла, лишь малость поблекла. Он походил на Парцифаля, когда улыбался вот так, слабо и спокойно. Разве что не таилась в зеленых глазах легкая тоска, которая всегда сопутствовала его отцу. — Как о тебе не волноваться? — вздохнул рыцарь. — Надеюсь, Йозеф за тобой присмотрит. — Нет-нет, пан Бартош! — раздалось из-за спины. Десятник, разумеется, грел уши. — Вот весной договор с вами заключим, так и поговорим. — Какой еще присмотр? Я думал, мы друзья! — возмущенно выпучился Линхарт, пока Бартош безуспешно прикусывал губу. Но почти сразу юноша понизил голос и снова обратил взгляд на наставника: — А вы как тут, в порядке будете? Не заскучаете? Даже пан Янко в Кршивоклат собрался ехать… И хвала Господу за это. — Я найду, чем заняться, — мягко ответил Бартош, однако оруженосец все не унимался: — И, пожалуйста, не ходите больше на пиры с поляками! Пан Бейдржих пусть с ними сколько хочет водится, но мало ли, вдруг кто из них вас вспомнит… — Ни за какие коврижки, — перебил Бартош. Уж там он точно не собирался появляться, даже от безмерной скуки. — Линхарт, ангела в дорогу и езжай уже. Я мерзну. Юноша насупился. Забота с его стороны, конечно, трогала, но так кудахтать над господином в присутствии половины отряда было по меньшей мере неприлично. — Желаю вам скорейшего выздоровления, пан Бартош, — буркнул Линхарт и взобрался на лошадь. — Не забывайте глаза промывать, пока они полностью не пройдут. Надеюсь, к моему возвращению вы снова выйдете на ристалище. Я соскучился по боям с вами. — Выйду, — Бартош хлопнул кобылу по попоне, давая ей сигнал идти. — Вернешься — умаешься со мной тренироваться. — Обещаете? — обернулся напоследок юноша, покачиваясь в седле. Рыцарь махнул ладонью и кивнул, невольно улыбнувшись. Вопреки холоду, ластившемуся к лодыжкам, кусавшему за уши, он проследил, как оруженосец выезжает за ворота вместе с другими, кто собрался в дорогу. Попрощался с Йозефом, проехавшим мимо, с другими солдатами — каждого знал поименно. Один за одним они уезжали, оставляя его на зимовку в Жебраке, коридоры которого вместо голосов зимой заполнял ветер.

***

К первому дню Адвента замок опустел. Уехал князь литовский со своей свитой, разъехалась большая часть отряда Бартоша, оставшиеся нашли пристанище в казармах и деревне. Янко из Пшедбора договорился о зимовке у Алеша Голицкого, как и некоторые другие рыцари замка. Бартош догадывался, почему. Бейдржих, оставшийся в зиму полноправным хозяином Жебрака с Точником, был суровым господином. В прошлом году он устроил в Адвент пост, да такой строгий, что даже рыбы на столе не допускал. Вряд ли в этом он бы что-то поменял. Будь Бартошу куда уехать, он бы с радостью выбрал другое пристанище. Но в полуразрушенном Карлштейне сейчас точно не имелось лишнего места и еды, у сестры теснилась семья почившего Мартина, а с окрестными панами рыцарь не настолько сдружился, чтобы напрашиваться на зимовку. Мог бы отправиться вместе с Ганушем в Либштейн, но тогда б не получилось праздновать Рождество с семьей. Потому утром в первый день Адвента он сидел на мессе, пропитываясь дурманящим, тяжелым ароматом ладана. Слушал, как священник в фиолетовом облачении зачитывает строки из Евангелия: — Tradet autem frater fratrem in mortem, et pater filium… От жизнелюбия выбранных для мессы отрывков хотелось радоваться всей душой. Кто выбрал — священник или хозяин замка? Покосившись вбок, на Бейдржиха, мог ответить однозначно. Рыжеволосый юноша неотрывно взирал на алтарь, и глаза его сверкали подобно самоцветам. Зловещие предзнаменования Иисуса, которыми укреплялись души апостолов, явно были медом для его слуха. Молодая жена, Элишка, сидящая по другую руку от панича, смотрела остекленевшим взглядом — мыслями явно не здесь. На прочих прихожан незаметно взглянуть не мог, но вряд ли они тоже пребывали в восторге. Подавив вздох, Бартош погрузился в собственные думы. Он знал, что одиночество будет снедать его этой зимой как никогда. Начнутся короткие, тусклые дни, которые не развеет даже прогулка на ристалище — и не с кем, и не стоило, пока окончательно не прошла рана под мышкой. Мог бы читать в промозглой, несмотря на жаровню, комнате, но надоест читать дни напролет. Будь дело двадцать лет назад, нашел бы красавицу в деревне да гулял с ней по зимней ярмарке, провожал бы с супрядиц. Пятнадцать лет назад предпочел бы приветить юношу, который бросает неосторожные взгляды в общей купальне. В Италии охотно бы привел в покои обоих. Почти пять лет назад, при дворе Петра Конопиштского, потанцевал бы на пирах, которые пан не стеснялся закатывать в Адвент. Может, даже с той пани, от которой исходил одуряющий запах — какое же имя было вышито на платке? Не помнил, но и не пытался вспомнить. Сейчас хотелось приехать в Карлштейн. Гонцом, на зимнюю охоту, хоть с каким торговцем из Пльзеня. Найти повод, чтоб увидеться, побыть рядом, остаться. Не просто скоротать зимние дни, но провести их вместе. В осаду, хоть она и не была счастливым временем, на душе было светлее, чем сейчас. Но знал, что простым визитом не сделает сердечное бремя легче. Встреча без возможности излагать мысли свободно, прикасаться, как того желает, особенно теперь, когда из мыслей Индржиха ушел его прошлый возлюбленный, — так он считал, полагаясь на условленный знак в виде перстня, — все равно что дразнить постящегося запахами без возможности потчевать. К тому же, наверняка у слуги Карлштейна сейчас дел было по горло, и вырывать время для нежданного гостя показалось бы простительным на первую, вторую встречу, но никак не на последующие. А Бартош знал, если позволит себе приехать хоть раз, то не сможет остановиться. Он бы смог найти уединенное место для друга, приедь тот в Жебрак, но сомневался, что такое произойдет в эту зиму. И потому мог только предвкушать возможную встречу в Рождество, единственную, на которую надеялся. С трепетом и легкой боязнью — получится ли сдержаться. Не знал, выделят ли укромное местечко в не самом большом сестрином доме, и не покажется ли