РАДОСТИ / Dies Natalis Christi - MCDXXIII Faustinus et Jovita / 25.12 - 15.02.1423

Индржих пробудился от некого внутреннего толчка — ответственности, которая напоминала, что нельзя спать допоздна, необходимо ехать. Усталость украла все сны, он не мог вспомнить ни одного. Впрочем, давно не пытался. Вместо того потер глаза и лицо. Сквозь плотно запертые ставни вместе с холодом просачивался утренний свет, и в нем Индржих различал сбитые, скомканные одеяло и простынь… пустую половину кровати. Помнил, как Бартош объявил, что заночует в Пршибраме. Смутно надеялся, а вдруг вернется? Попытался вообразить, каково бы стало спать рядом. Нет, точно мог сказать — не ощутил бы. Пребывая в водовороте снов, не осознал бы ничего, кроме спутывающей ноги простыни и оков одеяла на теле. Но каково было бы проснуться? Ведь просыпался же рядом в осаде, когда Бартош спал на скамье — неподвижно, спокойно, лишь изредка шевелясь. Легчайшее изменение позиции — не рядом, но в одной постели, — и что бы это поменяло? Прикрыв глаза, Индржих представил. Скорее всего, в первую очередь было бы теплее. Возможно, ощущал бы слабое шевеление одеяла от дыхания. И запах, конечно же, слабый, медовый аромат, который источали волосы и кожа. Им бы пропиталось постельное белье, и, даже уйдя, он бы оставил след. Протянул руку, уложил рядом. Но ощутил только шероховатость льна. Ни холодка от пота, ни угасающего телесного тепла. Он спал один. И сам был в этом виноват, целиком и полностью. Прежде, чем пробудившееся чувство вины успело укусить с полной силой, эхом зазвучали чужие слова, что все сделал правильно. Уцепившись в них, Индржих погрузился дальше в воспоминание, которое мягким касанием изводило гнетущие мысли и заставляло сердце биться быстрее. Останься они здесь вдвоем, он бы позаботился, чтобы дверь осталась закрытой. И продолжил бы. Сладостное онемение, завладевавшее телом, сгущающееся тяжестью в паху, тревожило шорохами за дверью. Не он один уже проснулся. И, как бы ни хотелось остаться в плену воображения и зыбкого уединения, увы, следовало вставать. Облачившись, Индржих вышел в кухню. В очаге потрескивали влажноватые поленца, а на столе стояли запотевшие блюда с едой — их занесли снаружи, с холода. Светилось узорчатое от морозов окно — единственное из всех в доме застекленное. Старшая дочь Виты расчесывала брата, и юноша тихо шипел, когда зубцы цеплялись: — Далька, больно! — Сам гриву отрастил, — шептала девушка, орудуя гребнем. — Теперь не жалуйся… — повернулась и так же тихо поздравила: — С Рождеством Христовым, пан Индржих! Кушаньями угощайтесь, мы вам оставили. Узор на обушке показался мужчине смутно знакомым. Звериные силуэты: псы, олени, зайцы. Краем зацепило воспоминание — кажется, именно его Линхарт показывал Бартошу, когда приехал в Карлштейн? — Не говорите, что стричься надо, — процедил Собеслав, и урядник понял, что прикипел взглядом к его волосам. — Не буду! — Нет, — Индржих прошел поближе к столу. — На гребень засмотрелся. Его Бартош забыл? — Не забыл, — надулся юноша. — Это мне Линхарт подарил! Все-таки рыцарь предпочел пользоваться тем гребнем, который он сделал, — как же приятно становилось на душе от мысли, — а деревянный, привезенный оруженосцем, отдал обратно. Может даже вкупе с напутствием подарить товарищу. Бартош вполне мог подсказать такое. Но Собеславу о догадке Индржих решил не рассказывать — к чему обижать, что вещь досталась с чужого плеча. — Вам пан Бартош тоже подарок привез, вон, на скамье… — забывшись, Собеслав попытался повернуться и указать, но тут же скривился: — Ай! Далибора, мать твою за ногу… Поджав губы, девушка перехватила гребень за край и звонко стукнула брата по макушке. Он ойкнул. — Совсем там в замке омужланился? — по-прежнему шепотом возмутилась дочь Виты. — Маму языком трепать. И тихо, сестер разбудишь! Точно, подарок… Кольнуло раскаянием. О том, что с собой привез, даже сказать не успел. Заглянув в увесистый, с пару кулаков, мешочек, и обнаружил там засушенные половинки какого-то фрукта. Походил на желтую сливу, но крупный, даже после усушки. Из мешка исходил свежий запах с кислинкой. — О, персики! — поймал взгляд девушки. Она всем телом вытянулась в его сторону. — Нам пан Бартош летом привозил, вкусные, аж страсть… — Чеши и не отвлекайся, сладкоежка, — шикнул Собеслав. — Не тебе подарили. На пробу Индржих вонзил зубы в край фрукта — они увязли в плотной, крепкой мякоти. Скорее оторвал, нежели откусил кусочек. Сначала твердый, он быстро напитался слюной, и во рту расцвел яркий, кисло-сладкий вкус. Мякоть постепенно истаивала во рту, обращаясь в крохотные узелки и прожилки, которые Индржих с легкостью проглотил. Потянул в рот остаток фрукта, засунул полностью. Пожадничал: увязало рот, слюны не хватало, чтоб размочить все. Но не сдался и принялся пережевывать, сомкнув веки и наслаждаясь ярким до невыносимости вкусом. Прикусил язык, но не обратил внимания, до того лакомым оказался фрукт. Когда открыл глаза, обнаружил, что на него смотрят оба отпрыска Виты. Девушка перестала расчесывать, а юноша косил взглядом в сторону мешочка. В глазах читалась такая тоска, что Индржих не удержался. — Я поделюсь, — он вынул еще и взялся за нож на столе. Прикинул, сколько людей сейчас находилось в доме. Качнув головой, вынул вторую половинку персика и принялся нарезать так, чтобы досталось каждому, включая совсем маленькую Рузенку.

***

За узкой бойницей мир переступал из одного года в другой. Однако для Индржиха зимний вечер мало чем отличался от предыдущих. Он вернулся с выезда на восток от замка, поблагодарил за сопровождение стражников и теперь отчитывался перед коморником и писцом. — Баковец выкупил леса на три копы и пять грошей. Мешочек с деньгами лег на стол — в участок, свободный от множества бумаг, разложенных перед Велиславом. Йиржи развязал горловину и принялся перекладывать монету за монетой. Клочкастая борода беззвучно подергивалась, пока он пересчитывал деньги. Велислав вписал на лист имя и ждал, дыша на пальцы. Из его рта вырывалось облачко пара. Свечи, освещавшей стол, никак не хватило бы, чтоб обогреть просторный зал Марианской башни, который выделили коморнику и его людям для работы. Отапливали лишь панские покои, да единственный зал, где спали замковые слуги и солдаты. — Три копы и пять грошей, — подтвердил коморник. И, пока Велислав писал, смотрел с прищуром. Он ожидал. — Оброк с Малых Летиц — шесть коп, четыре гроша, — еще один мешочек, куда увесистей предыдущего, звякнул на стол. Писец скривился и тихо цыкнул сквозь зубы. Йиржи гулко, утробно захмыкал: — Я же говорил, соберет! — На святого Галла писать не буду, — заявил Велислав, окунув кончик пера в чернильницу. — Когда хочешь пиши, — великодушно разрешил коморник, пересчитывая монеты. — Все равно проспорил. Индржих молча дожидался, когда его отпустят. Хоть и забавляло, что на результат его работы спорили, но, проведя весь день на коне и в домах рихтаржей, он хотел только одного — поесть и завалиться спать. — Ты так к Крещению все долги окрестные соберешь, — подметил Йиржи, покончив с пересчетом и ссыпая монеты обратно в мешочек. — Я думал, у Здеслава шило в одном месте, так поди ж ты… — А ты его тоже в Венгрию отправь, — буркнул Велислав, посыпая песком сохнущие строки. — Авось он туда быстрей Тлуксы прискачет. Они рассмеялись, да так заразительно, что Индржих невольно тоже улыбнулся. Нет, вряд ли бы он оказался при императорском дворе быстрее пана Здеслава. И уж точно не горел желанием отправляться туда по морозам, через мятежные земли и горы. Да еще надолго, судя по количеству скарба, который взял в поездку бургграф. — На этом все, пан Йиржи? — осведомился Индржих, стараясь, чтобы прозвучало вежливо. — Нет, — коморник повернулся к нему, и улыбка сбежала с его лица. — Последнее обсудить должен. Пару дней назад пан Петр из Драгониц принес жалобу на кузнеца из Скржипеля… как его? — Пржехона, сына Гржича, — подсказал Велислав, уложив одну из бумаг, исписанную крупными, неровными буквами, перед собой. — Да, его, — кивнул Йиржи. — Обвиняет в пособничестве гуситской ереси, пишет, что доказательства своими глазами видел, перечислил… Ну, ты должен знать. Я припомнил, что ты в тот день с Петром к нему же отправлялся. Что скажешь? Комом повернулось в животе. Индржих хорошо помнил миг, когда окликнул вставшего столбом у кузницы Петра. Как мужчина выудил из дровницы половину щита и стряхнул с нее снег. Вихрем пронесся по кузнице, взворошив прикрытые льном заготовки и готовые стрелы, болты. И, пока Индржих складывал воедино увиденное, уже раздались вопли. — Пржехон ковал по заказу Яна из Смиржи, — тяжело ответил урядник. — Он сам признал в разговоре со мной и показал договор с его печатью. Во дворе, под утренним светом, пока проснувшиеся домочадцы объедались кусочками сушеного персика, не смотря в глаза королевскому слуге. — Смиржицкий? Помню его, — Йиржи пожевал губами. — Толмачом на переговорах служил. Велислав, ты записи глянул, как я просил? — Заказов наших у него не было. Мог хоть самому Жижке шестопер чинить, нам до того нет дела, — во вздернутой голове и постукивающих по столу пальцах не читалось той снисходительности, которая звучала в словах. — Ну, совсем без причины Петр бы жаловаться не стал, — задумчиво кивнул Йиржи. Он смотрел на Велислава, и урядник словно наяву слышал безмолвный диалог в их соединенных взглядах. — А скажи-ка, Индржих, прямо-таки для Яна из Смиржи? Или для войска Корибутовича? О, какая хитрая уловка. Одно дело — работать на пана, пусть мятежного, но из богемской шляхты. Другое — снабжать оружием иноземных вторженцев. Изучив законы, Индржих куда лучше стал понимать тонкую грань, разделявшую одно слово от другого, даже если звучали они похоже. Раньше разбираться не приходилось, за него это делали другие. Но теперь… Теперь он мог наказать человека, который работал на еретиков, чьи наконечники болтов пробивали кольчуги и убивали осажденных. А может, Пржехон и копья ковал? То самое, которым укололо шурина в подмышку. Уряднику доверяли, его власти хватило бы, чтобы обречь кузнеца на штраф, из которого ему пришлось бы выкарабкиваться, служа исключительно Карлштейну за гроши. Хотел ли он этого? Считал ли виновным? Вот что на самом деле отделяло кузнеца от наказания. Однако для себя все уже решил еще в тот миг, когда вскакивал на коня, чтобы отправиться за лекарем. — Вы помните доклад об ущербе, который я привез из Гостомице? Как пан Галл писал, что пожгли кузницу при крепости? И верно ли я понимаю, что Петр никогда фуражиром не служил? Уловил, как бездумно кивнул коморник, подтверждая, но тут же свел брови и отбил в ответ: — К чему ты клонишь, Индржих? — Чтобы в деле разобраться, необходимо понимать, что происходит, когда приходят захватчики, — темной, печальной мыслью коснулось, как сам не столь давно исполнял подобную роль. — Петр в этом не смыслит, а я знаю. Ты либо выполняешь, что говорят, либо тебя убивают. Или сжигают то, чем живешь. У Пржехона был не большой выбор. — Мы всем бы выплатили возмещение весной, — начал было говорить Йиржи, однако Индржих продолжал, не меняя тона: — Еретики в любом случае бы кузнеца нашли. Но этому кузнецу не повезло оказаться свояком человеку, у которого не так давно убили друга. И жену этого друга Пржехон приютил на время осады, на деньги пана из Смиржи они жили. У них бы не вышло продержаться… — Хватит! — рявкнул коморник. Индржих смолк. — Я тебя понял. Вот только одно мне скажи… Йиржи поднялся на ноги из-за стола, закряхтев. И уставился в глаза подчиненному неожиданно острым, пронизывающим взглядом. — Дружок он тебе? Или почему его так защищаешь? Года три назад Пржехон бы не дожил до разбирательств у коморника. Ненависть к еретикам — тем, из-за кого отправились под проклятую Живогошту, — до сих пор клокотала глубоко внутри, наполняя руки силой, а разум — прозрачным холодом, когда выходил на бой. Но обычные люди, из тех, кто просто пытался выжить? Его сердце очистилось достаточно, чтобы не трогать их. Пусть и дергало что-то при взгляде на виновато склоненную голову кузнеца, но не тянуло стереть с лица земли. Годы шли. Мир вокруг менялся, Индржих тоже. Он осознал это с глубочайшим удивлением — будто бы, заглянув в колодец, вдруг углядел вместо привычной непроницаемой черноты блеск воды. Не стал размышлять, отчего да почему, ведь ждали ответ. — Я слуга Карлштейна. Защищать его людей и земли — моя работа. И по закону, которому я служу, этот человек невиновен. Будь иначе, друг он мне или нет, суд бы уже свершился. Велислав, повинуясь знаку коморника, перечеркнул жалобу косой линией.