странным, если они там пропадут. Может, под утро, как все начнут зевать, выйдет улучить миг. Всего лишь миг. Как у школяров между занятиями: обжаться и разбежаться. Мысль злила. Потому надеялся, что после вылазки в осажденный замок получится договориться о поместье — затем, чтоб можно было запереться там хоть на ночь, хоть на две, сколько душе будет угодно. Вот был бы дом уже сейчас — мог бы с легкостью пригласить и провести зиму так, как хочется, хотя бы часть. Политика, чтоб у нее там все отсохло… Чем мог заслужить благосклонность господина? Как добиться своего угла? За мыслями Бартош едва заметил, как кончилась месса. Он пел псалмы вместе со всеми немногочисленными прихожанами, едва ли воспринимая, что поет — навык, надежно закрепленный в юности. И очнулся, когда поднялись за причастием со скамей. Плотный, безвкусный хлеб — освященная плоть Христова, — хрустнул на зубах. Отходя от священника, Бартош едва не натолкнулся на Бейдржиха и скомкано извинился. — Не страшно, — повел плечом юноша. Его голос звучал умиротворенно и благостно. — В мыслях о святом Писании простительно заблудиться. Совсем не о Писании Бартош задумывался на мессе, но Коловрату о том было знать необязательно. Однако отделаться одной только вежливой улыбкой не вышло. — Обсудим эти мысли вместе? — предложил Бейдржих, продолжая стоять на пути. Платье пани Элишки исчезло за дверью. Остальные прихожане получали хлеб и обменивались тихими фразами друг с другом. — Возможно, так мы оба лучше поймем, чего от нас хотел Господь. Вот только воцерковленного обсуждения с утра пораньше не хватало для полного счастья. Но не стоило отказывать пану прямо в лоб — ведь, как-никак, сейчас рыцарь жил на его попечении. — Пан Бейдржих, об этом уже столько обговорено со времен Христа, — Бартош с неохотой перевел взгляд на юношу перед собой. — Вы правда считаете, что мы придем к чему-то новому? — Считаю, — уверенно ответил панич. Таинственное мерцание в ядовито-изумрудных глазах подсказало Бартошу, что панич хотел побеседовать отнюдь не о Писании. О чем-то, что не мог разглашать при свидетелях. Склонив голову набок, рыцарь указал рукой на дверь, безмолвно приглашая идти первым. Его бы полностью устроило, отправься они молча, однако Бейдржих решил отыгрывать роль до конца: — Что вы думаете о словах Иисуса, что он принес не мир, а меч? — спросил юноша, идя к двери. — Чтобы отсечь сына от отца, дочь от матери. Когда об этом говорилось, где? Бартош выудил из памяти недавно отзвучавшие в часовне строки. — Я думаю, они мне не по душе, — заявил он искренне. — Я понимаю, если речь о семье из иноверцев. Но если твои близкие — добродетельные христиане? Здесь ни к чему меч, здесь нужен щит. Они вышли из часовни, в холодную сырость коридора. Бейдржих направился в сторону лестницы, и рыцарь услышал, как он тихо рассмеялся: — Понимаю, почему вы так считаете. Вы настолько дружны с братом, что пришли ему на помощь в Карлштейн. — Это для меня было не главным, — сухо отметил Бартош. — Конечно, — кивнул панич. Он ступил на лестницу и зашагал вверх, бросив через плечо: — Но столь крепкие родственные узы — это замечательно. Возможно, он силился сказать это покровительственно, но рыцарь слышал нечто большее под тонкой скорлупой юного голоса. Зависть, печаль и боль — они просачивались, словно тухлый желток сквозь трещины. На всякий случай Бартош смолчал. При первой встрече он видел, как мальчик смотрел на взрослого брата. С азартом, гордостью и вызовом — братской любовью. Чем она стала теперь? Рыцарь не был готов вскрывать словами тонкую пелену, под которой таилось Бог знает что. Это была не его забота. — На Рождество вы к нему поедете? В Карлштейн? — с этим вопросом проводник сошел с лестницы в другой коридор — который вел к отдельным комнатам. — Нет, к сестре под Гостомице. — Семьей, значит, встретитесь, — нет, точно не ошибся. Хоть Бейдржих и говорил спокойно, а шаг его был легким, но голос подводил. Он стал ниже и тише. — Желаю вам приятно провести праздник. — Благодарю, пан Бейдржих. Я надеюсь, вы с супругой встретите Рождество Христово с радостью на душе. Говоря, не лукавил. Пусть юношу и оженили на девице без его на то особого желания, но ведь он мог — и должен был, — найти в ней опору. Элишка, насколько видел Бартош, вела себя примерно, отличалась послушанием. Идеальная женщина для такой благочестивой души. — Тоже надеюсь, — с неожиданной резкостью вырвалось у Бейдржиха. Вместо тяжелой, вязкой тоски прозвучала злость с почти детской обидой. — Но женская душа загадочна, и порой ей овладевает порок. Надеюсь, на это Рождество меня сия чаша минует. Не размыкая губ, рыцарь вежливо хмыкнул. Ему не хотелось узнавать, какой именно порок овладевал тихой девушкой. Под это платье он лезть не собирался. Бейдржих отпер дверь комнаты, служившей кабинетом его брату — здесь Гануш подписывал бумаги, принимал посланцев и раздавал указания слугам. Стен не виднелось из-за шкафов, а помимо главного стола сбоку притулился еще один — для писца. Сквозь узкое оконце просачивался неверный утренний свет. Землисто-горько пахло чернилами и бумажной пылью. — Я хотел вас поблагодарить, — заявил Бейдржих, взявшись перебирать свитки на одной из полок. Он не разворачивал их, лишь смотрел прикрепленные к краю сургучные и восковые печати. — За то, как проявили себя летом. Собрали в Жебраке столько пленных, что сам князь литовский к нам приехал. Пленные поблагодарили за достойное содержание. — Я делал то, что должен был, — Бартош следил за тем, как юноша продвигается вдоль полок. — Разумеется. Эти лавры ваши, но поскольку на пиру вас не заметили, я их себе забрал, — без малейшего следа вины в голосе признался Бейдржих. — А вот вы, пан Бартош, кажется, не получили награды, какой хотели? Столь легким, светским тоном он надавил на больное — будто опытный лекарь, изучающий рану. Расслышал их с Ганушем беседу, знал, что земель не выдали. Разжав челюсти, рыцарь осведомился: — К чему вы ведете? — Мой брат считает, что нет верности, — пальцы юноши замерли на одной из печатей, и он выудил свиток наружу, взметнув небольшое облачко пыли. — А есть лишь достаточное жалованье. Выслуживаться вы можете бесконечно, но ничего не получите, пока не начнете торговаться. Он развязал свиток, развернул и повернул, чтобы свет из окна падал на бумагу. Пробежался взглядом сверху вниз. — Так что могу предложить охранять дорогу из крепости в Нойметелы, — и протянул снова свернувшийся свиток рыцарю. — Если вы все еще будете владеть крепостью, когда меня признают совершеннолетним, то перейдете ко мне на службу. Если мой брат не захочет уменьшения военной силы, ему придется предложить вам что-то получше, чем просто жалованье. Приняв бумагу, Бартош сощурился, изучая ее. Крепость вместе с деревней сдавалась во владение пана Эркингера из Зайнсхайма. — Есть ли у вас право отдавать мне эти владения? — Бартош отпустил край свитка, и тот снова свернулся. — Ведь ваш брат… — Мой брат дал право, — перебил Бейдржих, забирая документ обратно, — распоряжаться людьми, оставшимися на зиму, и землями, как нужно для защиты от гуситской ереси. А вы не просто так владеть крепостью будете, а станете защищать дорогу на Пршибрам, откуда серебро с зерном шлют. — А весной пан Гануш снова меня выселит? — одним только краешком рта улыбнулся рыцарь. — Не выселит, — зазмеилась ухмылка по губам Бейдржиха. Его глаза зловеще сверкнули. — Пусть попробует сказать слово против того, кто задружился с будущим королем Богемии. Ежели только, — и тут взгляд снова смягчился, будто бы спрятался змеиный клык, — вы сами не захотите уехать. Неволить вас не буду, на службе силком не держу. О, как хотелось согласиться немедленно. Получить желаемое. Обзавестись домом. Соблазнительно, слишком соблазнительно выглядело такое предложение. Каким-то чудом Бартош удержал себя. Юноша ставил все, что у него было, лишь бы добиться свободы. Рисковал своей шеей и чужой. Использовал его, Бартоша, как пешку, которой проверял прочность ставки в братских дрязгах. Местечко под Гостомице — панич точно рассчитывал сыграть на близости к семье. Пусть предложение и не выглядело как ловушка — скорее, как попытка сманить на службу, — но с легкостью могло ею стать при малейшей перемене ветра. А Бартош не хотел рисковать местом, которое нашел для себя и своих людей в дробящейся на части, горящей Богемии. Но и совсем упускать шанс не желал. — Вы и впрямь беспокоитесь о защите той дороги, пан Бейдржих? Улыбка на лице юноши стала шире. — Так назначьте меня в помощь людям той крепости, но не владельцем. У вашего брата могут быть другие планы, а я не хотел бы случайно в них вмешаться. Не безопаснее ли только обозначить, что вы готовы мне предложить эти владения? Бейдржих смежил веки. Взгляд перебегал влево-вправо по лицу собеседника. Он будто смотрел сквозь забрало, примеряясь, куда бить. Но почти сразу опустил плечи: — Осторожничаете, — подвязав свиток веревкой, сунул обратно на полки. — Понимаю. Гануш — опасный противник. Бартоша пробрала дрожь от мысли, что так можно рассуждать о родном брате. Нет, он помнил, какая вражда пролегла некогда между их королями, Вацлавом и Сигизмундом. Но представить не мог, чтобы, к примеру, сам говорил подобным образом о Петре или Ктиборе. Даже о Доминике, который выбрал иную сторону, не стал бы упоминать с острым холодом в голосе. — Так и поступим, — безоблачно улыбнулся Бейдржих, повернувшись к рыцарю от шкафа. — Пока ничего вам во владение не передаю. Но грамоту рихтаржу направлю, что вы назначены ему в помощь до весны, до возвращения брата. По рукам? Ладонь, которой коснулся Бартош, была сухой и ледяной, подобно вымерзшей до звона кости.

***

Снег искрился под низким солнцем. От ноздрей кобылы, пробиравшейся по стежке, валил густой пар. Пальцы зябли даже в плотных перчатках, и время от времени Бартош снимал их, всовывал меж пуговиц дублета и отогревал под ним. Мечтал, как снимет с ног сапоги и усядется поближе к очагу. Душу грело предвкушением. Кончился постный, тягостный Адвент. Может, и не стал бы столь тягостным, проводи Бартош его с друзьями и близкими, но в стылом Жебраке время едва двигалось. Читал он или слонялся по окрестностям, выгуливая себя и дестриэ, некуда было деть душу. Из достойных, умных собеседников в замке остался Бейдржих, однако Бартош не искал его компании намеренно. Всякий раз, как между ними завязывался разговор, он снова ощущал политические тенета, которыми оплетал себя ровесник Линхарта, и как эти тенета вязали язык от одних лишь бесед. Словно заново оказывался в Италии, в те месяцы, когда через него пытались подобраться к мессеру. Не мог отделаться от ощущения, даже когда обсуждали строки из Писания, читавшиеся на мессах. А прочие люди в замке — что они? Такие же временщики, как он сам. С ними мог обсудить набор постных блюд или как с неба непрерывно валил снег. Но не свои мысли. Из-за снегопадов Бартош так и не добрался до Нойметел, куда собирался отправить грамоту Бейдржих. Только сегодня, в Сочельник, наконец проехал мимо деревеньки, у которой возвышался деревянный частокол. Проехал мимо приземистой церкви, бросил оценивающий взгляд на укрепление. Ну… разбойный налет бы выдержало. Заезжать не стал. Вместо того направил лошадь дальше, к тонким столбам дыма. Края голубой небесной чаши понемногу наливались золотом, а в снегу пролегали синие тени. Но Бартош доехал до Скржипеля раньше заката, как и рассчитывал. Он предполагал, что доберется до сестры первее, чем те, кто выедет из Карлштейна. Однако ошибся. Еще не доехав до двора, услышал, как голосит Петр. Его голос ни с чьим бы не спутал — трубный, звучный, низкий… Злой. — Рысью, — велел Бартош, сжав коленями лошадиные бока. Лошадь под ним устало фыркнула и ускорила шаг. Из-за ворот увидел странное зрелище. Муж Маркеты, Пржехон, прижимая ком снега к лицу, стоял у входа в дом. Петр же, рыча, седлал коня — тот подергивался и повизгивал от боли, которую причиняли резкие движения всадника. Между мужчинами стоял встрепанный — лохмы