***

Крещенские морозы сковали Будняны в воскресный день. В основном помещении купальни сгустилась духота. Пар от горячей воды стоял так плотно, что огоньки ламп едва тлели. Песок, покрывавший пол, влажно хрустел под ногами. Мужчины и женщины, старики и дети купались и купали друг друга — по большей части нагие, но кто-то и в белье. Галдеж стоял такой, что ярмарка бы позавидовала. — Сожалею, пан Индржих, — хозяйке приходилось говорить громко. — Но сами видите, все занято. Когда ваш товарищ приходил договариваться, он не говорил, сколько вас будет. — Трое, — вздохнул урядник, оглядывая уделенное место. От горячей воды, наполнявшей бадью до краев, исходил горячий пар, и нестерпимо хотелось поскорее уже в нее погрузиться. — Ладно, одной хватит. Оставшись наедине с собой — и со всеми прочими людьми в купальне, которые смеялись, говорили, пели, — Индржих снял пояс, нижнюю рубаху и брэ, уложил на табурет у бадьи. И погрузился целиком в воду, будто в горячее объятье. Зажмурился от удовольствия: боль, слабым отголоском витавшая в старых переломах, застуженных морозных днем, начала отступать. Откинув голову, расслабился, от души почесал подбородок и щеки под отросшей на ноготь бородой. Вдыхал слабый аромат мяты, разливавшийся от воды. В голове блаженно опустело. Первого, с кем договорился, ждать пришлось недолго. — Прости, что опоздал. Что, только одну бадью смог добыть? — Как видишь, — открыв глаза, Индржих увидел Ванко. Мужчина ставил на табурет, прямо поверх белья, запотевший кувшин. — Не побрезгуешь вместе плескаться? — Ни в коем разе. Я весь задубел, пока Николе-златокузнецу инструмент искал, — голос прозвучал глухо из-за стянутой через голову рубашки. — По всей округе собирал. За мехами пришлось аж в Бероун скакать. Матей в осаду их на суп да в очаг пустил, одни сопла оставил. Думал, Никола его самого в суп обратит прямо там. Индржих сочувственно хмыкнул и подвинулся, позволяя товарищу опуститься в бадью напротив себя. Почувствовал, как поднимается уровень воды, а пушок с чужой ноги касается собственной. Со странным удовлетворением, будто отзвуком к чужому блаженству, наблюдал, как передергивается от удовольствия мужчина. — Я тоже сегодня обмерз, — поделился Индржих, пока товарищ плескал на плечи, не погруженные в воду. — Вора перевозил, а он путы перерезал и наутек. По всему лесу ловил. — Ай, снега ты нажрался знатно, — покатился Ванко. — Хоть в живых оставил дуралея? Стоило всего раз случайно порубить руку бандиту, которого ловил в лесах под Мокропсами, как подколы стали неистребимы. Сегодня беглец отделался подвернутой лодыжкой из-за чьей-то охотничьей ямы, но уряднику надоело оправдываться. — В Червленку зайди и проверь. — Да не скалься, — добродушно блестел кривыми зубами Ванко. — Пиво будешь? — Буду, — Индржих привстал и махнул ближайшей банщице, помогавшей обмываться пожилой женщине. Вполголоса осведомился у товарища: — Как ее зовут, не помнишь? — Злата. Славная девица, а как шьет — загляденье. Показал длинную, белую нить шрама на предплечье. Когда-то, видимо, это и впрямь была страшная рана, но сейчас если б Индржиху не указали — не заметил бы. — И спину мнет замечательно. А уж веничком как бьет, Анке моей бы поучиться… — Слушаю, панове, — перебила замечтавшегося урядника девушка. Она подошла к ним, словно припорхнула бабочкой — неуслышанной за галдежом в купальне. Ванко смолк и принялся плескать в лицо из бадьи. Индржих перевел взгляд на банщицу. В ее чертах лица неуловимо проступало нечто восточное, однако ни цветом волос, ни цветом глаз она не походила на чужеземку. — Кружек у вас не найдется, пани Злата? — Индржих указал на кувшин. — Нам бы штучки три. Кивнув, она снова упорхнула. — Хорошо-то как, — мечтательно протянул Ванко, скребя затылок. — В водичке горячей полежать, пивка соснуть, в тепле поспать. Век бы отсюда не вылезал… Индржих опустился обратно в бадью и смежил веки, ополоснул тело. Этой зимой шла жизнь, перемежавшаяся простыми удовольствиями. И даже работа, от которой побаливала спина из-за сидения в седле, была в радость. Разъезжал по холмам, по долам и радовался, как один вид сменял другой, а опушенные морозом леса переходили в заснеженные опушки и луга. Слушал перезвон птиц и тихий лепет Мже из промоин. — Я счастлив наконец по округе ездить, — тихо поделился Индржих, склонив голову на край бадьи и глядя в сторону, на заливисто смеющуюся девушку в бадье, которую обливал водой паренек. Эти двое целомудренно остались в исподнем, и не зря — брэ у паренька явственно топорщилось. — В четырех стенах опостылело сидеть. — Дело не в стенах, а с кем сидишь, — назидательно прогудел Ванко. — Вот с женкой милой — не надоест. Покосившись вбок, Индржих понял, что его взгляд отследили. Товарищ многозначительно ухмылялся. — Ты случайно не на вено откладываешь? Я твои гроши, конечно, не считаю, но подметил, что почти не тратишься. — Какое вено, — отмахнулся Индржих. — Ты мою кирасу видел? Еще чуть-чуть, и как бумага станет. Нет, латы пора обновлять, вот и коплю. Нынешнее железо еще в Польне заказывал. Как ни печально было признавать, но у всякого доспеха имелся срок, когда дальше его носить становилось опасно. Починенные многажды вмятины, заклепанные пробоины, истончившиеся от полировки места — надевай он доспех раз в месяц-другой, как иной пан, проблемы бы не видел. Но не когда надевал каждый день. На этот раз Индржих приметил краем глаза, как приближается Злата, и повернулся сразу, чтобы принять из ее рук кружки. — Еще что-нибудь, пан Индржих? — Пока ничего, спасибо. Одну кружку поставил у бадьи, в другие две, установив на табурете, принялся разливать пиво. Задался вопросом, откуда девица знает имя — ведь кроме хозяйки ни с кем здесь не знался. Но решил, что оттуда же, откуда знал мельник, просивший передать устное послание в Тетин, или углежоги под Мокропсами, здоровавшиеся с поклоном. Урядников на пана Йиржи работало не так много, а в лицо знать того, который примелькался, много памяти не надо. — Доспех, значит, доспех, — вздохнул Ванко и принял кружку, отхлебнул. — Эх, доброе пиво Фридль налил, будто вчера сварили… Попробовав, Индржих согласно склонил голову. Свежий, сытный пшеничный привкус разлился по рту вместе с холодком, а горечь напитка смягчил аромат трав. — Вот что еще человеку для счастья надо, а? — Ванко откинулся на спинку бадьи и довольно смежил веки. — Скажи, Индро? — Что еще? — повторил урядник. Отхлебнул еще пива, задумавшись. Был человек, чье присутствие в купальне осчастливило бы сильнее. С кем мог не просто поделиться, как день прошел, но и обсудить книги, за которые брался вечерами, и касание которого предпочел бы обществу любой банщицы. Однако упоминать его при товарище казалось — и являлось, — странным. Да и, раз уж на то пошло, предпочел бы оказаться наедине, а не когда из соседней бадьи доносился визг девочки, которую обливала причитающая мамаша, в другой поочередно купалось немаленькое семейство плотника. Но существовал еще один способ остаться наедине, и притом приемлемый, приличный. Оттого еще более желанный. Этим он мог поделиться вслух. — На ристалище хочу, — тоскливо выдохнул Индржих и пригубил пива. Утер пену с щетки усов. — Побиться, да чтоб от души. С копьем поработать, кинжалом, просто на кулаках побороться… От мысли сладостно екало в груди. Конечно, мог уговориться с кем-то из товарищей на сшибку, но с ними бы побился без огонька. А вот чтоб по-умному, да с разным оружием — такие бойцы либо из замка на зиму разъехались, либо их поискать стоило. И мысли непрестанно возвращались к одному из них. Ванко молчал. Подняв голову, Индржих увидел, как обреченно смотрит мужчина. — Пропащий ты человек, — заключил урядник. — Так и вижу, как до конца жизни в казарме обитаешь… — Ванко, Индро! — раздался оклик. Еще один урядник, Собко, пробирался меж бадей, широко улыбаясь. Весь обросший легким золотистым пушком, он походил на только что вылупившегося цыпленка, разве что до странности большого. — Вы меня дождались! За ним следовал юнец, казавшийся на лицо смутно знакомым. У него зуб на зуб до сих пор не попадал. — А ты-то где заблудился? — улыбнулся Индржих и потянулся наливать третью кружку. — Никуда ж не ездил. И кто это с тобой? — Симон, мясницкий сын, — махнул рукой урядник. — Крышу ему перекладывали. Точнее, я один-то и перекладывал, потому что плотников пан Йиржи озадачил. Но и черт бы с ними, у всех руки из жопы растут! Пока он возмущался, Индржих уставился на Симона-младшего. Вот отчего лицо показалось знакомым — Индржих видел мужчину, который тайком, в ночи притаскивал к ним припасы. Пока тот не пропал бесследно. — Мой батя б увидел, что они с крышей наворотили — с этой бы крыши их всех и поскидывал! — заключил Собко и склонил голову набок: — Так, а моя бадья где? — Свободных нет, — Индржих обвел рукой купальню. — Сам погляди. — Да быть такого не может! — воскликнул урядник. — Ну-ка, спрошу… И он широкими шагами отправился прочь. Парнишка, которого привел с собой, неуверенно качнулся следом, но замер. Бросил тоскливый взгляд на бадью, где уже расположилось двое. — Садись к нам, — добродушно предложил Ванко. — Мы не кусаемся. Благодарно просияв, Симон тут же взялся за край бадьи. Не снимая исподнего, он ступил в воду и скромно уселся с краю от подвинувших ноги урядников. Обхватил руками колени и весь подобрался, заняв совсем немного места. Поднявшаяся вода плескалась почти у края. Индржих передал ему кружку, которую готовил для Собко. Протянутые навстречу пальцы были красными. Некоторые горели ярче других — видимо, отшиб, пока работал. Паренек присосался к кружке и прикончил ее взахлеб. — Поздравляю, — ухмыльнулся Ванко. — День с Собко отработал — теперь можешь в подмастерья к плотнику идти. — Да мне не надо, — смутился юноша, обтирая пену с губ. — Я со свинками вожусь, мне и в радость. — Еще налить? — Индржих забрал опустевшую кружку. — Да, пожалуйста, — глаза паренька жадно поблескивали, пока он млел от горячей воды. Индржих наполнял кружку второй раз, когда Собко прискакал обратно. Казалось, что у него сейчас дым из ушей повалит от возмущения. — Курва эта хозяйка! — громко провозгласил парень. — Замерзшему уряднику бадью выделить не хочет! И на кой я ей весной бондаря возил? — Примолкни, — цыкнул Ванко, — чтоб тебя ублажить, надо кого-то из купальни убрать. И я б тебя, до ругани охочего, первым выставил! — Да-да, знаю, — Собко стянул с себя исподнее и взялся за края бадьи. — Но сил моих больше нет, согреться охота! Ванко попытался поджать ноги, Симон тревожно завозился. Но Индржих видел — уж четверо точно не поместятся. — Стой, куда! — Не толкай! — возмутился Собко и отбросил протянутую навстречу руку. — Сам весь уж скукожился, а меня не пустишь? — Дай хоть вылезу! Но Собко не слушал, лишь препирался и лез. Предупреждающе загудел Ванко, съежился мясницкий сын, но происходящее было уже не остановить. Когда Индржих пытался вылезти, Собко запнулся о него и рухнул в бадью, подняв брызги, толкнув. Индржих не понял, что именно пошло не так. Но услышал треск, с которым вылетели заклепки, удерживающие металлические обручи на досках бадьи. И почувствовал, как доска, об которую опирался, проваливается наружу. Бадья развалилась с громким скрежетом и плеском. Индржих вовремя оттолкнулся и остался сидеть, упершись руками в дно. Ванко упал на спину, громко ругаясь, а Собко растянулся плашмя поверх чужих ног. Симон как сидел калачиком, так и остался, лишь глаза у него округлились от ужаса. Вода плеснула от бадьи: смыла песок с земляного пола, уронила табуретку вместе с кувшином и одеждой, унесла прочь кружки. На миг примолкли голоса и визги. Потом смешки — один, второй, — зазвучали кругом и обратились в волну смеха, омывавшую их вместе с пшеничным духом в обломках бадьи.

***

Под облаками тлело утро. Снежная взвесь плыла по воздуху вместе с холодным, чистым запахом льда. Серый мир наливался светом, а по накатанной дороге из Карлштейна ползла телега со всего одним накрепко запертым сундуком. Ее сопровождал отряд стражи и два урядника: Индржих и Ванко. Вот только их пути было суждено разделиться. Пока Ванко и стража направлялись в Пльзень, Индржих ехал до Горжовице. Сзади слышались зевки и переговоры стражников. Кто-то радовался, что выиграл партейку в кости, подзуживал еще сыграть. А кто-то жаловался, как с гетманом пить худо — наутро голова раскалывается, а гетману хоть бы хны. Кто-то предвкушал, как пойдет на танцы вечером, а над ним смеялись — мол, попробуй, после дня в седле да в кольчуге… Индржих ехал молча. Ванко поглядывал на него с самого отправления, но спросил лишь когда миновали Тетин: — Ты чего какой хмурый? — вырвалось вместе с облаком пара. Мужчина удерживал под мышкой древко, с которого над обозом развевалось алое полотнище с двумя черными кинжалами — гербом бургграфа. — В мех вместо пива воды налил? — Нет. Фридль меня побаловал — вина плеснул. Все равно чувствовал на себе испытующий взгляд. Ехать предстояло долго, и урядник понял, что товарищ, скучая без общения в дороге, ответа так или иначе добьется. Вздохнув, добавил: — Давненько я за подзадержавшимся в гостях паничем не ездил. — Думаешь, не справишься? Ладно тебе. Пан Гинек — баловень, но не дурак. Когда надо — он слушает. — Понимаю… Точнее, чем товарищ, сам бы не описал. Сын бургграфа любил развлечения, хорошую еду и охотничьих псов, однако упрямиться бы не стал. Он слушал голос разума в лице отца и дяди, да и с теми, кто ниже по статусу, вел себя снисходительно и разумно. Нет, обратившись к нему с призывом возвращаться домой от имени Кунеша Тлуксы, Индржих бы не наткнулся на сопротивление. Проблема была иной. — Я будто перед паном Йиржи оплошал, — откровенно признался Индржих, повернувшись к товарищу лицом. — Меня ж обычно к лесникам посылали. Почему Собко к ним отправили, а меня — в Горжовице? — Ты и сам знаешь. — Знаю, — понуро кивнул Индржих. — Он в дереве лучше смыслит, на кровлю нужное подберет. Но ты подумай: полдня до Горжовице, там панича найти, потом полдня обратно. Весь день в дороге проведу. А Собко к девятому часу уж в замке будет, ужин горячий застанет… Ты что смешного услышал? — Индро, — выдохнул Ванко, давя усмешку. — Ты за датами следишь? Не то чтобы. Недели летели, отмеряемые воскресными службами, да мелькали перед глазами даты, которые записывал на учетных листах писец Сигизмунд. Не желая ударить в грязь лицом перед товарищем, назвал то, что точно помнил: — Февраль пошел. Великий пост еще не начался. Отчего-то насмешил товарища еще больше — он расхохотался, да так, что аж до слез. Насупившись, Индржих сгреб с седельной сумки пригоршню свежевыпавшего снега и швырнул в держащегося за живот Ванко. — Прости, — обтер лицо мужчина. — Ты сначала приедь в Горжовице, а там решай, точно ли пану Йиржи не угодил. Да не торопись с решением, подумай, поезди туда-сюда. И я думаю, коморник не обидится, если ты не в один день обернешься. — Конечно, я там еще поезжу, — подозрительно сощурился Индржих, — пока панича искать буду. А что это ты уверен, будто мне простят задержку? — Ты же знаешь этих паничей, — кривые зубы блестели в загадочной усмешке. — В Горжовице он к пану Ондржею уехал, потом мог в Бероун отправиться, а то и вовсе на охоте с паном Голицким потеряться. Ищи-свищи. Собко его дай Боже к Пасхе найдет. Ты быстрей управишься. Звучало убедительно. То, как Ванко хохотал над незнанием числа, до сих пор скребло где-то внутри, но Индржих утихомирил обиду. Сам себя дураком выставил — февраль у него, знаете ли, на дворе. — И то верно, — хмыкнул Индржих, садясь ровно и смотря вперед, на холмы, сливающиеся с горизонтом. — Искать я умею. Особенно потерявшихся паничей. Большой палец проскреб по мизинцу, но через перчатку едва ощутил ободок кольца. Печаль холодком просочилась под плотное сукно плаща, и урядник не хотел ей поддаваться. Теперь он знал, как сбегать от воспоминаний — от них можно отвлечься. Например, рассказом. — Вот искал я однажды, — отогнул край надвинутого на голову капюшона, чтоб его лучше слышали, — пана Яна Лихтенштейнского, шляхтича австрийского. — Иисусе Христе, — ахнул Ванко. — Того самого, который короля спасал? — Его, — подтвердил Индржих. — И знаешь, где нашел? В подвале еврейской корчмы. Удовлетворенно отметил, как притихли сзади и вылупился товарищ. Дорога до Горжовице обещала пролететь незаметно.