дыбом, рубаха набок, — Собеслав и пучил глаза на господина, чуть растопырив локти от тела, будто готовился в любой момент броситься на перехват. Ни сестры, ни Виты, ни детей во дворе не виднелось. Махнув рукой, Бартош не смог привлечь внимания, чтоб отперли ворота. Пришлось спешиться и самому отпирать, слушая тем временем со двора: — Ноги моей здесь больше не будет, гусит ты траханный! — Ангела в дорогу. — Ангела?! Да чтоб тебе черти кочергу еженощно вставляли да проворачивали! — Пан Петр, стойте! Заводя коня, Бартош как раз увидел, как брат шагает к мужу Маркеты, а Собеслав стоит меж ними, защищая кузнеца. И как щерится Петр, останавливаясь перед оруженосцем: — Уйди, бестолочь! — Что за шум? — вклинился Бартош, подходя ближе, отпустив поводья. — Брат, что на тебя нашло? — На меня-то? — когда Петр повернулся. Голос звенел, лицо пылало алым, а глаза пучились подобно вареным яйцам. — Этот Иуда сраный для еретиков болты ковал! Щиты делал! Вон, у кузни до сих пор валяются со знаком чаши! Пржехон держался прямо, но молчал. Не оправдывался. — Из-за таких твоего отца убили, — бросил Петр юноше. — Может, здешним болтом и застрелили. А ты его защищаешь, дурака кусок. Собеслав едва дышал, следя за сжимающимися и разживающимися руками господина. Тот был вне себя. Но, может, еще существовала возможность его успокоить, хоть немного. — Петр, — отпустив поводья, рыцарь подошел и встал рядом с оруженосцем, чуть оттеснив за себя. — Ты хочешь в святой праздник выяснить, сколько крови кто кому должен? — Я и так знаю, — щерился Петр. — Клянусь, не будь это отродье зятем, тумаками бы не отделался! Он бы не послушал. Ничего не послушал, что бы Бартош ни сказал. Не в этом состоянии. — Тогда доложи коморнику, — мягко предложил рыцарь. — Не чини самосуд. Ты глава замковой стражи, а не разбойник. Пусть закон разберется. — Так и собирался, — Петр отступил. Снова подошел к коню, косившему на хозяина глазом. Кобыла Бартоша, встревоженная криками, отошла к воротам, готова дать деру. — Вот уеду и доложу! Погань подколодная, волкам бы скормил… Он продолжал рычать ругательства. Понаблюдав еще некоторое время, Бартош уверился, что брат, хоть и не успокоился, но в драку больше не полезет. Увел кобылу в конюшню. Вернувшись, увидел, что Пржехон скрылся в доме. Петр поднялся в седло и кинул Собеславу, растирающему мерзнущие руки, но все еще неустанно наблюдающему за господином: — Тут останешься? — Останусь, — с вызовом ответил юноша. — Я с матерью Рождество отпраздновать приехал. — Как отпразднуешь — возвращайся с Индржихом. Чуть не сорвался с губ неуместный вопрос — «а он тоже приехал?». В конюшне прядала ушами только еще одна кобыла под попоной с королевскими цветами, и, вернее всего, она принадлежала оруженосцу. Бартош шелохнулся и остановился, наблюдая. — Вы мне за зимнюю службу заплатите? — уточнил Собеслав. Но слышалось, что не от большого сребролюбия, а скорее отговориться. — Как положено, с надбавкой? — Я тебя хоть раз жалованьем обидел? Рвач! — ахнул Петр. — Хочешь — едь, хочешь — тут зимуй, на здоровье! Он ударил лошадь пятками, и та нервно затрусила к приоткрытым воротам. Брат выехал наружу, не оглянувшись и не попрощавшись. Собеслав, едва широкая спина исчезла за воротами, шумно выдохнул и повесил голову на грудь. — Пресвятая Дева заступница, спасибо, что не дала в обиду… — Так меня еще не называли, — не удержался Бартош. — Да не смотри волком. Он позлится и остынет. — Надеюсь, — проворчал юноша и провел ладонями по предплечьям. — Ух, курва, аж поджилки трясутся… Я вашей лошадью займусь, пан Бартош. Идите в дом. — Из седельных сумок свертки с подарками захвати. Красный Петру передашь. Плоский, с ладонь — твой, от Линхарта. — О! — приободрившись, распрямившись, Собеслав пошел к лошади. — Надо ему тоже что-нибудь придумать… Бартош зашел в дом, навстречу облаку ароматного пара — на столе были расставлены прикрытые тканью блюда, они дожидались своего часа. Закатные лучи еще проникали в окна, но сумрак уже поселился в углах кухни, разгоняемый светом углей. Юная девушка — дочь Виты, — стояла у очага и приглядывала за пекущимся хлебом и бурлящим варевом в котле. Она мельком бросила взгляд в сторону гостя и поклонилась. Шикнула на возящихся у стола других девчонок помладше, игравших с сыном и дочерью Маркеты. Бартош скинул плащ и сапоги, надел разношенные домашние туфли — больше, чем следовало, у Пржехона нога была лопатой. Обтер тающий иней на усах и бородке. Прошел на звук тихих голосов из хозяйской спальни. — Я всем займусь, — уверяла Вита. — Ты лежи спокойно. — Право, милые мои, не стоит так беспокоиться, уже почти прошло… — Я не хочу еще и от урядника получить за то, что указания не исполнил. Лежи спокойно и жди лекаря, — наставлял кузнец. — Как он тебе велел. Бартош заглянул в спальню через приоткрытую дверь. Маркета полулежала, виновато улыбаясь, в постели. В ее ногах сидела Вита, поглаживая по покрывалу, Пржехон стоял на коленях на полу и лил масло в лампу, стоящую на табурете у кровати. Там же в металлическом блюдечке тлела щепа. В дальнем углу, за кроватью, стояла закрытая жаровня. — Ой, Бартошек! — воскликнула сестра и поманила ладонью. — Заходи, не прячься! Ну, потеснись, Пржехонек. — Петр уехал, — Бартош остановился на пороге. — А с тобой-то что, Маркета? — Да ничего страшного, — вздохнула женщина, коснувшись пальцами виска. — Голова болит. — А нечего лезть, когда мужики дерутся, — Пржехон поставил кувшин с маслом на пол и взялся укладывать фитиль в лампу. — Хорошо, голову не пробило. — Петр ее толкнул, — перебила Вита, глядя на гостя. — Она и оступилась, ударилась. Мы с Индржихом ее внутрь отвели, он за лекарем отлучился. Вы с ним не пересеклись на дороге? — Мама-а-а! — донеслось с кухни. — Лука сколько резать? — Головку! — Сколько-сколько? — Гол… а, глухая тетеря, — всплеснула руками женщина и поднялась с постели. — Пржехон, присмотри за Маркетой, а я прослежу, чтоб дочь не набедокурила. Бартош потеснился, пропуская женщину. — Как доехал? — улыбалась Маркета. — Не замерз? — Замерз-замерз, еще как замерз, — поскольку в спальне особо было не развернуться, Бартош уселся там, где раньше сидела Вита — в ноги. — Пальцев до сих пор не чувствую. — Ну, дай сюда, — сестра протянула руки и сжала его ладони в своих. — Ух, и впрямь холоднючие. Тебе, может, у очага посидеть, погреться? Больной она не выглядела. Вот только глаза ее, темные в сумраке комнаты, они будто… были немного разными. — Посижу, — согласился Бартош. — Но тут тоже тепло, а я по тебе соскучился ужасно. Можно с тобой остаться? — Спрашиваешь, — просияла сестра и, еще раз сжав пальцы, выпустила их. — Я только все-таки прилягу… Пржехонек, ты снег приложи к щеке, чтоб не вздулась. — Приложу, — мужчина прижал тлеющий кончик щепы к фитилю, и тот зажегся крохотным огоньком. Щепу же растер меж огрубевших, черных пальцев, погасив, и бросил в лампу. — Вот соседи судачить будут… — А ты им говори, что Рузенка двинула. Она мне недавно в бок так съездила — будто конь лягнул. — Ян ее, что ли драться выучил, — проворчал Пржехон. Он взял кувшин и поднялся на ноги. — Оставлю вас тогда. Бартош, ей надо лежать и спать нельзя. — Нельзя спать? Почему? — Не знаю, Индржих так сказал, — пожал плечами кузнец. — Очень об этом уверенно говорил. Я б его послушался. — Пусть так, — склонил голову Бартош. — Далеко от вас за лекарем ехать? — На другой конец деревни-то? — хмыкнул Пржехон. — Скоро в ворота постучится. С этими словами он вышел, и в комнате настала тишина. Не полная — все еще слышалось, как оживленно восклицают дети, да разъясняет рецепт Вита. — Как поживаешь, Бартошек? Смотрю, вы все с осады исхудали, — вздохнула сестра. — Даже Петр. — Отъедимся обратно, еще шире станем. И не волнуйся — он покричит и перестанет. Извинится и перед тобой, и перед зятем. — Не волнуюсь, — Маркета завозилась, устраиваясь удобнее под одеялом, ложась набок, так, чтобы смотреть на брата. Волосы выбились из пучка и окружили голову на подушке темным ореолом. — Я ж его знаю… Мне скорей за Виту боязно. Справится она дом восстановить? Собеслав говорил, тяжко будет. — Им Петр поможет, — помедлив, откликнулся Бартош. — К весне успокоится, а там уж… — Думаешь? — вздохнула сестра. Смежила веки. — Хотелось бы… — Дремать собралась? — потряс за ногу, очертания которой проступали под одеялом. — Не вздумай. — Я весь день на ногах, варила да пекла, — сморщила нос Маркета. — Уж малость прикорнуть, пока лекаря жду, можно. — А про житье-бытье мне кто расскажет? — Что там рассказывать… С Витой обжились, она мне как сестра уж стала. Дом подметет, Рузенку спать уложит, а готовит, будто Боженька перст обмакнул… Дальше оставалось только слушать. Как жили на две семьи в одном доме. Как горевала женщина по погибшему мужу — незаметно, проливая слезы на поминальных службах, но выходя с них с чистым лицом. И как не хватало денег летом, чтоб содержать всех — потому и взялся Пржехон за заказы от пражских и польских рыцарей, осаждавших замок… Он так и думал. Слышал в ее голосе нескрываемую вину и поглаживал по одеялу, под которым сестра свернулась в клубок. Когда она начинала умолкать, задавал вопросы. Как растут племянник с племянницей? Как провела Адвент? Хватит ли припасов на зиму? И слушал. Самому было, о чем рассказать. Но чувствовал: начнет говорить — она задремлет и уснет. Понаблюдав за сестрой, Бартош уверился, что с ней все хорошо. Да, ее зрачки немного отличались, а голос, если прислушаться, звучал глуховато. Но так бывало, если крепко приложиться головой — что с ней и произошло. Петр, горячечный остолоп. Горазд сначала побуянить, а потом виниться. Бартош не переживал насчет проблем, которые брат обещал зятю — если кузнец добросовестно выполнял долг перед заказчиком в виде замка, проблемы ему не грозили. Даже если в то же самое время он работал над заказом для соперничающей стороны. Сегодня победил один, завтра — другой, а кузнец нужен всегда. И казнить каждого, кто сделал меч твоему противнику — кузнецов не напасешься. Немного беспокоился разве что насчет Индржиха. Тот явственно недолюбливал еретиков. И было бы горестно, потеряй он расположение к Маркете из-за работы ее мужа. Но тут ничего не мог поделать. Угас свет в щелях закрытых ставень. Прозвенел колокол деревенской церкви. — На Всенощную пора, — очнулась Маркета. Она приподнялась на кровати, но сморщилась, приложив ладонь к голове. — Ай-яй-яй… — Ляг, — приказал Бартош и коснулся ее плеча, укладывая обратно. — Господь узрит, что ты хворая, тебе простительно остаться. — Но ты-то сходи. — На мороз меня гонишь? — На службу же! Пока они препирались, из-за двери доносился шум — Собеслав и Вита собирали детей на службу. Дверь приотворилась, и заглянул Пржехон со словами: — Индржиха все нет. Тебя подменить? В церковь сходишь. — Спасибо, я служб за Адвент напосещался. Если Маркете очень захочется, я ей и сам псалм прочту. — Очень выручишь, — с облегчением склонил голову Пржехон. — Ты как, родная моя? — Да что ж вы надо мной квохчете, — шикнула женщина. — Где твоя забота, когда я белье стиранное таскаю? — Слышу, слышу, уже выздоравливает, — засмеялся кузнец, снова скрываясь за дверью. — Нет, Янко, на этот раз без мамки пойдем… Брат с сестрой затаили дыхание, слушая, как воет недовольным этим обстоятельством мальчик. — Он обожает у меня на руках ездить, — шепотом сообщила Маркета. — Но тяжеленький уже. Пора отвыкать. — Я в его возрасте меч в руки взял, — закатил глаза Бартош. — А ты все на руках таскаешь? — А до скольки тебя Ктибор на шее носил? Вот то-то и оно!.. — Кстати, о Ктиборе. Я ему от нас подарок отправил. — Так я ему тоже гостинец передала! Не стала надеяться, что вас из осады вовремя отпустят, загодя попросила монаха, который в ту сторону ехал. Вот он удивится, когда ему столько разного придет!.. А мне подарок привез? — Конечно, — Бартош развел руки. — Вот он! — Экая драгоценность, — закатила глаза Маркета. — Ну, тогда не жди, что тебе что-нибудь достанется. — Да шучу я. Собеслав все в дом