***

На подъезде к деревне Индржих услышал гам: пение вразнобой, бой барабанов, лязг. А когда въехал в деревню, то словно из ниоткуда выскочила стайка детворы и что есть мочи забила деревянными ложками в металлические крышки котлов. Конь всхрапнул, встал на дыбы, едва не сбросив всадника, и понес обратно под заливистый смех детей. Кое-как утихомирив скакуна, Индржих отправился в ближайшую деревеньку, Рпеты, где оставил коня в корчме и попросился в попутную телегу. Его соседями по повозке оказались две молодые пары, разряженные в пух и прах, да по-особенному: одна девица обрядилась в мужское платье и несла с собой лук и колчан со стрелами, наконечники которых накрепко обмотали тряпками, ее спутник накинул на себя козлиную шкуру и придерживал закрепленные на шапке рожки. Другая девица красовалась заячьей шубкой наизнанку, а лицо ее друга скрывала искусно вырезанная деревянная маска. Их вез по-шутовскому полосатый мужчина. Индржих, одетый в стегань и кирасу, плащ в королевских цветах, выглядел настоящим чужеземцем среди ряженых. Они чуть сторонились незнакомца, но не прекращали болтать, возбужденно обсуждая, что хотят успеть за сегодня. — Песенки петь будем? — игриво интересовалась лучница. — Ме-е-е! — тянул парень в козлиной шкуре, срываясь в хихиканье. — Ме-ме-ме! — А ежели лютню в копытца выдам? — Ме! — уверенно кивали в ответ. — Что, и на бой за меня выйдешь? — Ме… — уже не столь уверенно отвечал ей спутник. Однако когда лучница, улыбаясь, склонилась к уху и что-то завлекательно шепнула, парень снова воспрянул: — Конечно, радость моя! — Это кто тут человеческим голосом заговорил? — строго вопросила девушка и легонько стукнула по лбу плечом лука, тут же получив в ответ покорное «ме». Тем временем девица в шубке канючила: — Яблочко медовое мне выиграй! Зря, что ли, косуль все лето стрелял? — Тихо ты, — шикнул парень и нервно поправил маску. — Выиграю, выиграю… Индржих отвел взгляд к пасмурному небу и притворился, что ничего не слышал. Телега остановилась недалеко от центра Горжовице, потому что заехать глубже сейчас не вышло бы. Даже издалека урядник чуял сытные ароматы, растекавшиеся от главной деревенской площади, и подобрал слюнки, пока спускался с телеги. Под звон полуденного колокола пробирался к центру деревни, над которым на небольшом холме стояла приземистая, массивная крепость, больше походившая на разросшийся вширь дом. Празднества, понемногу набиравшие силу после дня Трех королей, к началу Великого поста превращались в буйную волну, сметавшую все, и название этой волне было масопуст. Рядом с Карлштейном и его разоренными окрестностями праздник был не столь заметен — люди пели песни и устраивали представления на площадях, но не хватало ни сил, ни еды, чтоб закатывать пиры. В городах покрупнее, навроде Бероуна, строго надзирала церковь, и искры веселья тлели, не обращаясь в буйства. Но в Горжовице, где пан Ондржей, видимо, попустительствовал народным развлечениям, словно разверзлись врата в иной мир. Дудели дудки, тренькали лютни, люди выкрикивали несусветную чушь, толклись вокруг артистов, разыгрывавших сценки. Шатались ряженые, в сравнении с которыми две пары в телеге выглядели как сущие дети. Ярмарка расползалась по улицам с главной площади. Индржих крепко держался за кошель, пробираясь через толпу. Местами замечал людей в кольчугах, при оружии — стражу, которая разнимала и задерживала совсем уж потерявших стыд или напившихся до поросячьего визга людей. Смотрели эти стражники донельзя тоскливо и завистливо, однако королевского урядника они приветствовали коротким кивком и сочувственной ухмылкой. Все же не так одиноко держаться в стороне от веселья, когда понимал, что не один сегодня работаешь. Одного из стражников Индржих узнал в лицо и вспомнил имя — сидел вместе с паном Ондржеем в осаде в Карлштейне. Пропустив мимо жонглера с клубеньками репы, урядник поздоровался и выспросил, где пан проводит праздник. Ожидаемо, хозяин пребывал в замке, на пиру, который тянулся неделю и обещал кончиться только в Пепельную среду, с началом Великого поста. Но и то, тс-с-с, не сразу. Вот почему юный Тлукса приехал сюда из Карлштейна. И над чем смеялся, да многозначительно играл бровями Ванко. Индржиху и впрямь стоило следить за датами, чтоб лучше понимать, куда он едет. То, что сюда направили его, а не Собко, теперь выглядело не изгнанием, а наградой за верную службу. Или верой, что кому, как не ему, удастся противостоять соблазнам и не пропасть до самого поста. На главной площади запах печеного хлеба и жареного мяса стал нестерпимым, а в желудке давно уж подвывало. Так и не добрался до замка: остановился у девочки с лотком, купил пирожок, плотно начиненный рубленой капустой и свининой. Аж глаза прикрыл, когда рот заполнило солоноватым, сочным вкусом. Покусывая пирожок, Индржих взирал на живое людское копошение и чувствовал, как на него снисходит умиротворение. Некое спокойное чувство, родственное печали, но мирное и тихое, ровно плещущая волна в озерце. Оно родилось от смутного воспоминания, как когда-то выезжали вместе на такие празднества, прикрываясь необходимостями разного рода. Сбор податей, освящение храмов, просто поездки к рихтаржам — чем только не оправдывались, лишь бы пуститься в совместное путешествие. И даже потом, когда неотступно рядом пребывали жена и другие, затмившие их близость, все равно Ян звал на охоты, пражские ярмарки, турниры. А он, глупец, печалился, что так мало времени стал рядом проводить. Урядник проглотил остатки пирожка, утер рот рукавом да отправился дальше. Пестрая толкотня сменилась торговыми рядами, где было больше порядка, чем на окраинах площади. Но они тоже напоминали о былом. Индржих позволил себе плыть сквозь толпу, подчиняясь ей и легкому, ноющему чувству, завладевшему душой. Хрупкое тепло этого чувства отдавало легкой горечью. Оно наполняло изнутри туманными полосами воспоминаний. Индржих не останавливался ни на одном из них. Боялся, что обретут четкость, как пригоршня осколков в ладони. Нет, его полностью устраивало, какой память оставалась сейчас: зыбкой, едва уловимой, словно закатная дымка… Не столько слухом или глазом, сколько внутренним чутьем зацепился за нечто в соседнем ряду. Пробудившись, как от неглубокой дремы, глянул. За торговкой, убеждавшей женщину, что лучше сукна даже из Англии не привезут, приметил троих, идущих под руки. Две пани в дорогих одеждах, одна помоложе, другая постарше, судя по манерам двигаться, а посередине — мужчина, державшийся легко и непринужденно, держал их под локти. Теперь, когда увидел, смог легко выделить из гомона голос: — Лучше спросите, из чего не делают! Из ткани, глины, бумаги, перьев — все можно назвать. — А лучшая маска, которую вы видели? — вопрошала дама постарше, с затейливо уложенными волосами, узоры которых напоминали улиточные раковины. — Из чего она была сделана? — L'oro e le perle, e i fior vermigli e i bianchi… Пока в ответ звучал высокий смех, улыбка невольно тронула губы. Не удивился встрече. Где еще мог оказаться человек, не упускавший возможности приятно провести время? Индржих наблюдал, как троица неторопливо идет прочь в противоположном направлении. Вероятно, не стоило мешать Бартошу, поймавшему в сети аж двух девиц. Мысль об этом не отзывалась внутри ничем. Мужчина ему не принадлежал. А значит, мог наслаждаться праздником в чьей угодно компании. Было бы странно, не делай он этого. Когда еще сможет увидеться? Услышать голос, так легко переходящий на переливчатый язык, увидеть изящество манер? Пусть обращались не к нему, но все же… Индржих развернулся и двинулся по соседнему ряду следом, легко обходя встречных, наблюдая. Женщина постарше держалась с достоинством, но глазела на спутника с явственным обожанием и ловила каждое слово, с особенным восторгом откликаясь на итальянские. Молодица тоже держалась за Бартоша, но ее голова была надежно покрыта, а сама она шла тихо и зажавшись, а временами словно прячась за мужчину от проходящих мимо людей. Рыцарь смотрел на другую, но в такие мгновения замедлялся, позволяя девушке переждать. Было непохоже, что ей доставляло удовольствие гулять по ярмарке, однако девушка порой окидывала прилавки быстрым, пронзительным взглядом. Товары ее интересовали больше, чем спутник, в отличие от второй дамы. Бартош наслаждался собой. Он явно дышал полной грудью, держась прямо и гордо в шелковом дублете с сияющими металлическими пуговицами. Вещал, как празднуют масопуст в Италии, и даже поймав рассказ посередине, Индржих все равно слушал с удовольствием. — Каналы заполняются гондолами, да так тесно, что можно по ним как по мостам, перейти от одного дома к другому. А как стемнеет, зажигают факелы и лампы, и если смотреть с мостов, то наблюдаешь реки из огней. — Meraviglioso, — восклицала женщина. — Каждую ночь? — Да, пока длится карнавал. Песни не стихают ни днем, ни ночью… Диковинный образ города, зачем-то возведенного на воде, вырастал в мыслях. Ровно то же самое веселье, с пением и плясками, с масками и удивительными нарядами, овладевало им перед постом, но горело особым, южным пламенем, истории о котором очаровывали. Троица остановилась у торговца металлическими безделушками: застежками, поясными накладками, пряжками и браслетами. Пока женщина разглядывала товары, а мужчина вежливо отнекивался от торговца, почуявшего наживу, девушка резко повернулась и уставилась на урядника. Тот, неторопливо продвигавшийся следом, остановился, вдруг осознав, кого видит — пани Элишку, жену Бейдржиха Коловрата. Она смотрела опасливо, в упор. Индржих коротко склонил голову, беззвучно приветствуя через гомон толпы. Подняв голову, увидел, как пани касается плеча спутника и что-то негромко ему говорит. Выслушав, Бартош устремил внимательный взгляд по направлению ее кивка. Заметили. Индржих криво, беспомощно улыбнулся и махнул ладонью. Как долго он следил за этими тремя? Не пора ли дальше? Но мысли об этом исчезли, когда Бартош улыбнулся в ответ. Не столько улыбнулся, сколько просиял. Даже на расстоянии от радостных искр в темных глазах чувствовалось тепло. Затем мужчина склонился к старшей спутнице и что-то коротко ей сказал. Та кивнула. Легко высвободившись из женских рук, Бартош пробрался напрямую через плотно стоявшие прилавки, оказавшись в одном ряду с урядником. Индржих двинулся навстречу и почти сразу оказался в крепких объятьях, на которые ответил без малейших раздумий. — Поверить не могу, ты здесь, — прозвучал голос, к которому прислушивался издалека, у самого уха. — Я думал, коморник вам продохнуть не дает. К Рождеству Бартош обрел цвет в лице, но сейчас под дублетом и плащом, скрывавшими тело, Индржих ощущал, что последний след осады, болезненная худоба, пропал. Его друг снова крепко стоял на ногах. От волос, касавшихся щеки, исходил сладковатый дух. В последний раз легко похлопав по спине, Индржих отстранился. — Не дает, — подтвердил, только теперь заметив, что до сих пор и сам улыбался. — Меня за Гинеком прислали, совсем он в гостях у пана Ондржея засиделся. — Младший Тлукса-то? Ты его здесь не найдешь. — Знаешь, где он? Поймал начавшийся кивок, который оборвался. Рыцарь помедлил, прежде чем осторожно спросить: — Торопишься куда? Уже перевалило за полдень и, отправившись обратно сию минуту, он бы приехал в Карлштейн к закату… Но даже думать об отъезде не хотелось. Не когда их разделяло едва ли больше шага. Индржих качнул головой. — Тогда пройдись со мной, и расскажу. Хитрец. Впрочем, Индржих ничего не имел против. Однако уточнил: — Я вам не помешаю? — кивнул в сторону женщин. Элишка до сих до сих пор косо поглядывала на них. Бартош махнул рукой, но вдруг осекся и замер. Радость, до того сквозившая в движениях, сменилась чем-то, что Индржих пока не мог распознать. Тревогой, пожалуй? Мужчина подшагнул, оказавшись сбоку, положил руку на плечо и склонился к уху. Заговорил быстро и негромко, так, чтобы слышал только он один: — Я приглядываю за пани Элишкой, она выехала на денек развеяться. Пани Маркета гостит в Горжовице, увязалась за нами. Она обожает все итальянское, а я, как помнишь… — Пан итальянец, — Индржих наблюдал, как женщина лениво перебирает поясные накладки, которые угодливо подносил мальчик-помощник торговца. — Именно, — вздохнул Бартош, повинно склонив голову. Нервная, легкая хватка пальцев едва ощущалась на плече. Добавил совсем тихо: — И мне нужно кое-что у нее вызнать. Потому выгуливаю. Да он оправдывался, ровно перед ревнующим любовником — теперь-то извиняющиеся ноты в голосе слышались отчетливо. Хотелось смеяться от защекотавшего внутри приятного чувства, но Индржих сдержался. Его бы неверно поняли. — Ежели хочешь ее совсем очаровать, — скосил глаза, чтоб поймать взгляд, — прогуляйся со мной до ристалища. А там-то она от тебя голову потеряет. Карие глаза расширились. Затем от них разбежались лучи морщинок. Едва уловимо качнувшись навстречу, будто чтоб рассмеяться в лицо или поцеловать, Бартош коротко хмыкнул. — Andiamo, — и отшагнул. Ладонь сошла с плеча, оставив призрачное ощущение касания. Мужчина отвернулся, направившись обратно. Губы тянуло улыбкой. Но теперь, когда не говорил, не смотрел в лицо, не оплывал сердцем, подобно свече, засвербело едва заметным, колючим угольком в груди. Задержавшись, Индржих торопливо стянул перчатку, скрутил кольцо с пальца и сбросил в кошель. Вернул перчатку на место и поспешил следом. Вчетвером бы они не уместились меж рядов. Так Бартош объяснился перед дамами, направив Элишку навстречу Индржиху. Светловолосая, голубоглазая и хрупкая, она взирала сурово, хоть ее взгляд немного и смягчился после того, как рыцарь представил урядника как «лучшего друга, слугу пана Йиржи из Вальдека». Индржих даже не рискнул протянуть подать ей руку — не по чину держать ладонь, спрятанную под длинным рукавом. Однако, идя следом за Бартошем, он тщательно следил, как двигалась пани, и соблюдал почтительное расстояние между ней и собой. Когда она отодвигалась от пьяно покачивающихся людей, сам отходил, а когда ускоряла шаг — и сам за ней шел. Бартош же шествовал впереди, удерживая пани Маркету под локоть. Вблизи Индржих видел, как добротно сшит ее плащ, различил подбивку из лисьего меха. Как и по любой ухоженной женщине, не мог определить возраст, но она выглядела старше Элишки. Что Бартош от нее хотел? Урядник не успел спросить. Однако полностью доверял в этом вопросе товарищу. Тот преуспевал в шляхтецких игрищах. Нет, вместо того, чтобы гадать, Индржих продолжал наслаждаться рассказом об Италии, пока Бартош целеустремленно куда-то их вел — чуть быстрее, чем раньше. Вернее всего, к местам, которые оборудовали для борьбы, без которой не обходилось любое мало-мальски веселое празднество. Идя вровень с девушкой, урядник отметил, как та замедлялась, разглядывая товары. И каждый раз им приходилось нагонять идущих впереди. — Что вы ищете, пани? — пояснил, когда его наградили холодным взглядом: — Я мог бы вам помочь. Буду смотреть на прилавки по своей стороне, а вы — по своей. — Как понял, что я что-то ищу? — подозрительно осведомилась девушка. Она, в отличие от спутницы Бартоша, выглядела совсем молодо — даже юношеская припухлость еще не покинула ее щеки. Но тут же дернула головой и вскинула ладонь: — Не отвечай, я знаю. Головой верчу… Последние слова пробормотала едва слышно и приосанилась, глядя строго перед собой. Словно б кто-то хлестко ее окрикнул, напомнив о приличиях. — Книги, — обронила пани. — Я выглядываю книги. Как любопытно. Не безделушки, не ткани и не сладости. Мелькнула мысль, что, может, поэтому-то Бартош и взялся ее проводить — уж этот книгочей бы не оплошал в помощи. Но любительница всего итальянского надежно забрала его внимание. — Мы проходили мимо лавки с часословами. Это не то? — Нет, — она безотчетно огладила себя по плечам ладонями, будто вдруг ее охватил озноб. — Часослов у нас имеется. Я ищу стихи. — Стихи, — тихо повторил Индржих. Вспомнились вдруг строки, которые ему когда-то зачел на другом языке Бартош — мелодично, певуче звучали слова в тихой гостевой спальне его сестры. О чем они были? До сих пор не знал. — Хорошо, я буду выглядывать. Отвернувшись от пани, продолжая вполуха внимать рассказу рыцаря — тот повествовал об отливах и приливах, а еще о наводнениях, которые накатывали на Венецию ежегодно в зимнюю пору… — Ты грамотен? — вдруг поинтересовалась Элишка. Повернув голову, Индржих увидел, как в до того прохладном взгляде мелькнуло любопытство. — Поймешь, что книга не с молитвами, а со стихами? — Я работаю урядником, пани. Мне положено знать грамоту и отличать церковные книги от мирских. — Индржих скромничает, — прервав рассказ, вдруг вклинился Бартош. Бросил через плечо с усмешкой: — Он целый стихотворный трактат знает, да еще на немецком! — Heilige Maria, — девушка развернулась к новому спутнику. — Неужто? Вздохнув, Индржих понял: дабы его не сочли недалеким, а товарища — хвастуном, придется зачесть хотя бы немного. — Junck ritter lere Got lieb haben frawen Jo ere, so wechst dein ere, — процитировал первые строки из трактата мейстера Лихтенау. — А дальше? Сдвинув брови, Индржих с некоторым трудом воскресил из памяти остаток пролога. Никогда не пытался его запомнить, ведь в нем содержалось лишь наставление быть умелым воином и оставаться в живых. Куда чаще читал и перечитывал, зазубривая наизусть, другие фрагменты. Поймал краем глаза, как Бартош прервал начавшую говорить пани из Либомышля кратким жестом, вместо того выбрав вслушаться в стих. — Ох, это про воинское искусство, — с разочарованием протянула Элишка. — Может, тебе знакома мирская поэзия? — Сожалею, пани, за этим к пану Бартошу, — отбил Индржих. — Он знает целый сонм стихов на итальянском. — Я бы с удовольствием послушала, — подхватила спутница рыцаря. — Так восхитительно после стольких лет изучения по книгам слышать этот язык вживую! — Вы знаете, какая случается досада: просят пошутить, а все шутки-то из головы и вылетают, — цокнул языком Бартош. — Ничего в голову не идет! Да неужели? Ему-то, кто с легкостью извлекал из памяти длинные фразы на латыни из церковных книг да без усилий вспоминал рифмованные строки на итальянском по первой просьбе? Индржих с подозрением сощурился на идущего впереди. Но тот ловко сменил тему, спросив пани Маркету, по каким книгам она обучалась языку. Краем глаза уловил, как вздрогнула и шатнулась Элишка, когда шедший навстречу юноша, обряженный в медвежью шкуру, вдруг вскинул руки и зарычал на нее — игриво, не всерьез. Но такую глупость поощрять не следовало — чуть подвинув девушку за плечо в сторону, урядник шагнул к ряженому вплотную, смотря ему в лицо. Без слов, не мигая, просто удерживая взгляд. Юноша нелепо хихикнул, обдав хмельным духом, сдулся и обтек сбоку, уходя прочь. — На вашем месте я бы попробовал посетить ярмарку на Пасху, — посоветовал Индржих, возвращаясь на место. Они чуть отстали от Бартоша и пани Маркеты. — И поприличнее будет, и торговцы из Баварии могут приехать. — Постараюсь на нее выбраться, — девичьи плечи, скрытые под бело-голубым плащом, подбитым мехом, облегченно опустились. Какое странное слово подобрала. Будто и не пани вовсе, а служанка, неспособная из дома выйти без разрешения хозяев. Элишка вздохнула тихонько, про себя: — Так странно слышать, что кто-то может не любить стихи… — Я так не говорил, пани, — возразил Индржих. — Я люблю читать. Просто у меня не так много времени на чтение. — Но оно есть? — полуутвердительно произнесла девушка. И вдруг мирно улыбнулась. Улыбка преобразила ее строгое лицо — теперь оно куда больше подходило молодой девушке, нежели та восковая, холодная маска, которую она изначально нацепила. — И что же ты читал последним? — «Исповедь» святого Августина, — следя за собеседницей, Индржих отметил, как ее миловидное лицо едва уловимо скривилось. Кажется, она по какой-то причине недолюбливала церковные книги. А потому поспешно добавил: — Но давеча перечитывал конрадовы статуты. Искал все по лесорубному делу. — Тоска, — наморщила носик девушка. — Не то слово. Звонкий смех колокольчиком прозвучал в ярмарочном гомоне. Пани Маркета заулыбалась на девушку: — Ах, она умеет смеяться! Что вас насмешило, пани Элишка? — Пан Бартош, ваш друг ужасен, — на такое рыцарь аж остановился и обернулся. — Из стихов он знает только занудные вирши про воинское дело, а в свободное время читает законы. Он скучный! Иисусе, нет, он жить не сможет после приговора от девчушки, с которой общался впервые в жизни. Индржих даже не потрудился на нее взглянуть после эдакого заявления. Вместо того вытянул шею, оценивая, как далеко места для боев. Азартные крики и треск звучали совсем близко. — Мне так жаль это слышать, — покаялся Бартош, но Индржих видел, как он мелко посмеивается. — Желаете поменяться местами с донной Маргеритой, пойти со мной? — Ни за что! — уверенно отказалась девушка и, к оторопи урядника, вдруг подцепила его под локоть. — Он, в отличие от вас, мне зубы не заговаривает, а обещал высматривать книги по дороге. — Я рад, что мой друг пришелся вам по душе. Но, боюсь, мы прошли все торговые ряды. Если вы ничего не увидели, значит, здесь ничего для вас нет. — Тогда пора возвращаться? — Элишка подняла лицо к пасмурному небу. — Не пойму, сколько времени… — Девятый час еще не прозвонили, — отметил рыцарь. — Если вы не обмерзли, я бы на ристалище зашел. Вы же не заскучаете, за нами наблюдая, милые пани? — Позвольте мне быть вашей дамой сердца на этом бою! — сверкнула глазами пани из Либомышля. Спешно опустила руки к поясу и закопошилась, отвязывая розовый платочек. — Prendete questo segno del mio favore… — Не торопитесь, донна Маргерита, мы еще даже до ристалища не добрались… — И вряд ли доберетесь за сегодня, — заявила Элишка. — Вы только посмотрите, сколько там людей! Она была совершенно права. Разгоряченная толпа толклась вокруг мест, оборудованных для сражений. И оборудованных из рук вон плохо, насколько Индржих мог видеть: едва посыпанный песком ледок, забор в одну доску. Чем дольше вглядывался, тем меньше хотел выходить на это поле и выводить на него собрата по оружию. Приятное предвкушение боя, зудящее в кончиках пальцев, готовилось обратиться разочарованием, особенно от вида, как медлил, разглядывая толпу, Бартош. Он приходил к той же мысли, что и урядник: в попытке сразиться они бы потеряли остаток драгоценного дня. Но пани из Либомышля сообразила быстрее: — Так пойдемте в замок пана Ондржея! — воскликнула женщина. — Там сейчас не так много гостей, и те пируют. А я уж озабочусь, чтоб доспехами вас не обидели. Хоть пани и смотрела на Бартоша так, будто хотела его съесть, но Индржих не мог ее винить. Он наверняка смотрел так же.