занес. Поделишься с Витой от меня. — И что там? — ее глаза засияли подобно звездочкам. — Имбирь и шафран. — Это тебе жалованье выдали? — она всплеснула руками и прикрыла ладонями губы. — Ты не разоришься мне его отдавать? — Полно тебе, Маркета… Она верно догадалась. За время, пока Бартош находился в Карлштейне, ему полагалось жалованье. Часть, как и говорил Гануш, ушла на припасы для осажденных. Но осталось достаточно, чтобы прожить до весны. Так что обменял гроши на пряности — и не только, — чтобы порадовать сестру. Он помнил, как она любила матушкины пряники с заморскими пряностями. Наверняка хотела бы испечь такие же. Заболтавшись, упустили миг, когда семья вернулась со службы: из-за двери снова загомонили, зашумели. — Laudate Dominum, omnes gentes, collaudate eum, omnes populi, — спохватился Бартош, перебив сестру на середине фразы. — Quoniam confirmata est super nos misericordia eius, et veritas Domini manet in aeternum. Alleluia. — Аллилуйя, — послушно повторила Маркета и смолкла, ожидая продолжения. На ее вопросительно изогнувшуюся бровь Бартош усмехнулся: — Аминь. Конец службы. — Хитрец, — насупилась сестра. — Доминика на тебя нет. К ним заглянула Вита, вся раскрасневшаяся и румяная. — Индржих еще не приехал, нет? Он, верно, в Гостомице отправился. Тутошний лекарь к родственникам в Пльзень укатил, как грозился, я на службе поспрашивала… — От Гостомице он бы уже обернулся, — возразила Маркета. Ее голос, только что полнившийся теплом, помрачнел. — Нет, он либо дальше ускакал, либо затерялся. — Не затерялся, — опроверг Бартош настолько уверенным голосом, насколько смог. — Урядником уже поработал, места знает. — Так что мне, дальше не спать? — вздохнула сестра. — Ох, помилуй, Господи… — Я тебе покушать принесу, — пообещала Вита и ушла. Из-за двери, оставшейся открытой, доносились радостные голоса детей, накладывавших еду. Их окликал Собеслав, призывал делить мясо поровну. — Он выглядел лучше, чем в прошлый раз, — после недолгого молчания задумчиво отметила Маркета. — Индржих. Детям яблок медовых привез, и так улыбался, когда они их разбирали. Будто другой человек. От картины, возникшей перед глазами — толпа девчонок и мелкий мальчишка, деловито раздвигающий подруг, чтобы добраться до угощения, растерянно улыбающийся под напором ребятни Индржих, — потеплело на душе. Легко мог представить эту улыбку. Кривоватую, неловкую, словно стеснялся. И тепло взгляда. Его Индржих не скрывал. — Когда Петр толкнул, он первый около меня оказался, — добавила Маркета. — Эти петухи дерутся, Собеслав вокруг скачет, а твой друг меня в сторону волочет… Я сначала недовольная была, что еще один рот приехал — ну право, места и так не хватает, хоть на чердаке спать укладывай, а ты еще кого-то пригласил… Но теперь понимаю, почему позвал. — А меня где спать укладывать собралась? — С Петром, в гостевой спальне… — Как удачно, что Петра-то мы и лишились, — хмыкнул Бартош. Сердце радостно екнуло. — И другу моему на чердаке чихать не придется. — Из-за меня хворой он Всенощную пропустил, — покаянно вздохнула сестра. Но слышал, как дрогнул на грани смеха голос: — Истово тебя молю ему на ночь глядя псалм подлиннее зачитать. Бартош пристально на нее уставился. Качнул головой и цокнул языком. Маркета прыснула. — Любишь же ты надо мной шутить, сестрица. — Ну ты б себя видел! — заливалась она, хлопая ладонью по одеялу. Понимала ли она? Или любя подзуживала? Одно дело — шутить про содомские сношения над собой и другими среди солдат или как Петр вворачивать в ругань походя. Но здесь не знал, как быть. Наверное, продолжать, как есть — не подтверждать, не опровергать. И без разницы, догадалась или нет. Главное, чтоб продолжала вот так смеяться, прикрывая рот ладонью и блестя глазами. Вита принесла посыпанную дроблеными орехами плетеную булочку, кружку, источавшую пар и запах меда, уселась в ногах с противоположной от Бартоша стороны. — Тут побуду, от детей отдохну, — утомленно вздохнула она, передавая снедь приподнявшейся хозяйке. — Бартош, иди, тоже покушай. Маркета, сын твой такой шалопут, ты только послушай, что он вытворял, когда после службы гуляли!.. Когда внимание сестры перешло на товарку, мужчина вышел на кухню. Там царил хаос. Дети носились друг за другом в полумраке, разгоняемом одинокой свечой на столе да слабым пламенем очага. Ныла племянница — Рузенка. Старшая дочь Виты, как могла, пыталась ее успокоить, но получалось плохо. Пржехон — с опухшим, потемневшим глазом, — распивал из стопок с Собеславом, совершенно не обращая внимания на происходящее вокруг. Бартош подсел к ним на скамью и, поколебавшись, взялся не за стопку, а за кружку. Налил себе из кувшина на столе и понюхал. — Пиво, — пояснил Пржехон, но Бартош и так уже понял. — Пшеничное, — с удовлетворенным вздохом он приложился и опустошил кружку большими глотками. Плотный, горьковатый напиток улегся во рту хлебным запахом. Подарки, которые Собеслав принес из седельной сумки, лежали аккуратной кучкой на краю скамьи, в углу. Свой юноша уже развернул — подвязал к поясу гребень со сценой охоты на деревянном обушке. Сверточек для Маркеты Бартош отложил на стол, вполголоса пояснив зятю, что это. В ответ Пржехон ушел в кладовую и вернулся оттуда с набором искусно отлитых металлических пуговиц. Такого хватило бы, чтоб радоваться до конца праздника, да воображать, как заменит ими костяные на какой-нибудь рубахе. Но остался еще один неразвернутый сверток, и он притягивал мысли. Бартош гадал, куда пропал урядник. Может, стоило взять факел да поискать? Проехаться до Гостомице, спросить? Верил, что не заблудился бы Индржих с концами, но все не было и не было его, а рождественская ночь тянулась невыносимо долго… — Искать поеду, — решил он вслух, разбив молчание за столом. — Кого? — спросил было Собеслав, но почти сразу перебил себя: — К чему? Луна ярко светит, небо ясное, не заблудится! Не удовлетворившись его ответом, Бартош поднялся из-за стола и вышел на улицу. Почти полная луна озаряла деревню ясным, бледным светом. По дворам лаяли псы, смеялись, пели люди. Мороз тут же обнял и задышал в глаза. На небе не было ни облачка. И впрямь, сложно было заплутать. Рыцарь вернулся. — До первых петухов подожду, — постановил он, садясь обратно. — Потом поеду. Собеслав глянул в сторону окна, откуда сквозило тонкой, холодной струйкой, колебавшей огонек свечи на столе. Обронил с надсадным вздохом: — Ну, я с вами тогда… — Ты сколько шнапса выдул? — Бартош налил еще. — Обморозишься. — Ладно… — кисло, но без особой печали в голосе согласился юноша. И снова смолк. Равно как молчал и кузнец. Они распивали, не общаясь, не глядя друг на друга. Собеслав поклевывал из тарелки перед собой порцию холодца. Это молчание не казалось Бартошу уютным. Но он и сам не хотел говорить. Он ждал встречи весь Адвент, а теперь должен ждать еще. И ожидание с назначенным сроком шло куда легче, чем сейчас, когда даже неясно было, когда Индржих вернется. Что с ним стало? Уехал слишком далеко, решил заночевать? Встретился с волками? Почему, отлучившись за деревенским лекарем, запропастился насовсем? Старшая дочь Виты уложила детей спать за занавесь, отделявшую половину кухни — для того Пржехон с Собеславом переставили пару скамей. Затем девица уселась за стол и запела с братом песни, а время текло все медленнее и медленнее. Будто капли воска, сбегающие по телу свечи и застывающие в подсвечнике. Наблюдал за ними без единой мысли, цедя пиво и порой черпая ложкой сытный бараний холодец. Бартош вздрогнул, услышав сквозь песню стук снаружи. Поднялся и отошел к дверям, провожаемый взглядами из-за стола. Накинул плащ и всунул ноги в сапоги, не зашнуровывая. Вышел. Конь во дворе исходил паром. Мужчина, стоявший рядом, помогал спускаться еще одному человеку. Обоих покрывал иней и тонкий слой прикипевшего к сукну ледка — следы долгого пути. Снег остро захрустел под ногами, Бартош ухватил коня за поводья. — Я отведу. Сощуренные глаза блеснули из-за пушистых от инея ресниц. — Угу, — устало отозвался Индржих. Короткую бороду скрывала белая корка, а открытые части лица побурели. Он тянул, почти тащил за собой длинноволосого спутника, который чуть слышно шипел, одеревенело переваливаясь с ноги на ногу. Разошлись: двое — в дом, один — в конюшню. Крутилась в голове мысль, от которой трогало простым и безыскусным счастьем: Индржих ехал, укутавшись в два плаща. Верхний из них принадлежал Бартошу.

***

Слабый свет проник из-за приоткрытой двери. Бартош увидел, что гость лежит поперек кровати навзничь, все еще стоя сапогами на полу. Как зашел, так и упал, вероятнее всего. Да не встал, по-прежнему укутанный в плащи поверх длинной верхней рубахи, доходившей до колен. Только перчатки сбросил — они лежали на полу. Но еще не спал — веки приподнялись. Индржих скосил взгляд на дверь и слабо растянул губы в безмолвном приветствии. Бартош шагнул внутрь и закрыл за собой дверь, погружая гостевую спальню в темноту. Из-за стены слышались бубнежка лекаря, переливы женских голосов и стук кувшина об стол, но звуки притухли, оставив их в обманчивом одиночестве. — Не так я представлял нашу первую ночь, — тихо заметил, садясь с той же стороны, ближе к изножью. Подогнул под себя колено и оперся на руку — чтоб обращаться к лежащему. — Но если хочешь спать поперек кровати — я уступлю. Урядник слабо выдохнул носом. Запах мокрой шерсти, исходивший от его одежды, смешивался со слабым хвойным ароматом, исходящим от жаровни. — Поспать не выйдет, — пробормотал он. — Мне лекаря обратно везти, к утренней службе. — Далеко? — В Пршибрам. На краткий миг Бартош утерял дар речи. От Скржипеля до Пршибрама летом пути час на быстром коне, но по снегу, в мороз? Собрав разбежавшиеся вопросы воедино, осторожно спросил: — Неужто поблизости никого не нашлось? Набрав воздуха в грудь с тяжелым вздохом Индржих отрывисто заговорил: — Из Скржипеля лекарь уехал в Пльзень. В Гостомице не лекарь, а коновал. Как и в Бештине. Из Йинце отказался уезжать в рождественскую ночь. Да и он тоже коновал. Думал в Горжовице уйти, но до Пршибрама не сильно дальше, а город больше. Там и нашел священника, который хоть что-то умеет. Вот где он пропадал… Представив описанный путь, рыцарь понял, что скакун урядника этим вечером серьезно потрудился. — А коновалами почему зовешь? — Головную боль кровопусканием собирались лечить, — процедил сквозь зубы урядник. — Таких к людям близко подпускать нельзя. Глухая злость жалила хлеще мороза на улице. Ее целью являлся не Бартош, однако он остерегся спрашивать дальше. Почему-то не хотелось ворошить источник. Так же, как не стал растолковывать брату, почему Пржехон не заслуживал смерти, не решился объяснять Индржиху, что кровопускание — метод испокон веков проверенный, и заранее осуждать лекаря за его применение опрометчиво. Чувствовал, что не выйдет. Вместо того успокаивающе произнес: — Маркета хорошо себя чувствует. Я у нее приметил только признаки ушиба, и больше ничего. С ней все будет в порядке. — Да, — шепнул урядник. Злость исчезла без следа. Вместо нее осталось что-то призрачное, едва уловимое. — Я видел, как она улыбается. Радость. Он радовался, что с Маркетой все было в порядке. Не злился, что ее муж ковал для еретиков, не уехал вместе с Петром. Нет, странным образом он был счастлив видеть ее улыбку. Как воздух в спальне прогревался от жаровни в углу, так и в сердце напитывалось теплом от понимания, что Маркета — милая младшая сестрица, которую всегда любил, — не стала врагом в глазах Индржиха. Хотелось его обнять. Ощутив под ладонью короткие волосы, Бартош понял, что рука потянулась раньше, чем он о том решил. Но не стал отдергивать, вместо того провел пальцами по затылку, огладил за ухом, слыша, как шуршат волосы. Чужая кожа источала жар — намерзшись снаружи, тело стремилось отогреться. Индржих издал тихий, низкий звук и склонил голову вбок, чтоб сблизиться с ласкающей ладонью. — Прости, — пробормотал он. — Ты, наверное… Иначе бы хотел Рождество провести. А я всех на уши поднял. И с тобой даже