***

Празднество шло не первый день. И потому Индржих не удивился, что двор небольшой крепости оказался практически пустым: по нему сновала, выливая помои в ров, растрепанная девица, да тосковал над воротами одинокий стражник. Слуги, кто остался не при деле, точно радовались жизни на главной площади. Все остальные кто напивался, кто объедался, а самые резвые ускакали на охоту, судя по следам конских копыт и собачьих лап, покрывших двор грязной рябью. Здешнее ристалище пришлось Индржиху по нраву больше, чем деревенское: ровное, добротно огороженное, щедро устланное соломой поверх расчищенной земли. За шумом с главной площади слышалось курлыканье горлиц, ютившихся под крышами. Но вот оружейная, в которую допустил привратник, была не ровня карлштейнской. Пока дамы отлучились в крепость за питьем и закусками, мужчины перебирали оружие и доспехи на первом этаже каменной башни, единственным источником света в которой являлись узкая бойница да открытая дверь. Вдоль стен шли глубокие полки, по центру громоздились стойки с оружием, а запах сала и ржавчины отшибал нюх. — Тебе подойдет, — Индржих протягивал стегань рыцарю. — Ну, надевай! — Останусь в дублете, — Бартош рылся на верхних полках. — Он плотный, удар хорошо держит. — Дублет-то шелковый! — в голове не укладывалось, как можно выходить в такой роскошной одежде на ристалище. — А ежели порвешь или испачкаешь? — Звучишь прямо как моя матушка, piae memoriae, — вместо того, чтобы принять выкопанную из глубин вещь, Бартош морщился и брезгливо отводил ее тыльной стороной ладони в сторону: — Уволь, если надену, весь вонью пропитаюсь. Хотелось настоять, всучить насильно, но припомнил, как чутко рыцарь относился к запахам. Настолько, что стегань, которую ему добыли в осажденном замке, постирал сразу, да тщательно, невзирая на то, как ободрал при этом руки. Видимо, тут и впрямь его было не переспорить. — Твое дело, — Индржих качнул головой и отбросил стегань обратно. — Постараюсь тебя не ронять. — Да брось, — беззаботно отмахнулся Бартош. Вдруг расхохотался и выудил сверху угловатый топфхельм: — Глянь, что тут пылится! Мой дед в таком в Священную землю ходил. — В таком горшке только задыхаться, — от одного лишь вида наглухо закрытого шлема поплохело. — Поищи еще. Нашлось два шапеля, их нацепили. Себе взял стеганый подшлемник, как положено, в то время как Бартош ограничился капюшоном шаперона. Что ж, у него еще волосы имелись, так что Индржих за него не опасался. Куда больше переживал, что все-таки испортит дублет. И потому не стал искать затупленные железки, а вытянул два деревянных полуторника с молчаливого согласия соперника. Перед тем, как выйти, в оружейной оставили лишнее: сняли пояса с боевыми мечами, отцепили от одежных поясов всякие мелочи вроде кошелей. Дамы уже вернулись, причем за ними увязалось еще несколько человек: пара женщин в возрасте, их немолодые компаньоны, все с кубками в руках. Индржих никого не знал. Видимо, представители мелкой шляхты из округи, как сама пани из Либомышля, ее знакомцы, отказавшиеся от охоты. Что ж, уряднику было не привыкать сражаться при зрителях. — Пан Бартош! — женщина подошла и протянула платок. — Благословляю вас на победу. Рыцарь с легким поклоном взял розовую тряпицу, и захотелось отвернуться. Одно дело — как он с ней говорил. Совсем другое — как протягивал ладонь. От этого терпким привкусом вязало рот. Индржих зашел внутрь ристалища через небольшие воротца. Занял один из углов, смотря перед собой, на деревянную стену крепости. Поправляя завязку шлема под подбородком, Бартош занял угол напротив. Розовая тряпица узлом стянулась вокруг гарды. Индржих попытался поймать взгляд, однако рыцарь смотрел на выстраивающихся перед ограждением зрителей. — Мне, право, неловко, что только я удостоился благословления от прекрасной дамы, — заявил Бартош с широкой улыбкой, перебивая голоса. — Неужто моему сопернику никто не пожелает удачи? Чего он добивался, выжидая ответа от незнакомцев, а потом поворачиваясь обратно с многозначительной ухмылкой? Рыцарь успел набрать воздуха в грудь, но прозвучал юный голос: — Я, Элишка из Зайнсхаймов, супруга пана из Коловрат, желаю. Бартош будто споткнулся — уставился на пани с удивлением. Индржих и сам повернул голову, недоумевая. Девушка расположилась у середины ограждения. Ее осанка, белоснежное лицо, ухоженные золотистые локоны и одежда, которая стоила как одежда всех прочих зрителей — она выделялась, точно лебедь среди уток. По одному виду становилось ясно, что она самая высокородная из присутствующих. Шляхтичи притихли. — За наше недолгое знакомство ты проявлял себя достойно, Индржих, карлштейнский слуга, — ее голубые глаза мерцали. — Я верю, что под этим небом существует женщина, которая хотела бы пожелать тебе удачи в этом бою и последующих. Я призываю обратиться к ней сердцем, чтобы получить ее благословение. Ее речь прозвучала сухо, но вместе с тем учтиво. Индржих склонил голову, размышляя над словами девушки. Существовала ли такая женщина? Когда-то — возможно. Точно не теперь. Он отвернулся, чтобы оказаться лицом к сопернику. Бартош стоял ровно, молчанием и позой выражая почтение к говорящей, однако слегка выпяченная нижняя губа и сощуренные глаза… Это что, обида? Чем ему насолила взявшая слово Элишка? — И стихами бургграфа регенсбургского, — оказывается, она еще не закончила, и урядник поспешно стрельнул взглядом обратно. — Я бы хотела сказать от имени тех, чьи мысли обращены к нам с благостными пожеланиями. Стихами, получается? Хотела показать ему, такому скучному, чем хороша мирская поэзия? Девушка смотрела в небо — жемчужно-пасмурное, мутное от бремени поздней зимы. Прозвучало нараспев в окружившем ее молчании: — Sine mugen alle mir benemen, den ich mir lange han erwelt ze rehter stete in minem muͦte, der mich vil lange liebes went. Unde legen si vor leide tot, ich wil im iemer wesen holt. Si sint betwungen ane not. Нет, она не пыталась ни принизить, ни доказать. Лишь выразила тоску, предназначавшуюся не ему, а кому-то еще — впрочем, как и сказала. Ну и, да, предложила читать не только законы и богословские трактаты, но и что-то подушевнее. Провела меж ними незримую нить, сплетенную из взаимного уважения. Признала, как достойного благословения в бою. По повисшему молчанию Индржих понял, что никто, кроме него, не разобрал, о чем она говорила, что стих вообще закончился. И молчание следовало прервать. — Аминь, — он приложил сжатый кулак к груди. Элишка, опустив взгляд от неба, одарила милостивой улыбкой, словно говоря «рада, что понравилось». И, прерывая неуверенные хлопки в ладоши со стороны зрителей, продолжила: — За сим я предлагаю провести три боя, до одного удара. И объявляю ваше сражение… — Три? — вмешался Бартош, и настала очередь пани запнуться. — Простите, что перебиваю, однако трех боев, да по одному удару нам едва ли хватит, чтоб размяться. — Так было принято на турнирах, которым я была свидетелем, — сдвинула брови девушка. — Очень лестно возводить наш поединок в ранг турнира, — он говорил с почтением, и все же в голосе слышалась ехидца. — Но у нас ни коней, ни копий, даже мечи — и те деревянные. Благодарю за вступительное слово, но позвольте нам самим определить правила. Долго они собирались собачиться? Индржих с тяжелым вздохом потер переносицу. Ухватил меч покрепче. — Любому бою нужен управитель, дабы он не превратился в хаос, — возразила пани. — Изнутри вы не сможете отследить, кто побеждает. — Нам важна не победа, а приятно провести время и порадовать ваш взор зрелищем искусного боя. Верно я говорю, Индржих? Урядник приблизился в четыре размашистых шага. Бартош едва успел подставить меч под обрушенный сверху удар. Возмущенные окрики раздались из-за ограждения, но Индржиху было на них глубочайше насрать. — Ты биться будешь, — отступил, указывая острием в грудь противника, — или лясы точить? Рыцарь широко ухмыльнулся из-под полей шапеля и обратил меч в сторону соперника. И больше не отводил глаза.

***

Не выходил на ристалище, считай, почти год — во время осады было не до того, зиму провел в седле. И теперь, сошедшись сразу с достойным противником, чувствовал себя как голодный, дорвавшийся до еды. Нестерпимо хотелось проглотить целиком, но знал, что, не разжевав, подавится. Сначала Индржих кружил, осторожничал, нанося удары по ногам и кистям, прикрытым перчатками. Опасался, что, разогнавшись, по привычке загонит деревянное острие в глазницу. Однако Бартош так не церемонился. Он целил хлесткими ударами везде: в ноги, руки, туловище, даже шею. И легко отступал от ответных — в одном дублете двигался быстрее, чем урядник, облаченный в кирасу. Осознав это, Индржих выбрал другую тактику — он затаился. Встал, следя мечом за противником, оборачиваясь следом. Рыцарь неторопливо кружил, ведя острием вниз, вверх, переходя из одной стойки другую и следя за ответом. Не нанося ударов, они знали, как разовьется бой дальше, просчитывали выпады через стойки как ходы в шахматах. Мысль летела, отбирая и отбрасывая одну стратегию за другой. Но Индржих упустил ее, когда Бартош улыбнулся. Торжествующе и ярко он сверкнул карими глазами и шагнул вперед. Растерявшись всего на мгновение, урядник схлопотал по скуле. Отпрянул, выставил меч, дожидаясь, когда пройдет звон в ушах. Рыцарь остался стоять там, где был, только вытянул шею, наблюдая. Приподнял бровь в вопросительном и малость встревоженном выражении, но по-прежнему улыбаясь. Запоздало, но Индржих пожалел, что не остановил выбор шлема на топфхельме. Насколько проще было бы, не видь он непокрытого забралом лица: живого, открытого, манящего пронзить уколом деревянного лезвия или поцелуем. С усилием переведя взгляд в область груди, урядник зашагал вперед — медленно, неторопливо, заставляя отступать. Коротким взмахом меча остановил отступление в сторону. Вел соперника, словно оленя на охоте, в расставленную ловушку, в угол. Бартош быстро раскусил план и перешел в наступление. На его стороне были длина рук, легкость доспеха и движений. Индржих стоял, удерживая удары и по чуть-чуть тесня. Казалось, еще немного, и сможет зажать в угол, где соперник ни размахнется, ни защитится, как Бартош подступил вплотную и ухватил за запястье, притянув к груди. От удара вышибло дыхание, склоненные шапели лязгнули полями друг о друга. Прежде, чем смог направить меч, рыцарь сделал шаг вбок, закрутив их обоих, и отпустил, оттолкнув прочь. Теперь сам Индржих оказался спиной к углу, а Бартош, вместе с его длинными руками, коварной ухмылкой и угрожающе направленным острием меча — напротив. Невольно хохотнув, Индржих неторопливо двинулся навстречу. Так танцевать он мог хоть вечность.