пообщаться не успею. Безусловно, он переусердствовал. Но ведь не со зла. Пока мужчины выясняли отношения, некому было проверить состояние женщины — не Вите же, которая всю жизнь хлопотала по хозяйству и разве что лихорадящих детей выхаживала. Индржих мог увидеть, насколько плохо стало Маркете после ушиба, и счесть признаки достаточно пугающими, чтобы, как он выразился, «поднять всех на уши». Бартош доверял его оценке. — Ты извиняешься, что лекаря моей сестре аж из Пршибрама притащил? Может, еще за то, что Петр решил кулаки распустить, извинишься? — Я мог бы раньше вмешаться… Рыцарь несильно щелкнул пальцем по кончику уха. Индржих поперхнулся словами. — Ты все сделал правильно, — про то, что можно иметь чуть больше веры в способности окрестных лекарей, Бартош умолчал. — И поверь, все в этой семье ценят твою заботу. К тому же, Рождество только началось. Отвезешь, вернешься, отоспишься, а уж днем-то пообщаемся. Подарок развернешь, который тебя на кухне дожидается. — Прости, — прозвучало еще горше, чем до того, — я только на Сочельник и рождественскую ночь отпросился. Завтра днем в Ржевнице быть должен, по лесным наделам разбираться. Тлевшее предвкушение угасло под виноватыми, безжалостными оправданиями. На его место прокрался холод. — Значит, ты утром должен выехать. Или даже сразу из Пршибрама отправишься. — Выходит, так, — убито прозвучало в ответ. — Я потому и прилег, пока лекарь с пани занят, хоть сколько отдохнуть. Потер лицо ладонями, соображая. Уронил руки на колени и постановил: — Оставайся ночевать. Лекаря я сам отвезу. Если о себе не думаешь, о коне подумай — он издохнет дни напролет по морозу возить. — С Собеславом поменяюсь, — возразил урядник. — Это моя ответственность. Сам всех взбаламутил, сам повезу. — Ответственность — твоя. Но ты позволишь ее с тобой разделить? Из-под двери проникали слабые крупицы света, и все же их хватало, чтобы глаза привыкали. Чем дольше говорили, тем больше проступали легчайшие очертание предметов — край кровати, лежащий на ней Индржих. Рыцарь различил, как мужчина повернул голову, примяв край капюшона. Услышал вздох. В нем не было досады — как если бы согласился себя уломать. Краткий, слабый, он звучал скорее удивленно и задумчиво. — Там холодина лютая, — увидел в темноте движение рук. — Надень свой плащ. — Обязательно, — склонившись вперед, Бартош отвел вяло копошащиеся пальцы от ворота и сам занялся пуговицами. — Я рад, что он тебе пригодился. После того, как их отодвинули, руки бессильно замерли в воздухе — будто ветви облетевшего к зиме кустарника. Разделавшись с пуговицами, рыцарь сбросил тяжелое сукно с плеч. — Перекатись? Я из-под тебя плащ выну. В полумраке уловил, как двинулись пальцы навстречу. Вслепую коснулись ткани на груди, будто чтоб отодвинуть. Но вместо того крепко сжали и потянули к себе, ровно настолько быстро, чтоб не столкнуться в темноте. Обознаться в намерении было невозможно, и Бартош не собирался противиться. Он уперся локтем возле головы и поддался. Сухие, шершавые, обжигающие, будто корка свежевыпеченного хлеба. В дыхании ощущалась горечь шнапса. Индржих источал тепло, и так легко оказалось погрузиться в запах, крепко прижавшиеся губы, медленно поднимающуюся под предплечьем грудь. Как в молчание. Мгновения бежали незаметно, но хватка на вороте не ослабевала, напротив, усиливалась. Движения губ, сначала неторопливые, становились жадными. Бартош ощутил, как слабеет опора на локоть, вместо того переходит на тело. Он принимал поцелуй — горячий, цепкий, непрерывный, — и чувствовал, как отступают зудящие на краю сознания мысли, одна за одной. Должен снять плащ. Как долго будет возиться лекарь. Не хватятся ли за столом. На двери не имелось задвижки. Сколько еще осталось времени, чтобы насладиться омывавшим лицо дыханием и солью обветренных губ? Это была неправильная мысль. Вместо того, чтобы остановить, она подстегнула склониться ближе. Утонуть в чужом тепле, исследовать дрожь рта изнутри и вкус смешавшейся слюны. Хватка на груди ослабела, но крепче нее держало желание утолить тоску, которая тлела так долго. Не навсегда, но хоть ненадолго остаться в темноте сомкнутых век. Услышать еще раз в выдохе едва заметный звук — такой же, как когда касался волос, но тише, легче. Ощутил движение ладоней — словно нагретый солнцем песок, они стекли вдоль груди, боков. Ничто не могло поднять с глубины вернее, чем изменившиеся голоса за дверью. Краем разума Бартош все еще их замечал, просто выбрал отбросить ради чуть слышных нот в дыхании — они походили на стук первых капель дождя в лесу. Однако по спине ознобом просочилась тревога, а вместе с ней иглами разбежались мысли, как быть. Поднялся, сел — тепло рук скользнуло прочь, — и взялся за край плаща, все еще находившегося под Индржихом. — Перекатись, — попросил вполголоса. — Быстро. Урядник издал потерянный, тонкий звук, послушался за миг до того, как отворилась дверь, и свет проник в комнату вместе со звуками с кухни. — Индржих, я седлать начну… Он уснул, что ли? Там этот, говорит, ехать договорился… Ну, с паном Индржихом… Оглянувшись, увидел Собеслава. Тот заглядывал, медленно моргая. Слышалось, что хмель им уже овладел. — Да, но лучше я отвезу, — Бартош вытянул плащ на себя. — Индржих останется отдыхать. Помоги ему остальное снять. Встав с кровати и посторонившись, он пропустил юношу внутрь. — Меня не ждите, — предупредил, задержавшись в дверях. — Переночую в Пршибраме. Выходя из дома вместе с лекарем, услышал напоследок недовольное ворчание из гостевой спальни — Индржих попытался отмахнуться от оруженосца, но тот, судя по деловитому шороху, не в первый раз разбирался с проблемой и больших размеров. Вдыхая морозный ночной воздух, шагая навстречу Пржехону, который вывел коня во двор, Бартош с мрачной ясностью осознавал, сколь смехотворна надежда на уединение в чужом доме, да еще в комнате, которая не запиралась. Нет, ему нельзя возвращаться этой ночью, как нельзя оставлять голодного на кухне с яствами. Не удержался бы.