***

В оружейную Индржих вошел первым. Нижняя рубаха, пропитавшаяся потом, липла к телу, из рукавов и горловины кирасы валил пар, будто от бадьи с кипятком. И ему было хорошо, Господь, как же ему было хорошо. Все тело ныло от ударов, но знал — быстро пройдет, еще до ночи. Побиться всласть без страха за жизнь, в удовольствие от напряжения тела, скорости реакции да мимолетных побед — это было прекрасно. От ристалища доносились голоса: шляхтичи не спешили расходиться, обсуждая прошедший бой. — Так теперь называется «я уже год как на мечах не сражался»? — подтрунивал Бартош, заходя следом и прикрывая дверь. Голоса заглохли, в оружейной совсем смерклось. Слабого света, проникавшего в бойницу, едва хватало, чтобы обрисовать очертания предметов. — Да тебя хоть сегодня на турнир выпускай! — Как и тебя, — хмыкнул Индржих, укладывая деревянный меч на место. По плечу хлопнуло рукоятью, и он уложил на стойку второй клинок. Отметил, что с гарды пропал розовый платок. — Хорошую взбучку мне задал. Страшно подумать, что б было, найдись тут тренировочное копье. — Ты б меня уработал. Я уж забыл, с какого конца его держать. — Что это у тебя с памятью, — Индржих обернулся, ухмыляясь возникшему перед глазами нелепому зрелищу. — Копьем орудовать разучился, ни одного стиха на итальянском не вспомнил. Неужто старость одолела? — Шутишь! Да ты меня ночью разбуди, я от и до Петрарку вспомню, — возмутился рыцарь, укладывая свой шапель на верхнюю полку. — Нет, любовные вирши я пани Маркете читать не буду, она мне и так про Нойметелы расскажет. — Нойметелы? — Индржих дернул за завязки и снял шлем. Закинул следом. — На кой они тебе? — Пан Бейдржих предложил из местной крепости за ними… — Бартош помедлил, взявшись за край капюшона, облепившего голову. Скинул, подобрав слово: — Присмотреть. Но заяц в мешке мне не нужен, вот я пани из Либомышля и хотел поспрашивать. Он зарылся пальцами в волосы и испустил блаженный вздох. Индржих поймал себя на том, что примерз взглядом. Спохватившись, стянул вымокший подшлемник и бросил на полку, к вороху прочей вонючей стегани. Бартош тем временем продолжал говорить, скребя под слежавшимися прядями: — Сегодня не успелось, но ничего, на службу в Пасху приглашу, там выспрошу. Как и думал, стал свидетелем затейливой игры. Им обоим — и пани, и рыцарю, — было, чем обменяться. В то время как женщина могла дать сведения, мужчина со всей присущей учтивостью ее развлекал. Вряд ли бы пани увязалась следом на ярмарку, будь в замке интереснее. — Значит, ее бы ты на службу пригласил, — протянул урядник, перепоясываясь оставленным поясом. Мельком сжал кошель, проверяя. На месте. — А меня? — В паломничество, — Бартош приглаживал волосы, обратившиеся в настоящее воронье гнездо. — Куда-нибудь подальше, подольше и вдвоем. Как же изящно переходил от темы к теме. Только что повествовал, как наконец обретет свой угол — где, помнится, планировал греховодничать, — и вот уже хитро поблескивал глазами из-под неряшливо уложенных волос. Индржих подшагнул ближе и сбросил перчатки, сунул их за пояс. Что ж, сегодня он тоже мог попробовать ответить. — Чем тебе не угодило ристалище? — протянул руки и провел пальцами вдоль висков, заправляя пряди за уши. От того, как склонили голову навстречу, принимая прикосновение, пролилось теплом в груди. Задержав ладони на плечах, добавил: — Или постель? Пусть не умел орудовать словами так же ловко, но мог попытаться. И, кажется, успешно: смягчившееся лицо озарило улыбкой. — Ты станешь там Петрарку слушать? — от него словно исходила тишина, смешавшаяся со сладковатым запахом, пробившимся через холодную духоту и полумрак оружейной. В этой тишине согревало голосом: — Берегись, это надолго. Значит, Бартош выбирал очаровывать любовными виршами не знающую итальянский пани, а его, кто едва ли пару слов бы в них разобрал. Что ж, у него получалось. Больше всего сейчас Индржих хотел узнать вкус улыбки, которая отвлекала его весь бой. Так что он вытянулся чуть вперед, чтобы коснуться. Каждый раз вкус самую малость отличался, и сегодня он оказался сухим, солоноватым. Но не менялось одно — с какой легкостью откликались. Как совпадала неровность губ с его собственными, как грело дыхание и касались кожи волосы. Касания переливались из одно в другое подобно каплям стекающего меда. В них увязали и стихали мысли, оставляя лишь ощущения. Тепло, исходящее от чужого тела. Шершавое сукно шаперона под ладонью, сменившееся гладкостью, прохладой шелка. Нежная щекотка языка, скользнувшая по губе. Чем глубже тонул в поцелуе, тем крепче стискивал объятье. Хотелось ощутить ближе, еще ближе. Прикосновение к затылку дало мимолетное облегчение — или усилило головокружение, не отличить, — но оно раздвоилось и перелегло на плечи. Сначала губы оставило тепло, затем — дыхание. — Два дня назад пан Гинек останавливался в Жебраке с друзьями, — чужие ладони осторожно, но настойчиво надавили, отстраняя. — И уехал дальше, в Тмань. Между ними снова пролегла пустота. — Что? — Индржих вцепился в чужие предплечья, не давая отдалиться окончательно. — К чему ты об этом говоришь? — Если сейчас выедешь, успеешь посветлу, — терпеливое пояснение ранило глубже кинжала. Бартош держался очень прямо, так, что дотянуться до его лица не вышло бы. — Мне тоже пора ехать, я обещал вернуть пани Элишку до заката. Индржих почувствовал себя словно пес, перед которым поставили миску с мясом, а затем погнали прочь. Ослабив хватку, склонился вперед и уткнулся лицом в плечо, укрытое шершавым сукном шаперона. — Не хочу. Он только смог забыть, хоть на миг, что эта близость не будет длиться вечно. За ее время смолкла тоска, неотступно ютившаяся в сердце. И накатила с новой силой от мысли, что присутствие — осязаемая крепость плеча подо лбом, прохлада шелка и горечь пота в знакомом сладком запахе, который хотелось вдыхать и вдыхать, — исчезнет. До боли не хотелось отпускать. Не сейчас, когда на языке еще таял чужой вкус. — Я тоже, — чуть слышно раздалось над ухом. Его не обняли в ответ, лишь легонько хлопнули по локтю. — Но мы и так задержались. Пора идти. Почему мир не мог остановить свой бег хотя бы на день? Да что на день, на час! Индржих зажмурился что есть силы и стиснул зубы. А потом вдруг понял. — Я поеду в Жебрак, — урядник отпустил руки и шагнул назад. — Коня оставил в Рпетах, так что езжайте вперед. Да, мир мог остановиться. Никто не рассчитывал, что Гинека найдут быстро. И пусть он явится в Тмань сегодня, все равно никто не выедет в Карлштейн ночью. — Но ты ведь… Тебя же за паничем послали? — Ночь перетопчутся. Сегодня я приду к тебе в покои. Кажется, впервые видел, чтобы Бартош лишался дара речи. Он стоял, растирая предплечья. Губы вроде бы подергивало улыбкой, но высоко вздернутые брови и взгляд, хватающийся то за одно, то за другое, выдавали оторопь. Неужто неверно что-то понял? Вроде все жесты до того, как легко сближался и заигрывал, говорили о желании. Что хотел провести ночь наедине, и отнюдь не за декламацией стихов. Скользким холодком юркнуло воспоминание, как его отправили прочь после пиршества по окончанию осады. Не вернулись из Пршибрама в рождественскую ночь. А теперь, за миг до поцелуя, отгораживались работой, словно стеной. Ему почудилось, или Бартош и впрямь увиливал? — Ты не хочешь? — прозвучало резко. Но желал понять. Услышать ответ, прямой и четкий. Сдвинулись брови и дернулась верхняя губа, но почти сразу Бартош закрыл глаза и сделал глубокий, медленный вдох. На выдохе носом он открыл глаза, и мешанина чувств, до того терзавшая лицо — растерянность, возмущение, неверие, — пропала. Он снова смотрел прямо. Улыбнувшись, спокойно произнес: — Я скажу подготовить для тебя купальню. Ногти можешь не стричь. Пока Индржих моргал, пытаясь понять, к чему сказано последнее, Бартош снял звякнувший пояс с мечом со стойки и в пару шагов преодолел расстояние до двери. Отворив ее, впустил в затхлость оружейной зимний холод, тусклый свет и голос юной пани, звавшей поторопиться.